Я не хочу улетать без тебя

Елена ощущает, как прохлада ночи касается её спины. В воздухе пахнет начинающимся дождем. Она голову запрокидывает, вглядываясь в затянутое тучами черное полотно неба. В трейлере горит слабый свет... Она приказывает себе бороться с детскими страхами. Красная комната выжигает любую фобию: темнота, грязь, кровь, смерть, десятки изрезанных вдоль и поперек девочек. Она неуязвима. Елена считает себя глупой, как и свое желание бороться с прошлым. Она видит сквозь время себя, идущую по дороге, — кровь хлещет из плеча, просунь палец — и тот выйдет с обратной стороны, так по крайней мере ощущается. Очередная операция недалеко от Стамбула. Гроза в небе заставляет её упасть на сырую землю, отстегивая тугую жилетку. Патроны теряются в грязи и сверкают под небесные раскаты. Трясет головой, собираясь прогнать наваждение, потому что незачем, потому что она здесь, в этом трейлере в Норвегии, с Наташей... Небо разрезает полоса молнии, неожиданно и внезапно, словно и она тоже прошла школу Черных вдов. Гроза. Елена сжимается в ночи, кутаясь в плед. Шезлонг холодит кожу. Фанни высовывает пасть из тепла трейлера. Глядит на Елену угольками глаз. — Правило девяносто первое, — она шепчет, глядя прямо в небо, — если чего-то боишься, смотри... Гроза стрекочет с удвоенной силой, наполняя воздух влагой. Елена вспоминает Огайо. Она хочет прогнать всех своих демонов раз и навсегда... — Помнишь, в детстве я боялась грозы? Пугалась её всякий раз. В Огайо их было особенно много, — из-за жара Елена не может уснуть и мелет всякую чушь, что придет в голову. Хрипит, как девяностолетний дед с раком горла. Наташа слушает, потому что ничего другого не остается. — Удивлена, что ты вообще что-то помнишь, кроме своей детской любви к макаронам, — Наташа переворачивает полотенце. Елена пылает, как проснувшийся вулкан. Сестра цокает или стонет, не понятно. Ей хреново как никогда. — Помню, как визжала всякий раз из-за этой чертовой херни в небе, — Елена дергает рукой, имитируя природное явление. Наташа пожимает плечами. — Не помню, ты все время проводила на улице, кажется... даже в грозу... Нет? — Наташа не хочет думать о том времени, в котором нейроны её головного мозга были еще не тронуты хирургическим скальпелем. Елена хочет ударить Наташу коленом в бок, но та лежит справа от неё, а нога послушно пинает пустоту слева. Головная боль усиливается. — Я вас ненавижу! — А по-моему наоборот, — Наташа смеется, обмакивая ладонь в холодной воде и прикладывая к пылающим щекам. — Я помню, как калитка во внутренний двор захлопнулась, а потом резко пошел дождь. В небе словно змеи танцевали. Я кричала, но в доме, видно, была звукоизоляция, типа того... — Наташа видит, как слезы катятся из глаз Елены, превращаясь в нескончаемый поток. — И это страшнее всего, когда ты ребенок! Я тогда впервые, наверное, на миг поняла, что мы ненастоящие... И весь мир вокруг картонный, специальный... У Елены приступ. Она задыхается. Но и касаться её сейчас опасно. Поэтому Наташа ждет, когда из неё выйдет вся боль. Они обе тогда пострадали. На улице резко тормозит машина, отчего Наташа вздрагивает, а Елена, закрывая лицо руками, вскрикивает. Ей этот звук напоминает её собственный крик в ночи дождливой недели в Огайо. Наташа поднимается, прокрадываясь к окну, отодвигает занавеску одним пальцем. Звуки замирают в вакууме отеля. — Отбой, какому-то придурку нужно тормозную колодку заменить, — Наташа облегченно сутулится, возвращаясь к стонущей от жара Елене. Падает рядом, укладывая ладонь на горячий живот. Пахнет кофе из автомата. Такую Елену, разбитую и уязвимую, думает Наташа, не видел никто. Она хочет казаться крутой и самостоятельной, но она прошла через ад, и тот её сломал. И теперь она рассыпается, едва к её ранам прикоснулись... Она не Наташа, и боль её не закаляет, а убивает... Как гроза молодое дерево... — А ты помнишь, в ту ночь мама Мелина заставила тебя выпить целый бокал воды, чтобы твоя икота прошла, — Наташа ведет кончиками пальцев от линии белья, низа живота к ребрам, создавая почти эфемерную щекотку, — ты тогда здорово испугалась, и вода шла у тебя из носа. Ты вообще часто плакала... В нашу первую встречу впервые за долгое время, здесь, в Будапеште, я подумала, сейчас она заплачет... — А я стала драться, — Елена успокоилась, сверкая последними слезами. — Это всё, что я умела и умею... — Не правда, — шепчет Наташа, опаляя дыханием горячую шею с неровно бьющейся веной, проводит языком, уходя поцелуями к волосам, за ухо, — приятно? У Елены голова пульсирует и без того, а теперь она и вовсе, как в каком-то водовороте. Волнистые из-за кос рыжие волосы Наташи пахнут всё тем же автомобильным цитрусом. А в дыхании так много кофе. Слишком много горечи. Елена думает, что сгорит. Она пугается, когда холодные пальцы Наташи доходят до линии груди и останавливаются, царапая вниз, обратно, по ребрам к тазовым косточкам. Руки Елену не слушаются, поэтому она слушает нежный шепот Наташи у самого уха. Ей кажется, Романофф за всю жизнь столько ни с кем не любезничала. Ей кажется, Наташе самой нужны эти слова и звуки, просто, чтобы успеть... Куда, Елена не знает...Стук сердца плавает где-то в голове. Она не заходит дальше, надавливая поверх белья, и Елене кажется, у неё вырывается плачь, а не стон. — У тебя внутри гроза, а не снаружи, — Наташа прекращает пытку, целуя в щеку. — Помни это, и перестанешь бояться... Елена не плачет, когда в пятый раз небо содрогается у неё над головой. Фанни промокла от носа до холки, но в трейлер не спешит, ловя языком первые капли дождя. Из дома раздается приглушенный непогодой голос Наташи. — Если вы собрались спасти всех насекомых у нас в трейлере, то смею вас огорчить, — предупреждает, повышая тон, — у меня вонючая мазь. Передохните вместе с насекомыми! Внезапно свет гаснет. И Норвегия наваливается на Елену темнотой и громкими взрывами неба. Она трясется, сжимая плед. Гроза давит на её сознание, вновь и вновь проносясь аккордами невеселого прошлого. Она в оцепенении, как тогда, в Стамбуле на сырой земле... Как в Огайо за старой калиткой... — Сегодня ляжем спать раньше, — Наташа скрипит дверью, задевая в темноте вставшую столбом Фанни, — свет вырубило. Повезло с погодой... Елена смотрит на неё, по лицу стекают капли дождя. Отросшие пряди Наташи снова рыжие, и их видать даже в кромешной темноте. Они как костер греют взгляд Елены. Гроза не унимается, пытаясь задеть кошмары прошлого. Гроза живая и подвижная. Она хуже убийцы, потому что не является ею. Елена тоже не убийца, как и Наташа, но что-то сильнее них заставило их души осыпаться огненным дождем. Внезапно гроза Елене становится сестрой... И звук из страшного становится испуганным... Гроза не пугает, а пугается... Небо плачет раз в несколько дней, потому что устает быть добрым... — Торчишь тут уже два часа? Мокрая, как выдра, — Наташа подмигивает в темноте. — Уже не боишься? Елена улыбается в сверкающее небо. — Гроза внутри, а не снаружи... Я помню...