Я не хочу улетать без тебя

Наташа медленно и неохотно плавала между прилавками в придорожном маркете за полтора километра от отеля, в котором оставила Елену, и поглядывала на встроенный в часы сигнал чуть выше запястья. Никаких вестей. Только тишина, и обещание друга отыскать самолет. Наташе сейчас подошел бы и обычный кукурузник. Ей срочно нужно было в штаты, в башню мстителей, которую она, скрипя зубами, считала домом... На самом деле, о доме она могла только мечтать: однажды это была квартира в Нью-Йорке, пока её не взорвали. Была даже кошка, запрыгивающая к ней через соседей. Никого, кроме неё и этой кошки, но она всё равно радовалась, как маленькая, когда порвала с красным отделом и приблизилась к относительной стабильности. Но где она и где стабильность, ответить не мог никто, даже она сама, потому что теперь у неё нет настоящего дома... Только то, что она привыкла по обстоятельствам называть относительно спокойным местом. Ничего другого, ничего обязывающего... Только Елена, вдруг привязавшая к себе так просто, что теперь она торчит в магазине, пытаясь вспомнить, какой именно Белова просила пудинг, — шоколадный или карамельный? Попроси об этом кто-то другой, его бы уже не было в живых, потому что о таком Черную вдову не просят... Какой пудинг? Она бывшая русская шпионка и нынешняя неконтролируемая сила вечно убегающего агента с умением стрелять точно в цель с расстояния двухсот и более метров, в зависимости от места нахождения этой самой цели, — на шесть часов к югу, например, тогда все четыреста, из новенького огнестрела... Наташа набирает трехзначный код, способный соединить её с Еленой в одно мгновение. Мобильный включен уже сорок две минуты, а значит, через восемнадцать минут она должна вернуться в отель, чтобы уничтожить сигнал и возможность их выследить, если вдруг кто-то уже наблюдает за ними с черты города. Часы бесшумно моргают, раздается гудок, посылающий смс-код, голосовое сообщение, на которое Елена должна ответить. Немедленно. Н_Романофф: какой пудинг? Часы молчат, одну, две, три секунды. Наташа делает контрольную попытку. Н_Романофф: белова, ответь. Секунды тянутся, как липкая патока. Наташа бросает тележку с продуктами, выбегая из магазина. Двери неохотно разъезжаются перед ней, и она едва удерживается, чтобы не пнуть неисправный автомат-замок. Но камеры, камеры... Она ставит галочку, чтобы отключить питание и удалить данные с сервера магазина. Потом. Как только убедится, что Елена достаточно большая девочка и не будет не отвечать Наташе без причины. Н_Романофф: елена, ответь. Н_Романофф: это н. Н_Романофф: я жду. Н_Романофф: и беспокоюсь. Н_Романофф: белова, если умрешь, то точно не от чужой руки. Н_Романофф: ответь, черт возьми. — Маленькая дрянь, — Наташа запрыгивает в машину с фальшивым номером, вскрывает последний датчик слежения на панели, прежде чем колеса выкручивают круг в сторону отеля. Наташа Романофф никогда не просила о доме и, уж тем более, не молилась послать ей сестру. Но там, в отеле, её слабое место, её телефон, её временный дом, её Елена... — Всё еще болит? — Наташа поднимается по лестнице на крышу трейлера, усаживаясь на колючий плед рядом с Еленой. У Беловой глаза дикие из-за второй бессонной ночи подряд. Она ходит по кругу, как солдат-новичок, которого спустили без страховки с погрузчика на высокой скорости. На щеке царапина от комариного укуса. Расчесала, как и линию от шеи до груди. — Если ты про пирсинг, то уже нет, — Наташа видит, Елена лжет. — В целом, у меня болит душа, потому что эти чертовы комары уже съели мое тело. Осталась самая малость — мои попытки не кончить жизнь суицидом. — Не драматизируй, — Наташа вкладывает в руки Елены бокал пятьдесят на пятьдесят с алкоголем и колой. — Индия? — риторический вопрос сам собой слетает с губ Елены. — Если ты там была, — кивает Наташа. — Там насекомые сразу убивают, а здесь, — Елена ставит очередную красную полосу вдоль руки, — жрут живьем несколько дней. Норвегия давит на сознание количеством вспыхнувших звезд. Их миллиард, думает Елена, глотая напиток. Огонь разливается по венам. Была ли Наташа в открытом космосе, на другой планете, видела ли Солнце так близко, что боялась сгореть? Ощущала ли она себя настолько же пустой там, насколько это ощущала Елена, сжимаясь на койке среди других вдов, потерявших любой смысл жизни, кроме того, где они умирают за количество похороненной информации? Звезды теплые и бесконечно далекие: из-за этого неуютно, из-за этого больно, словно тебя предают снова и снова... Словно она вновь в доме под Питером, зажимает руками голову и рыдает трое суток, как будто намеренно пытаясь выйти за пределы своего тела. Она смотрит на Наташу, опирающуюся в согнутые колени, живую и сломанную, собранную и склеенную, готовую пожертвовать своим сном, чтобы обводить кругами каждую клеточку её тела, лишь бы Елена забыла о боли... И пирсинг тут не причем. Боль, проникнувшая куда глубже обычного прокола, теперь с ней постоянно... Боль потери... — О чем думаешь? — голос Елены тихий и взрослый, осторожный, какой-то потусторонний. — Думаю, как так получилось, что я сижу здесь и не пытаюсь убежать, почему эта дыра стала домом, — Наташа сидит от неё на расстоянии вытянутой руки. — Ты сущий дьявол, Елена Белова, раз тебе удалось удержать меня где бы то ни было дольше недели! Наташа зевает, распуская косу. Ей комфортно: звуки не напрягают, телефон валяется где-то в комнате, с сим-картой или без, ей плевать. Если кто-то сожжет их трейлер, она, наконец, подыщет новый, менее убитый... Она бы могла назвать себя счастливой, если бы только решилась давать такие смелые определения чему-либо в своей жизни. — А еще у меня голубые глаза и длинные ресницы, — Елена моргает часто-часто, и непонятно, то ли соблазняет, то ли сейчас заплачет, подползает ближе и скрывает лицо в плече Наташи. — Я тебя так люблю... — Я тебя тоже, еда для комаров, — Наташа улыбается, ведя рукой вдоль плеча Елены к ребрам, вниз, задирая майку. Ловко, словно сейчас убьет. Но теперь Елена знает: у Наташи появился дом, и свою ловкость она предпочитает тренировать на более выгодных методах захвата. Фанни лает пару раз, неспособная подняться по крутой винтовой лестнице, но слышит долгий стон Елены и, поджав хвост, забирается в открытый шкаф: в трейлере горит свет, успокаивая собаку, да и она теперь знает, хозяйка может стонать не только от боли. — Напомни, что там было еще в качестве выигрыша, завтрак в постель? — Наташа улыбается в волосы Елены, майка валяется где-то в темноте крыши. — Или месяц уборки? — Секс вообще-то, — шепчет Елена, не способная здраво мыслить, когда Вормир со всеми его болями и кошмарами наклоняется над ней, целует в ключицу и извиняется одним теплом своего дыхания, — но уборка звучит заманчивее... — А так? — Наташа кладет руку на бедро, и Елена падает на плед, игнорируя его колючий ворс и свое искусанное комарами тело. Рука, черт возьми, ушла к пояснице, задев все нервы оголенной кожи. — Не издевайся, иначе я выберу уборку! Твою ж мать, думает Елена, это то, на что должен походить поцелуй? Рука с поясницы поползла выше, пока не достигла застёжки, которую Наташа ловко проигнорировала и снова стала опускаться, без каких-либо попыток расстегнуть её... Кто-то далекий из прошлого, и Елене не хочется думать, делал всё быстро и силой... Она выросла в красной комнате, и там, помимо вдов, были и другие, те, кто так отчаянно хотел их сломать... У Елены перед глазами вереница черных взглядов и мужских голосов; отчего-то в ночи они вдруг вылезают... — Елена, я же тут, — Наташа сцеловывает стеклянный взгляд, мажет теплыми губами по щеке. — Их больше нет. Никого из них... Поверь тому, кто вернулся из ада. И это словно дорожка из огня... Елена тает, когда Наташины пальцы проникают под ткань лифчика, достигая сережки. Кожа горит и чешется. Она умрет этой ночью, проспорив все свои желания за один только взгляд Наташи... Елена стонет, понимая что вся пульсирует. Она живая, склеенная, пытающаяся верить в реальность под звездным небом. — Хочешь жопу отморозить? Пожалуйста, — хрип Наташи опускается, опаляя дыханием дорожку от живота к груди. Наташа умудрилась избавится от лифчика, пока Елена считала расплывающиеся круги звезд. И от всего остального... Прохладный туман с гор касается её кожи. Это было не в первый раз, но Елена каждый раз вздрагивала, стоило ей прикоснуться своей грудью к Наташиной. Она чувствует, как сережка царапает чужую кожу, и тепло накрывает её своим телом. Ей все равно: диван, кухонный стол, шезлонг или черта леса... крыша... У Наташи всегда один план — заставить Елену переживать межклеточную внутривенную смерть. Елена становится ближе к звездам, как никогда, едва Наташа медленно вжимается в неё бедрами. — В Питере небо такое же, — Елена стонет, но слова шепчет четко, и те в ночи такие громкие, словно прибрежные волны. — Какое? — у Наташи дыхание сбито, и губы не отрываются от искусанной кожи. — Звездное, больное, страшное и теплое одновременно, — Елена касается своим языком Наташиных губ, чтобы затем коснутся и языка тоже. — Искусанное звездами... Тогда я думала о Будапеште, находила самую теплую звезду, представляла, что это ты... Легче не становилось... У Наташи глаза черные, как норвежские родники в глубине леса. Темные, абсолютно бесовские, проглотившие глубокий зеленый. Её волосы щекочут Еленины щеки и шею. — Не замерзла? — это все, что может сказать Наташа, потому что боль слишком сильная, чтобы найти от неё лекарство. Елена улыбается, продолжая двигаться, чтобы не терять ощущения горячих бедер на себе. — Да, — выдыхает, закрывает глаза и сдается. — Да. — Ничем не могу помочь, — у Наташи взгляд плывет в темноте. — Спор есть спор. Она просто не могла сейчас остановится. Она впервые посылала свою работу нахуй. Она не молилась о доме и не просила стабильности, но так всегда, когда не просишь... Это почти слишком — видеть такое — дорожка из поцелуев вниз, до самого конца. Сердце Елены упало, когда Наташа коснулась языком клитора. Она застонала, больше не имея никакой опоры. Колючий плед? Подумаешь беда... Елена согласилась бы и на секс посреди минного поля, только бы это был язык и руки Наташи. Это почти чересчур сильно, но Наташа определенно знает, когда вернуться к движениям широкой плоскостью мягкого языка, а когда погрузить его внутрь и заставить ноги Елены дрожать от ощущения влажной плоти на внутренних стенках лона. И если можно рассыпаться миллионами звезд, то Елена не могла себя собрать в эти минуты. Она была океаном из далеких огненных тел... — Господи, bozhen'ka, — Елена выгнулась, почувствовав укус в районе больших половых губ. Ей показалось, что с неё капает прямо на чертов плед. Она знала, что Наташа сама теряется в ощущениях, не в силах справиться с напряжением между ног. И ночь из звезд, как вечность, показалась Елене мерцающим домом. — Тут ставят пирсинг, — Наташа кусает повторно, скользя глубоко внутрь. — А ты сейчас кончишь... Елена резко переворачивается, и темнота ловит её молочную кожу. В глазах темнеет, пока её ловят теплые руки. Она дрожит от оргазма, и бедро упавшей на спину Наташи принимает её влагу. — Ты в курсе, что проспорила я, а не ты? — Елена наклоняется, чудом не промахнувшись, и царапает зубами щеку Наташи. Чувствует, как горячие руки обнимают, согревая. — Да ты что? Поэтому ты говоришь это именно сейчас, когда уже кончила? Наташа опускает глок и отбрасывает глушитель на прикроватную тумбу, когда входит в номер и убеждается в отсутствии угрозы. На столе мерцает мобильное устройство. Но Елены нет, как и щенка. Вариантов, на самом деле, мало, думает Наташа. Кто-то достаточно опасный не оставил бы мобильный и уж точно оставил бы собаку. Значит, её маленькая сестра — тупица, не слушающая указаний. — Убью, как только найду, — она понимает, что потратила целую бесконечность, вместо того, чтобы купить продукты. Их номер на самом последнем этаже трехэтажного здания, и Наташа слышит звуки шагов на крыше. Она выходит в коридор: никого нет в такое время суток — одиннадцать утра. Это больше ночной мотель, нежели дневной. Пахнет пылью и лаймовым ароматизатором. Лестница в конце коридора упирается в стену и ведет на крышу, хорошая прочная лестница, так что и младенец заберется, а замок сверху явно взломан. Наташа дергается, когда на три ступени к ней вываливается мохнатое тело. Щенок неуклюже зевает ей прямо в лицо. На ошейнике звенят крошечные колокольчики. — В следующий раз ты останешься принимать звонки, — Наташа поднимается вместе с щенком по лестнице прямо на крышу, откуда шли звуки. — От тебя больше толка... На крыше до того светло, что Наташа щурится, закрывая ладонью глаза. Горячий свет нагревает железные балки вдоль здания. Камер нет, хотя Наташа и не думала их тут обнаружить, потому что и на тех, что висят у входа, пыль с палец — Тони даже разбирать бы не стал, просто выкинул бы или сжег... И это плохо, потому что на руку тем, кто хочет остаться незамеченным. Наташе было бы спокойнее, будь на месте этих камер более новые, более просматриваемые, под другим углом... Елена же безоружна в одной майке и домашних штанах валяется на простыне, закрывая лицо газетой. Наташа опускает щенка, но тот не торопится убегать к Елене, потому что вообще не чувствует в ней ответственности. Жмется к ногам старшей вдовы и смотрит голодными глазами. — Да, — шепчет Наташа, обращаясь скорее к себе, а не к щенку. — Я бы тоже ей свою жизнь не доверила... Она подходит, выдергивая из рук Елены газету, отчего та вздрагивает, снимая солнечные очки. Смотрит на Наташу, как перепуганное приведение. — Ты в курсе, что тебя раз сто уже могли убить, и для этого даже на крышу не обязательно лезть! Погляди, — Наташа наклоняется, упираясь коленями в простынь, выбрасывает ладонь, указывая вдаль, — четыре часа к северу, возвышение на какой-то заброшенной стройке, оттуда всего ничего, и до тебя обычной винтовкой, как затылок почесать! Почему мобильный оставила? — Нет там никаких винтовок! У тебя паранойя! — Елена сдувает прядь волос. — Купила пудинг? — Нет! Потому что летела сюда на чертовой машине так, словно мне придется твой труп от пола отдирать! — у Наташи глаза мечут молнии, и Елена старается выглядеть достаточно легкомысленно, чтобы свести все в шутку. — Я большая девочка, мам, — Елена вновь падает на простынь, забирая газету из Наташиных рук. — Снайперской винтовкой меня уже не удивишь. Настоящая угроза — это если они сюда дробовик внесут и поставят прямо перед мои носом! Остальное даже не рассматриваю... Наташа сдается, успокаивая дрожь в пальцах. Она накричала. А кто бы на её месте не злился. Она отключает сигнал на часах. Елена теперь дуется, что её отчитали, как маленькую, и косо смотрит на сестру поверх газеты. Наташа ложится рядом на простынь, двигается и смыкает руку на талии Елены. Белова выдыхает ей в щеку. — В следующий раз хотя бы мобильный не оставляй, я ведь переживаю, — Наташа не может долго злиться. — В следующий раз это когда, — шепчет Елена. — Когда ты будешь в штатах, а я в России? — В следующий раз, — Наташин поцелуй в щеку слишком грубый, словно она хочет впечатать мораль в Елену. Елена недовольно цокает, принимая условия. — Просто признайся, что забыла, какой я хотела пудинг...