Я не хочу улетать без тебя

Елена никогда ни от кого не скрывалась и не убегала, только от чего-то, типа, прошлого, пуль и снайперских винтовок. В целом, её работа предполагала абсолютное следование инструкции, была ли она командиром операции или слушала чьи-то указания. Наташа же почти каждую ночь просыпалась из-за малейшего шороха, а первое время даже выгоняла Фанни на улицу, чтобы та своим сопением не мешала ей прислушиваться к всеобщей тишине. Елена из-за этого тоже не спала довольно долго, затем смирилась, махнула рукой, называя это "очередным закидоном мстителя", и проваливалась в сон без каких-либо ярко выраженных кошмаров. Не то чтобы их совсем не было... Просто они перестали пугать с тех пор, как Белова стала прислоняться спиной к теплому боку Наташи... Пусть последняя и спала беспокойно... Рыжие волны волос после душа лежат на подушке лозами, и аромат в комнате стоит цветочный. Наташа спит, пока вечернее ярко-красное солнце опускается за снежные холмы. В трейлере прохладно, и осень медленно движется к зиме, поэтому с гор тянется через лес игольчатая изморозь. Елена в двух кофтах и толстовке поджимает ноги, щелкая ленту фильмов, и её теплое дыхание касается Наташиного запястья. У Елены жизнь разделяется на два фрагмента: до Наташи и с ней. Она вскидывает голову и всматривается в безмятежное лицо сестры. На сколько фрагментов разделена её жизнь? Жизнь той, кто все время меняет лица... — Глаза засохнут, если будешь так пристально смотреть, — теплая ладонь касается предплечья Елены, невесомо, словно крыло бабочки. — Спрашивай, если хочется. Елена не знает, какой реакцией и каким чутким сном нужно владеть, чтобы распознавать малейшее движение, когда спишь. Ей вообще иногда кажется, что Наташа никогда не спит полноценно, а, если и спит, то выглядит при этом сущим трупом. Её тело в напряжении регулярно, как у кошки. — Это, наверное, будет странный вопрос... Наташа улыбается, приоткрывая глаза, — зеленые, болотные, утягивающие в самую бездну. — Все твои вопросы странные, — вдова переворачивается набок, и Елена прячется от поздней осени, двигаясь к ней вплотную. Теплая ладонь сжимает её талию. Елена забывает на секунду, о чем хотела спросить. Не всё ли равно, сколько лиц сменила Наташа, ведь сейчас — вот она, с ней, та, что закрывала её своей спиной на Кубе, та, что кричала на военных, безжалостно направляя дуло пистолета на отца... — Сколько жизней ты поместила в одну? — Елена сжимает чужие пальцы на своей талии и смотрит, запрокинув голову. — У меня вот две, с тобой и без тебя... А ты? Наташа смотрит сонно, и солнце, красное, как российская рябина, чертит узоры на её плечах и влажных волосах. Она притягивает Елену к себе, не в силах бороться с воспоминаниями. Ей остро нужно ощущать ту единственную жизнь, с которой она не намерена расставаться, пожалуй, впервые за вечность с вереницей мелькающих лиц, злых и не очень... Елена мычит почти недовольно, чувствуя поцелуй в волосы, но учится позволять слишком многое хотя бы той, с которой делит эту вторую жизнь... — Едва ли можно такое посчитать, — голос хриплый и расслабленный. — Наверное, больше тридцати... Волгоград, Питер, Огайо, Москва, Питер, Нью-Йорк, Калифорния, Стамбул, Амазония, Канада, чертов укус вдовы, который взорвался, сшивание тканей, смена личностей в разы труднее с каждым разом, Будапешт, острова Юга-Восточной Азии, два года в Сингапуре, Сицилия, Индия, ужасный желтый блонд, биотехнологическое и психотехнологическое усовершенствование, из-за чего я и сама не знаю, какой мой возраст соответствует мне нынешней, штаты, снова Нью-Йорк, Англия, Нью-Йорк, Норвегия, Будапешт... Может, что-то и упустила... Она точно хочет сказать Вормир, но язык не поворачивается, да и там она была самой настоящей, желающей избавится от сотни подделанных жизней. Елена смотрит в зеленые глаза и видит в них отражение городов боли. Ей хочется стереть Наташе память хотя бы наполовину, но она не может, а шорохи и звуки теперь постоянные спутники сестры. Из-за этого её сны похожи на полудрему. Она кошка, которую бросали в огонь снова, и снова, и снова, и теперь она гуляет сама по себе, никому не принадлежит, никого не хочет знать... — Но у кошки был котенок, — Наташа путается в волнистых волосах Елены, и та понимает, что всё это время говорила вслух. — И кошка помнит это... Огонь не может уничтожить все воспоминания... Елена хмурится, но ищет больше тепла в чужом теле. Её ноги переплетаются с ногами Наташи. — Сама ты котенок! Котята не прячут на полках ножи, а под подушкой пистолет... Наташа смеется, притягивая Елену и осыпая ей лицо поцелуями. Ей кажется, она никого никогда не хотела затискать до смерти. Дочь Клинта? Соседская кошка в Нью-Йорке? Пушистые кролики на ферме в Стамбуле, где она притворялась дочерью погибшего на заводе рабочего? — Раненые котята прячут... Извини, — шепчет вдова, и Елена делает вид, что ей не нравится вся эта история с сентиментальностью, но отрывать Наташу от чувств не собирается даже под дулом пистолета. — Но я все равно старше... — Ненамного, — дуется Елена, специально подставляя губы под поцелуй. — Ментально лет на сто, — Наташа целует, касаясь языком чужого неба. Елена сдается: ей, наконец-то, становится достаточно тепло. У Елены слезы выступают от количества теплых касаний. Ей кажется, она сейчас заплачет, совсем как котенок. — Пошли к набережной? — пищит, утопая в очередном поцелуе. — Вечер уже, kot'enok, — у Наташи сердце стучит, словно внутри стая раненных птиц. — Пошли... Пожалуйста... Пряди рыжих волос одна за другой падают на вырванные листы из журнала, пока Елена, прикусив нижнюю губу, сосредоточенно смыкает ножницы выше Наташиных плеч. — Ты точно хочешь их срезать? — Ты их уже срезала, — Наташа наблюдает за процессом в зеркале напротив. Ванная в отеле маленькая, и Елена постоянно ругается, задевая локтем кафельную стену. Раз, прядь падает волной, два, рыжее море касается босых ног Елены. — Dohera ymnaya shto li? — у Елены рука не дрожит, когда она выравнивает последнюю линию среза. — Da. Белова вытирает руки полотенцем, рассматривая рыжее каре. Неплохо. Наташа подмигивает. — Еще одно лицо... — грустно улыбается своему отражению в зеркале. — Точно блонд? Прям в белый? — Елена недоверчиво рассматривает три упаковки краски. — Лысой останешься, Наташ... Наташа проводит по рыжим волосам рукой, словно и сама не уверена. На самом же деле, все не так плохо, не хуже того дня в Сицилии, с уровнем радиации, при котором цыплята вылупляются с двумя головами. Она провела там трое суток... — У меня хорошее биополе, — она подает Елене миску для смешивания. — Так что давай просто сделаем это... У Наташи в сумке гора поддельных документов, на сотню лиц и сотни жизней, думает Елена, размешивая краску. Молчит, не решаясь спросить, а хватит ли места хоть в одной из них для неё, сестры из красной комнаты, которая так мечтала увидеть выкроенную из стали лучшую девочку Дрейкова. Наташа с детства красит волосы, и теперь Елена уже и не вспомнит, какой цвет настоящий... От синего, как у бабочки в незабудках, до красного, как костры в далекой Сибири. У самой Елены почти ничего не изменилось с тех пор, как она променяла свои мысли на выдумку... — Тебя не узнают? Вот так просто... Ты красишь волосы, и-и... всё? — Елена наблюдает, как краска стекает, а пряди темнеют из-за влаги. — Этого вполне достаточно, чтобы пересекать границы... Поток лиц слишком большой, да и не я одна в розыске, чтобы сравнивать меня с сотней других женщин... Главное — убедительные документы и чистые данные, а в Щ.И.Т.е я научилась скрывать и вскрывать любую угодную или неугодную мне информацию... К тому же, я человек Тони Старка, хоть он и ходячий кричащий заголовок... — Наташа помогает Елене собрать волосы в хвост. — Он многим стал отцом с тех пор, как многих из нас выгоняли и натравливали на наши спины собак... — Одно лицо, одна жизнь? — Елена усмехается куда-то в пустоту. У Наташи глаза переливаются зеленым. — Нет. Одно лицо, но много жизней, — Наташа хлопает по коленям, и Елена закатывает глаза, но послушно садится, приобнимая за плечи. Она касается своим лбом чужого и сидит так достаточно долго, чтобы начать дышать одним организмом. Она вдова, и это приговор... — Теперь блондинка... — Елена дышит прямо в губы напротив. — Но все еще Наташа, — шепчут в ответ губы. — Оставайся ею, прошу, — у Елены слезы, и она надеется, что те успеют высохнуть, пока Наташа сидит с закрытыми глазами. — Останься со мной... — Тебя столько лет не было слышно, и в то же время ты была повсюду, во всех СМИ, в магазинах эти фигурки и значки, — Елена ходит по каменному выступу, раскинув руки в стороны, и волосы её вьются, обдуваемые ноябрьским ветром с норвежского моря. — Я закрывала глаза и не могла тебя представить, хотя лицо твое знал каждый школьник. — Правда? — Наташа идет рядом. Набережная переполнена криками чаек, хотя солнце давно уже село за горизонт. Она рядом, хотя знает, что Елена прекрасно балансирует, не хуже любого канатоходца. Вдалеке мерцают огни небольшого кафе. Небольшая туристическая зона. Туристов мало, но они, как правило, довольно богаты, чтобы позволить себе подышать горным воздухом. — Не знала, что ты будешь ждать... Мы были детьми, к тому же, я думала, ты ненавидишь ложь... — Это так... — брызги волн касаются оголенных щиколоток Елены. — Но когда у тебя во всем мире нет родных, а свою биографию ты выдумал, хочется, чтобы хоть что-то из этого оказалось правдой... Хочется гулять с сестрой по городу, получать смс-сообщения без страха получить пулю в лоб, хочется, чтоб тебя любили не за идеально выполненную работу, а просто так... — Я люблю тебя просто так... — у Наташи в глазах норвежское море, и Елена улыбается в ответ. — Я знаю... Ты тогда не задушила меня занавеской, — она останавливается, пряча половину лица в толстовке, и ледяные руки касаются Наташиных щек. — Холодно, — шепчет Наташа, целуя замерзшие пальцы. — Да, я холодная... — Елена не убирает рук. — И у тебя сейчас лицо замерзнет... Внутри Наташиных зрачков плещутся волны и первые звезды. Чайки перестают кричать, уступая шуму моря. Теперь волны бьются о каменный парапет, ударяют со всей силы. Ноябрьская ночь пронизывает до самого сердца. — Но оно настоящее, и оно в твоих руках... — Все твои лица теперь в моих руках... Не убежишь...