Я не хочу улетать без тебя

— Такого глазомера, как у меня, нет даже у Тони Старка, — Наташа окунает тонкую иглу в бокал, до краев наполненный водкой, — так что перестань дышать, словно рыба на отмели! Елена прикусывает губу, наблюдая как по стеклу бегают закатные блики, проникающие в замутненные трейлерные окна. Она сидит в одном спортивном лифчике, упираясь спиной в стену, — бежать некуда, а давать заднюю Белова не привыкла, да и разве можно испугаться обычного прокола? После всех ненамеренных ранений казалось бы можно и стерпеть одно намеренное... Но игла не профессиональная, а Наташа выпила два стакана перед тем, как налить третий. Елена видит, как её глаза друг друга нахуй посылают, пока игла острием погружается в спирт, и сглатывает горечь слюны. Страх сковывает намертво. Пьяная вдова хуже десяти трезвых... Трезвая Наташа не взяла бы иглу в руки... — Ты уверена, что игла достаточно острая? — звучит, как угроза, и Наташа бросает уничтожающий взгляд. — Острее только жало азиатского шершня, — игла становится в разы больше, увеличиваемая стеклами стакана, — я этой иглой взломала устройство, контролирующее целую сеть ракет Б-61с! Тогда весь, мать его, Рио мог взлететь прямо к рукам Христа Спасителя. Не те вопросы задаешь! Наташа выражается в очень грубой форме... Она в дрова... — Ну извини, гений! — Елена дергает плечом, поджимая ноги. — Выглядит стремно... — Где твой энтузиазм? — Наташа опрокидывает остатки водки на конец бинта. — Снимай тряпку! Вдова делает вдох, так, словно хочет икнуть, шипит, облизывая губу. Елене становится совсем дурно. Наташа напивается раз в сотню лет, и Беловой, конечно, можно позавидовать... В таком состоянии Романофф могла бы отлизать ей раз двести... У Наташи рука дрожит, отчего она и сама усмехается... Но вида профессионального не теряет. — Я тут подумала, может, в другой раз? — смотрит, как капли водки попадают на простынь. — Снимай! — голос у Наташи скрипит, как старая задвижка. — Я зря водки не трачу... Елена набирает в легкие воздуха, словно готовится нырять на глубину двести метров. Лифчик скользит по рукам вверх и падает черным пятном на простынь. Духота трейлера касается нежной кожи — бежевое на белом. Цвет, словно пудрой белой посыпали... Елена старается не загорать на солнце... Ключицы разрезают линию плеч. Глаза у Наташи улетают нахуй, и несколько секунд она не может понять, зачем ей пропитанная водкой тряпка. Она начинает ею обмахиваться... — Pizdets! — Наташа переходит на русский мат, и у Елены предчувствие только одно, и оно очень нехорошее. — Подвинься ко мне... Ты вся трясешься... Елена уверена, что трясется вовсе не она, а Наташин хваленный глазомер. Но в таких ситуациях лучше промолчать и послушно выполнить просьбу... На кону невинность её груди... Влажный бинт холодит кожу, и прикосновение до того неожиданное, что она дергается, наклоняясь назад. Наташа едва не теряет равновесие, проваливаясь в образовавшееся пространство. — Не улетай, ptichka, — бинт смазывает правую грудь, запах водки проникает в легкие. — Я zajebalas' летать, знаешь ли... Елена теперь уверена, что Наташа выпила больше двух стаканов. Или водка со времен Советского Союза... Перцовая... в сорок градусов... Как прыжок с крыла беспилотника в жерло вулкана... Наташа зажимает двумя пальцами сосок, растирая кожу. Зрачки у Елены расширяются. Долго её возбуждать не приходится. Кожа темнеет и становится твердой. Игла медленно вынимается из стакана. Спирт капает на простынь. Запах как в операционной. Елена надеется, что она не окажется в настоящей с капельницей в зубах... Острие тонкой иглы блестит, отражая алый закат, тонкое, как волос. Елена снимает пирсинг с левого уха, вручая Наташе, и замечает, как и её собственные руки трясутся, хотя она и не пила вовсе, увлеченная мыслью о неизбежном. Может, хоть красиво будет... — А кровь? — Елена дергается, когда Наташа подносит иглу. Глаза вдовы в миллиметре от её кожи. — Еще как... — сестра прикусывает кончик языка. — Фонтан крови! Неделю не отмоешься... — Нет! — Елена отползает к стене, обнимая себя руками. — Чем ты потом обрабатывать будешь, водкой? Shas! Я не согласна... Наташа цокает, упираясь ладонями в колени. Сидит, как турецкий мудрец, жуя губы. Думает. — У меня есть йод, неженка, — хлопает рядом с собой, призывая вернуться, — если тебе водка не угодила... Я не поняла, вы там друг другу совсем пирсинг не делали никакой? У вдов новое хобби? Тату? Плетение фенечек? Белова рассматривает ухо Наташи, на котором живого места из-за проколов нет. — Насаживание людей на оголенные провода, — шепчет, послушно придвигаясь обратно. — Я только уши прокалывала, до интима не доходило... — Da nu? — Nu da, — заканчивает Елена. Наташа повторяет неровное скольжение бинта по груди, прежде чем замирает, опаляя дыханием кожу. Конец иглы теперь нежно целует плоть. Это было бы романтично, если бы страх не сковывал нервные окончания. Елена закрывает глаза, сжимая челюсть. Острие проходит насквозь. Ровно, быстро, как колесо, которое Елена проиграла Наташе. Романофф даже пьяная попадает точно в цель... Скулы начинают болеть от напряжения. Елена стонет от резкой боли, пока Наташа ловко вдевает сережку. Раз. Вытаскивает иглу. Два. Зажимает прокол бинтом. — Легче, чем взламывать ракеты НАСА, — Наташа глотает остатки водки, — сложнее, чем пережить укус шершня... Утром я буду об этом жалеть, потому что ты — bestolotsch. Елена пялится на покраснение. Струйка крови ползет от груди к низу живота. — Разбудишь, если станешь умирать, — Наташа натягивает одеяло, параллельно снимая кофту. У Елены слезы стоят в глазах, пока закат не гаснет в ночи. Жар у Елены проходит в пять утра, когда нежно розовый рассвет просачивается через щель в занавеске. Она поднимается на локтях, отбрасывая тряпку. Вытирает влажный лоб. Глаза, наконец, различают цвета и очертания предметов. Щенок свернулся на стуле в пледе, и только мохнатая спина вырисовывается в клубке ткани. Беспроблемная собака, думает Белова, зевая и обводя комнату взглядом, потому что видит её впервые. Она смотрит в бок: Наташа лежит на животе, и рука её покоится у Елены на бедре. — Откуда, черт возьми? — Елена хватает Наташу за запястье. От указательного пальца до середины локтя кровавая полоска, точно кто-то ножом прошелся основательно. Кровь запеклась, свернулась, покрываясь тонкой корочкой, а палец покраснел, как от укуса насекомого. Елена не понимает, как не почувствовала запах крови вчера перед тем, как, наконец, вырубиться. — У тебя жар был, я и забыла про руку, — бормочет разбуженная, а, может, так и не спавшая толком Наташа. — Какой-то урод вчера поджидал меня на выезде с заброшенного футбольного поля, ловкий, suka, оказался, и, до того, как я его грохнула, ввел чип под кожу, знаешь, из тех, что Щ.И.Т. разрабатывал в целях секретного биологического слежения, с регуляцией температуры тела и качества взрыва при необходимости... Вдруг слышала. Короче, этот чип — холостая пуля. Никакой боли, пока не начнешь вытаскивать, — он входит под кожу, петляя между венами, как паук... Пришлось его ловить... До пальца, черт возьми, разрезала... — А если бы не вытащила? — Елена не хочет думать обо всех "если", но такая у них работа. — Ты могла заражение получить... — Нет, чип ползет в одну сторону, то есть его конечная станция — мои пальцы. Либо вытаскивать, как я ножом, либо отрубать пальцы, потому что сложно угадать местонахождение устройства, — Наташа смотрит на сестру, мол, всё же обошлось. — Хочешь обработать? — Наташа, у тебя месиво на руке! Ты издеваешься, это ж больнее, чем пулю в плечо получить... И ты сама себя резала? Больная неуязвимая идиотка! — Елена кричит, и тонкие стены отеля отражают её крик картонным эхо. — И это только полчаса меня рядом не было. Ты могла умереть! Наташа поднимается, усаживаясь на один уровень с сестрой. Касается ладонью её щеки, гладит, как дикое животное. — Во-первых, прекрати орать, тут херовая звукоизоляция, во-вторых, я была в ситуациях и похуже, если ты понимаешь, о чем я, в-третьих, у нас с тобой когда-то был выбор? Это вытекающие последствия наших прошлых поступков, потому что, если не хочешь узнать, что за дверью, замок лучше не дергать, — она убирает руку, поглаживая свежую рану. — А мы много замков взломали... Считай, сестра... Боюсь, цифра тебя напугает... — Нужно обработать, а то превратишься в того мужика, — Елена встает с постели, легкая, как пружина, словно не сгорала в агонии несколькими часами ранее. — Он не кусал меня, ты насмотрелась сериалов! — А ты шуток совсем не понимаешь, — Елена вытаскивает из сумки аптечку: бинты летят на кровать вместе с банкой йода, старой, с пожелтевшей этикеткой. Берет ладонь Наташи, боясь давить на запястье. Рана неровная, потому что Романофф идеальный полевой хирург — она обошла каждую венку, не задев ни одной, но порезы сделала до того глубокие, что Елена удивляется, как рана стянулась без наложения швов. — Какой ужас... Тебя словно хирург поимел... — Нож тупой оказался... — Наташа пожимает плечами, даже не морщась, когда на рану ложится пропитанный йодом бинт. — Это тебе не присинг соска... Елена делает вид, что ей смешно, и слегка дует на кровавую полосу. Елена не может уснуть: лежит на спине, чувствуя адское жжение в районе груди. Правый сосок, а болит так, словно ей кол в сердце загнали. Чешется, хочется провести ножом вдоль... Слезы капают на подушку, щекоча уши. Потолок в ночных бликах. Фанни тихо скулит, ощущая безмолвный плач и едва уловимый стон боли. Елена терпит, потому что, если Наташа узнает, будет дразнить её всю жизнь... Она в конце концов жила с переломами и ножевыми ранениями, а тут такая ерунда, которую она сама же и захотела... — Перестань реветь, — рядом раздается недовольный шепот. — Из меня водка выходит... Ты не даешь поспать... Ну конечно, думает Елена, у Наташи идеальный слух. А реакция так вообще быстрее гамма-излучения. — Я сейчас умру от боли... Ты говорила разбудить, если что, — Елена кладет руку на спину сестры. — Сестренка-а-а... Я умираю... — Мы не сестры, — Наташа дергает плечом. — Отвали, непосильная ноша! Елена затихает, сжимая зубы. Она пыталась. Встает с постели, идет на кухню, включая слабое освещение. На полке должен быть йод. Она боится даже смотреть на прокол, к которому прилип кусок пропитанного водкой бинта. На животе засохла кровь, а грудь покраснела до самой шеи. Может, ей противопоказан пирсинг? — Где чертов йод? — она наклоняется над раковиной от боли, пытаясь отодрать бинт, но тот, как назло, прилип волокнами. — У черта, — Наташа собирает волосы в хвост, трезвая, словно и не пила. Ей хватило всего часа. — А мой йод у меня. Наташа кладет баночку на стол. — Иди сюда, жертва собственных споров, — она садится на стул, подзывая Елену. — Протрезвела? — Я и не была пьяной, так, небольшая разгрузка, — кладет руки по бокам Елены, поглаживая большими пальцами выступающие ребра. — Скажи, какого хрена, я тебе этот бинт прилепила? И ты меня не остановила? Елена смотрит на неё почти с ненавистью. — Я тебя сейчас ударю, и на одного мстителя станет меньше! Наташа хрипло смеется, открывая баночку. Ватный тампон пропитывается ярким бежевым. Наташа резко дергает старый бинт. Елена стонет, сжимая её плечи. Грудь красная, а от соска к животу снова начинает капать кровь. —Тш-ш-ш, — Наташа дует на прокол, промакивая его тампоном. — Это ты еще пирсинг половых губ не делала. У Елены глаза округляются в блюдца. Она даже про боль забывает. — А ты делала!? — Проверяла чувствительность, давно, еще до работы в Щ.И.Т.е... Но для того, кто ползал в Амазонии по-пластунски трое суток, выслеживая секретное хранилище мексиканских группировок, не лучший вариант. Пришлось избавиться... — От половых губ? — Елена уже кричит, ерзая в руках вдовы. — Ты дура? Мы сексом занимались раз сто, — Наташа смотрит сонными глазами на грудь перед собой. — От пирсинга пришлось избавиться... Елена краснеет от этого взгляда. Йод высыхает, мешаясь с кровью. Наташа оттирает остатки всё той же крови новым тампоном. — До утра точно не умрешь, — Наташа встает, собираясь продолжить прерванный сон. — А там не знаю... Елена стоит посреди кухни, рассматривая сверкающую сережку. — Зато красиво...