Нас Трое

      Решилась навестить Азалию Шестая только на следующий день. Но она волновалась, пока добиралась до слишком хорошо знакомой каюты, потому что ей нужно было поговорить о скором расставании. День прибытия приближается, наступая на пятки, и от этого становилось только тяжелее, а беспокойство затянулось тугим узлом где-то в груди.       Она просто поставит её перед фактом. Никаких исключений и уговоров не будет. Никто не будет искать компромисс. Это просто невозможно, и она с самого начала приняла решение бежать с корабля сразу же, как увидит землю. А это будет совсем скоро.       Но как же, блин, тяжело.       Она даже не здоровается, когда выглядывает из вентиляции, привлекая скрипом крышки внимание азиатки. Та слабо улыбается, зная, что прийти могла только Шестая, и ждёт, пока девочка окажется на своём привычном месте — на столе, на самом краю, свесив тонкие ноги, сплошь покрытые старыми синяками. — Привет. Вчера ты что-то не приходила, — заметила женщина.       Не сразу Шестая замечает, что в каюте так же находился и Майк. Он кивает вместо приветствия, а она никак не реагирует, потому что собирается с силами, чтобы сказать очень короткую, но необходимую фразу. И, наконец, она открывает рот, сквозь зубы выдавив всё, что так боялась сказать. — Я не останусь.       Договорив, она поднимает взгляд на Азалию. Та в недоумении изогнула брови, не совсем понимая, к чему это было. — Что? — спрашивает она.       Шестая пожимает плечами, но не ей, а самой себе. А что она имела в виду? Ни привет, ни пока, а так, сходу, сразу же, как увидела. Вот не останусь я с тобой, и делай теперь с этим всё, что хочешь. Моё дело — сказать, а мозгуй уже сама. — Как только корабль прибудет, мы уйдём. И я тоже, — объяснила она.       Вот, теперь понятнее.       Только вот Азалии это совсем не нравится. Недоумение сменяется недовольством; что это вообще значит? Ребёнок заявляет ей, что уйдёт сразу же, как корабль пришвартуется, а она должна на это что, обрадоваться, возгордиться? Нет. Девятилетняя девочка ещё не может принимать такие решения. Она ребёнок. Маленький перепуганный ребёнок, с которым должны работать психологи, притом очень долгое время, чтобы она вернулась в социум без каких-либо последствий. Да и не только она… её друзья тоже ещё слишком малы, чтобы самостоятельно распоряжаться своей судьбой. Они же все просто погибнут, если останутся одни.       Нет. Нет, нет и нет. — Вы же ещё совсем дети. Вас нельзя никуда отпускать двоих, — возразила она.       Майк неодобрительно покачал головой. Вот те на. Он-то думал, что Шестая как-то помягче начнёт этот разговор, а не рубанёт с плеча. Хотя на что он надеялся и чего ожидал от маленькой дикарки? — Мы справимся, — настаивала на своём девочка. — До этого справлялись. Сейчас не изменится ровным счётом ничего.       Азалия ни разу с этим не согласна. То, что у них получилось выжить — не норма, а чудо, потому что это в первую очередь дети. Травмированные, одичавшие дети, с которыми нужно работать. Нужно заботиться о них, любить и оберегать, а не позволять и дальше играть во взрослых. Не надо выживать, нужно жить.       Хватит. — Это потому, что вы так привыкли, но это не значит, что так нормально. У вас у всех есть право на нормальную жизнь, но вы принимаете за норму совсем не те вещи.       Шестая начинает злиться. Она что, думает, что они такие слабые? Что она ни на что не способна? Да она может такое, что не каждый взрослый себе позволить сможет! И… и Моно… Моно-то ещё больше может! Она просто ничего не знает, поэтому и думает, что они ни на что не способны. А они справятся, они не пропадут. Она и одна может выжить, а вместе с Моно и Седьмым так тем более! — Но мы справлялись! — воскликнула она, чуть повысив голос. — И тогда, и сейчас! Ничего не изменится! — Вы — дети, вы не можете принимать такие решения.       Азалия не повышала голос. Шестая хотела, чтобы её слова не просто услышали, но ещё и поняли, и поэтому говорила громче. Женщина же становилась твёрже и строже, как и полагается примерному родителю. Никаких упрёков, а только констатация фактов. Они — дети, тем более маленькие. Им ещё рано принимать решения о своём будущем. За них это должны делать взрослые, которые должны за них отвечать, но, судя по всему, они либо сиротки, либо похищены. Все. — Ещё как можем! Мы отлично справлялись без чьей-либо помощи! — злится девочка. — Пока у нас есть мы, всё с нами будет хорошо!       Но Азалия попросту не воспринимает это как аргумент, повторяя свои слова. — Вы — дети. Этого недостаточно, чтобы выжить.       Недостаточно?! — Да?! Ты так думаешь?! — Шестая встаёт, мгновенно закипая. Она хотела поговорить нормально, но её попросту не слышат. Взрослые всегда делают именно так: они не замечают того, что говорят дети, замылив глаза своим богатым жизненным опытом. А то, что у кого-то другой взгляд на ту же вещь — это никого не волнует. И Шестую это вымораживает, потому что это происходило с ней не один раз. — Когда меня похитил Охотник и хотел выпотрошить, чтобы сделать себе куклу, меня спас Моно, а не взрослый! Это он — Первый, кому я доверилась! Это с ним мы его застрелили! Это он меня спасал, у него хватило сил для этого даже несмотря на то, что ему только десять лет! И Седьмой тоже справлялся на Чреве, даже когда ещё был один! Он сам вышел из Глубин, а потом ещё и Моно за собой выволок И я… я тоже не немощная слабачка. Когда все эти полудурки, которых вы туда свозите, за мной гнались, я же смогла убежать! И ничего со мной не случилось, хотя я была одна и мне никто не помогал!       Майк взволнованно переводит взгляд на Азалию, которая пыталась осознать всё услышанное. О том, что прошлое девочки совсем непростое, они оба догадывались просто глядя на то, как она ходит, как прячет лицо и как не любит, когда у кого-то из них руки не на виду. Но всё оказалось даже ещё хуже.       Похищение неким Охотником, ещё и с конкретной целью, о которой она знала. И, получается, тот мальчик, который был с ней так груб, на самом деле был её спасителем, и они вдвоём смогли отбиться от этого самого Охотника. Но, судя по всему, Охотник — человек, проживавший явно не на Чреве. А как они там оказались — большая загадка, и вряд ли Шестая когда-нибудь об этом расскажет.       Седьмой же появился из каких-то Глубин… то есть, они вряд ли были вместе с самого начала. Тем не менее, мальчик с пакетом на голове относился к Шестой практически враждебно, зато был абсолютно дружелюбен с Седьмым. Что происходит ещё и между этими детьми? Да, они явно помирились, но до этого точно из-за чего-то сильно поругались. — В том-то и дело, что ничего такого не было бы, если бы у каждого из вас были нормальные родители, — решив потом переваривать всю эту информацию, вернулась к изначальной теме Азалия. — Тогда вам не пришлось бы по всему миру скитаться в поисках какой-то свободы.       Родители? Родители?! Шестая готова душу продать, чтобы забыть всё, что связывало её с её родителями, а у Моно их вообще убили. Хорошо, если у Беглеца семья была нормальная. Взрослые, а в частности родители, уничтожают своих детей больше, чем на это способны сами дети. Уж она-то готова за эту свою истину даже драться, потому что она была искалечена всю свою осознанную жизнь. Она родилась в кошмаре, и в кошмаре, наверное, умрёт.       Но стоило ей только подумать о том, чтобы рассказать об этом горьком опыте, как её перебивает Майк, решив немного снизить градус ссоры. — Азалия, тише, — мягко обратился он к женщине. — Ты не понимаешь. Они маленькие, но не немощные. Уже соображают, что делают и как им поступать. Тем более, это только вопрос этики, а в остальном они уже умеют всё, что им нужно уметь, чтобы справиться. Другой вопрос — кем они вырастут. В том, что они вырастут, я не сомневаюсь. — Что? Ты себя вообще слышишь?!       Вот повышать голос на Майка она не боится. Её отношение к детям и ко взрослым сильно разнилось; она не была особо вспыльчивой, но в случае чего умела закрыть рот другому человеку. И как бы хорошо она не относилась к Майку, сейчас она готова была его разорвать на части. — Ты сейчас готов добровольно отправить детей бродяжничать, потому что они к этому привыкли?! И ты это ребёнку доказываешь?! — Но это нормальное место, блин! Оно заселено, тут нет никаких дремучих лесов, чтобы заблудиться и потеряться, ничего опасного здесь тоже нет! Они не пропадут и не потеряются! — Им нужно быть со взрослыми! Им нужен опекун!       Шестая на мгновение задумывается над словами Майка. Он-то верит, что они со всем справятся, но в то же самое время он дал ей пищу для размышлений. Кем они вырастут… В голове сразу всплывает Моно, который и так уже слишком сильно не в себе, и это вызывает у неё беспокойство. Она не может гарантировать, что будет замечательной подругой, которая исцелит его, но рядом же Седьмой. Он знает, что делать, чтобы Моно не слетел с катушек окончательно. И всё же…       Сила Тощего. Она будет расти вместе с Моно. Прямо внутри него.       Справятся ли они с Седьмым с этой проблемой? Когда Моно начнёт расти, он станет превращаться в Тощего. Такова его судьба. Она не фаталист, но когда Тощий брал её в свои руки, она чувствовала, что они с Моно как-то связаны. Очень сильно, очень крепко, невероятно.       Но ладно. Над этим она подумает ночью, если мальчики мешать не будут. — Нам никто не нужен, — возвращается к разговору девочка. — Азалия, они справятся- — Нечего поддакивать ей! Она — ребёнок, и ничего не понимает, а ты только хуже делаешь. Дай нам поговорить наедине.       И, чёрт, это был первый раз, когда Шестая видела, что Майк действительно с чем-то не согласен настолько, что его это не просто злит, а бесит. — Боже, как скажешь! — взмахнув руками, соглашается он, покидая каюту.       Майк выходит раздражённый, но понимающий, что Шестая даже под напором Азалии не сдастся. У этого ребёнка непростая жизнь и сложное детство, явно несчастливое. Похищение, убийство взрослого человека — и ведь, судя по её словам, к этому был причастен Моно, тоже ребёнок, — а затем от чего-то ещё её постоянно спасал её маленький друг. Разумеется, пройдя через всё это, она не обрастёт доверием ко взрослым за какой-то месяц. И да, со стороны морали и этики, недопустимо отпускать ребёнка в самостоятельную жизнь, когда ему не то чтобы до совершеннолетия жить да жить, а даже до банального отрочества ещё дотянуться предстоит.       Но это — не совсем обычные дети. Шестая умная и сильная, и ей будет лучше на свободе, даже если это подразумевает собой бродяжничество. Если же насильно запихнуть её в интернат, то она там и останется. Повезёт, если найдётся семья, готовая вынести её тяжёлый характер. А если Азалия и претендует на роль её матери…       Что ж, нужно смотреть правде в глаза. Она с такой должностью постоянно в разъездах, а брать с собой ребёнка на каждый круиз недопустимо. Если хочешь ввести ребёнка в социум, нужно этому социуму идти навстречу: обеспечить работу с психологами, устроить в школу, поскольку возраст уже обязывает получать образование, и при всём этом воспитывать, быть рядом и помогать ей выбраться из ямы дикарства.       Но Азалии придётся изменить собственную жизнь ради этого. Он не сомневается, что она бросит работу, да вот только… куда она пойдёт потом? Она всю жизнь только этим и занималась. Мужа нет — разведены, — а за девочкой нужно присматривать. Да и не разнимать же их троих. Нельзя выбрать любимчика из семьи и забрать его себе, а эти трое друг для друга именно семья. Ругаются, ссорятся, грубят, но всё равно вместе, потому что доверяют только друг другу.       И никакие мечты не разобьют реальность, как бы сильно ты не старался.       Азалия необъективна.       Он ещё не успевает отойти от двери, как замечает слишком хорошо знакомую фигуру. Виола впервые попадается ему на глаза за всё прошедшее время — она старалась никак ни с кем не взаимодействовать, тихо переживая свою трагедию. И вот, наконец-то придя в себя, девушка решает начать с малого, чтобы вернуться в строй: например, помириться со всеми, с кем успела за это время поругаться. Начать она решила с Азалии, перед которой была виновата больше всего, но стоило ей поднять взгляд, как она заметила парня, из-за которого всё и началось.       Её головная боль. Майк. — О, а вот и ты, — хитро выдаёт она вместо приветствия. Он смотрит на неё, не зная, как себя вести. Всё ещё слегка раздражённый упрямством Азалии, он старался держать лицо, чтобы не срываться на не виноватой в конфликте девушке. — Здравствуйте.       Она хмыкает. — Уже можно на ты, — оповестила она, склонив голову набок. — Ты ведь у нас больше не бортпроводник. — Ага.       Неловкое молчание. Обычно Майк более неловкий и общительный, а сейчас казался совершенно другим человеком. Многое изменилось. Изменился и он: избавился от формы, стал чуть серьёзнее, уже не мешается под ногами от незнания, чем себя занять.       Ему больше идёт этот его неряшливый образ: огромная клетчатая рубашка, порванные на коленях джинсы, и, разумеется, этот неясный расслабленный взгляд. И вечно ссутуленные плечи, господи. Полная противоположность ледяного совершенства. — Мне тут одна птичка напела, что ты за меня вступился, — когда молчание уже начало действовать на нервы, заговорила девушка. Майк растерянно кивнул. — Ох, да… — неловко согласился он.       Конечно, Крис рассказал ей об этом. И, по правде говоря, она была этому удивлена. То есть, она обошлась с ним не слишком красиво и хорошо, но, тем не менее, он — ещё совсем юнга, если допустимо так выразиться, — пошёл наперекор слову капитана, чтобы вступиться за девушку, которая действительно совершила непоправимую ошибку. И это дорогого стоит, потому что она не смогла бы так. Она бы промолчала, затаив обиду, а он будто бы и обижаться не умел.       К слову, Майк, понимая, что Азалия и Шестая в данный момент могут быть слишком увлечены беседой друг с другом, чтобы задуматься о безопасности, решает хоть как-то подать сигнал, чтобы они заметили присутствие Виолы — ещё не убрав руку с ручки, он нажимает на неё, а потом резко отпускает. Со стороны кажется, что это сделано случайно, но ему было необходимо сделать это как можно громче, чтобы привлечь внимание этих двоих к возможной опасности. — Извини за тот случай. Я просто была на нервах. Вот и слетела с катушек, — продолжила блондинка.       Он снова кивает. — Всё в порядке. Я не злюсь. — Не сомневаюсь, — беспечно отвечает девушка. — А если всё-таки злишься, я смогу извиниться ещё раз по прибытию.       Интересно. Майк не совсем понимает, на что намекает девушка, да и предположить что-то не то себе не позволяет — для него она до сих пор старшая по званию, и даже если ему разрешили обращаться к ней на ты, он чувствовал себя несколько неловко. Однако познакомиться с кем-то лишним не будет, да и после прибытия все действительно станут равными друг другу. Не будет разделений на звания, на должности и всё прочее. Они будут уже обычными людьми. Он — простым молодым парнем, она — эффектной блондинкой. — Что? — Говорю, компенсирую моральный ущерб хорошей компанией. Может быть. Что думаешь?       Это что, предложение сходить на свидание? Он едва сдерживается от улыбки, потому что догадки кажутся ему абсурдными и смешными. Ну надо оно ей, такой идеальной Виоле, бороться за его расположение? Он же совершенно обычный парень, ничем не выделяющийся из серой толпы. Не идеальный, не эффектный, да даже не взрослый до конца, по правде говоря.       Это забавно. Действительно забавно, что из всех, на ком она уже успела сорваться, именно он — причина всех её проблем и первая оплошность за долгое время, — вызвал у неё хоть какой-то интерес. Абсолютно противоположный ей человек, для которого совершенство это аномалия, а не обычное дело. — Вы со мной флиртуете? — напрямую спрашивает он, уже ожидая услышать поток ругательств. Но она только хитро улыбается, пожав плечами. — Вообще-то да, — таков был её ответ. — А-а… — не ожидая подтверждения собственных догадок, протянул он. Ну, что тут сказать… неплохо. Виола пусть и обладала непростым характером, но это ведь, наверное, лишь потому, что здесь она работает каждую секунду своей жизни. Возможно, когда ей не нужно придерживаться своего совершенного образа, она совсем другая? Всё ведь может быть. — Ох. Понятно. Хорошо. Почему бы и нет?       И когда он соглашается, она снова улыбается, и он даже слышит это. Пусть её уверенность в себе немного пострадала после совершенной ошибки, она всё равно не сомневалась, что он не откажет ей в таком предложении. Ещё бы. Дурак что ли, чтобы даже думать, стоит ли оно того? — Славно, — заключила она. — А теперь, если не возражаешь, мне нужно поговорить и с Азалией. — Хорошо.       Майк надеется, что Шестая к этому моменту уже ушла. Сам парень решает выйти на главную палубу, напоследок обернувшись, чтобы ещё раз глянуть на Виолу. Просто чтобы убедиться, что она не увидела Шестую. Но девушка принимает это на свой счёт, обернувшись в ответ на него. Он стушевался, отворачиваясь, а она, довольная собой, открывает дверь и заходит, обнаруживая в каюте только раздражённую Азалию.       Шестая уже успела спрятаться.       С Азалией Виола тоже не пересекалась и не разговаривала. Просто было и стыдно, и страшно, а теперь, приведя нервы в порядок, наконец-то хватило смелости и сил извиниться за всё, что она наговорила именно ей. Сорваться на Майке или штурманах — это одно дело, а обвинить потерявшую ребёнка мать в воровстве вымышленных детей — совершенно другое. Это было чудовищно с её стороны хотя бы потому, что она обо всём знала. И всё равно так поступила. — Ну здравствуй, подруга, — начала она тяжело. — Надо бы уже извиниться.       Азалия, встретившись с ней взглядом, даже не разозлилась. Сейчас её беспокоила судьба Шестой, а не взаимоотношения с этой девушкой, поэтому её не сильно беспокоила тема их разговора. — Надо бы, — соглашается, повернувшись к ней лицом.       Виола поправляет волосы, убирая спадающие на лицо пряди за уши. — Прости за то, что я тогда со зла наговорила, — со вздохом проговорила она. Извиняться тяжело. Признавать свои ошибки — ещё тяжелее. — Я была на нервах. Померещилось странное, вот и сорвалась. Впервые ошиблась; тяжело было это принять…       Оно и понятно — до этого с ней такого не происходило ровно столько, сколько её знает Азалия. А она знает её практически с самого начала карьеры блондинки в этой области. — Ладно. Я уже давно тебя простила. — Славненько, — Виола вмиг расслабилась, понимая, что её сейчас не обманывают. Азалия-то относится к такому серьёзно, врать не станет, чтобы избежать неприятного разговора. Не понравится что-то — выгонит. Так она тогда и поступила. Однако уточнить-то всё равно надо. — Никаких обид?       Азиатка кивает, даже чуть улыбнувшись, чтобы подтвердить собственные слова. — Я не держу на тебя зла, — уверила она её. — Я рада.       Женщина не сомневается. Всё-таки, Виола не часто извиняется за то, что сорвалась на ком-то. Видимо, начала учиться принимать свои ошибки и бороться с этим. Ей будет тяжело с этим свыкнуться, но теперь, когда её спустили с небес на землю, ей придётся научиться быть обычным человеком, а не совершенством, о каком только мечтать можно. И извиниться — это уже сделать хоть что-то, чтобы дать другим понять, что она осознала свою ошибку и приняла её.       Она ошиблась. И теперь, вместо того, чтобы срываться и злиться из-за этого, она просто пытается эту самую ошибку исправить.       Молодец.

***

      Шестая приходит к себе в твиндек недовольная и сердитая. Поговорить с Азалией было просто невозможно — она отказывалась понимать и принимать её точку зрения. Это напоминало один из разговоров с психологом в приюте, когда ещё совсем маленькая Шестая пыталась сообщить о своих тяжёлых взаимоотношениях с другими детьми, а ей говорили, что это она ничего не понимает. Вот они, взрослые, всё видят и замечают, а глупая маленькая девочка попросту не понимает эту жизнь. И понять не может в силу своего возраста.       Это Шестая ненавидела всей своей душой.       Оказавшись в убежище, она заметно злится, всё ещё не отойдя от неприятной беседы. Замечая напряжение девочки, Седьмой вспоминает про их разговор о разлуке с Азалией, и понимает, что это как-то связано. — Как всё прошло? — спрашивает он. Моно, не понимающий, о чём идёт речь, с интересом поворачивается к девочке в дождевике. — Да никак! — взмахнув руками, воскликнула она. — Она не хочет меня слушать. Говорит, что я ничего не понимаю. — Плохо, — признаёт мальчик. Шестая идёт к ним с Моно, присев рядом, и сердито упирается руками в пол. — Но ты хотя бы сказала, что уйдёшь?       Она фыркнула. — Конечно! Она этому очень не обрадовалась, — сделав акцент на «очень», ответила она. — Ясно…       Моно более-менее понял, что же всё-таки произошло. Возможно, говорили они тогда, когда он уснул на коленях Беглеца, и речь шла именно о необходимости бросить удобных взрослых ради собственной жизни. Он относился к ним весьма посредственно: конечно, спасибо тому странном парню за помощь с кандалами, но не более того. Отдавать за связь с ним жизнь он не намерен, и Шестая, если не дура, тоже так поступит. — Тогда и не пытайся с ней договориться, — посоветовал Моно. — Мало ли это просто притворство или заговор. Тогда можно будет ждать от них всё, что угодно. А ставить на кон свою жизнь ради взрослого глупо.       Он не доверял старшим. Слишком много зла исходит от тех, кто знает больше детей. То, что они не искажены, не значит, что они добрые и хорошие. Задумать зло можно и без влияния сигнала. Так что взрослым стоит притвориться хорошими, помогать, располагать к себе, чтобы втереться в доверие, а потом выкрасть и сделать что-то плохое. Моно только такое и предполагал, не допуская ни одной хорошей мысли.       И Шестая, так же ожидающая только плохое, борется с тем, чтобы поспорить на этот счёт. Но решает тихо согласиться с Моно, чтобы избежать конфликта и возможного навязывания своей точки зрения. — Да, наверное, — кивает она, напряжённо опустив плечи. — Не наверное, а так и есть.       После этого они какое-то время молчат, задумавшись о своём. Шестая пыталась успокоиться, Седьмой же снова перевёл взгляд на Моно, который призадумался о том, как им поступать по прибытию. Если уже Шестая принялась прощаться со взрослыми, с которыми подружилась, то пора бы и им задуматься о том, как лучше действовать. Осталось совсем чуть-чуть — и они уже доберутся до пункта назначения. Совсем немного.       Они почти прошли этот путь. Почти. Осталось совсем немного. — Тогда, думаю, нам будет лучше бежать сразу же, как появится земля. Это будет очень скоро, — озвучил свою мысль мальчик.       Шестая подключается к обсуждению. — Да. Пара дней осталась, — напомнила она.       Моно ещё пару секунд помолчал, прежде чем продолжить. — Мы выйдем ближе к утру, когда ещё будет темно. И как только корабль приблизится к порту, сбежим. Главное, чтобы там никого не было. Хотя… это не проблема.       Седьмой, вспоминая тот последний зал с гостями, встревоженно заёрзал. — Моно, не надо, — попросил он тихо.       Пятый усмехнулся. Волнуется. Какой славный добрый мальчик. — Я никому не наврежу. Я имел в виду, что порт никогда не бывает пустым, — объяснил он. — Там есть, где спрятаться. — Хорошо, — успокоился Беглец. — Тогда решено, — заключил мальчик с пакетом на голове. — Уходим под утро и ждём, пока не появится земля. — Именно так, — согласилась Шестая.       Седьмой воодушевлённо кивает, чувствуя, как сердце забилось быстрее от нетерпения. Они уже почти там, в Большом Мире, который он совсем не помнит. И совсем скоро он увидит всё, о чём даже мечтать не мог, пока поднимался из Глубин на свободу.       Совсем скоро. Следующей ночью.