Я не хочу улетать без тебя

— Русские и венгры — братья навек, — шепчет Наташа в шум волн в Шиофокском порту. Елена греет руки о бумажный стаканчик, в котором плещется горькое кофе, и она совсем-совсем не понимает, зачем выбрала именно этот — до того черный и противный, что в горле остается неприятный осадок. Река Шио уносит бирюзовые потоки, и такие виды открываются безлюдные, покинутые и живые как никогда... — Почему? — не Елена затащила сюда Наташу в её последний день прибывания в Венгрии, хотя и надеялась, что вся её предыдущая работа просто рухнет, как кусок бетона, прямо в преисподнюю, чтобы им не пришлось расставаться. Елена боится, что работа отнимет у Наташи желание видеться с ней, а навязываться она не хочет. — Видишь вон ту архитектурно-скульпутрную композицию? — Наташа указывает на небольшой столб, на верху которого золотится в закате ангел. — Добрый ангел мира, так он называется, от русского художника и союза русских писателей, дар городу, символ дружбы народов... Поэтому я люблю возвращаться в Будапешт, здесь я все время веду отсчет новым изменениям и всегда надеюсь, что в лучшую сторону... Не всегда получается... Елена смотрит на выводок лебедей: их белоснежные шеи едва видать, но они плывут вдоль канала, уходя на восток. — Пойдем к камышам? — Наташа допивает кофе, даже не морщась, и грустно смотрит, как Елена сжимает в руках свой стаканчик доверху в кипятке горечи. — Покормишь лебедей? — она убирает с лица прядь светлых волос, задевая красную от ветра щеку сестры. — Эй... Ты же всегда ссалась с кормления птиц, где улыбочка? ... Я же говорила, бери латте, или что ты там с пенкой молочной пьешь? Елена молчит, сжимая стаканчик, и кажется, что из него сейчас выйдет за бумажные берега кофе. Она хочет замереть в этом миге: закрывает глаза, силясь выдавить головную боль, и красные линии режут веки в темноте... Они так долго провели в Будапеште, а Елена так и не осмелилась сказать о своих чувствах напрямую, — Наташе же не нужны никакие привязанности или лишние проблемы, она и с семьей-то, кажется, свыклась через не хочу. Сидит вот с ней, разговаривает, будто Елена ребенок, а не убийца, какую еще поискать... Она ведь убивала, черт возьми: мужчин, женщин, даже, кажется, детей... Она слышит сопение Фанни, рядом, в сумке... Её работа не щадила никого, она убила бы и щенка, если бы ей обозначили цель, убила бы, даже не находясь под влиянием красной комнаты... Потому что зло проникло по венам к самому сердцу и въелось черным клеймом. Но ей так нравится, когда Наташины руки... — Почему? — открывает глаза и смотрит, наконец, на Наташу. — Что почему? Ты же не пьешь горький кофе... — Причем тут кофе? Почему нянчишься со мной, хотя давно могла свалить в штаты? Я ли тебя не знаю! Нет самолета? Угнали машину? Ранили на парковке? Нужно имидж сменить? — у Елены злость вкупе с непониманием выливается вместо кофе. — Если бы так хотела, давно бы уже там была! Да ты бы из говна и палок уже себе самолет построила сама, ты же чертова Романофф! Ты полгода торчала в джунглях Амазонии, а потом просто разом оказалась в Нью-Йорке, без какой-либо помощи! Я просто хочу знать, почему? Я всю жизнь была одна, и уж точно не рассыплюсь, как песочная башенка, едва ты свалишь... Наташа благодарит ветер в порту, потому что дышать действительно тяжело, а говорить правду так вообще почти невозможно. — Во-первых, до Нью-Йорка я летела на самолете Щ.И.Т.а, просто организация меня тогда nahuj послала, и пришлось пройти не один круг ада, чтобы вновь уйти на дно... К тому же, тогда моя квартира немного взорвалась... Во-вторых, я впервые хочу о ком-то беспокоиться, действительно бояться потерять, а не просто делать вид, что лишусь типа друга или типа работы... Мне же плевать, ты знаешь, на все эти секретные организации, но им, вот же черт, не плевать на меня, поэтому я всё еще здесь, пока что... Мне не плевать только на свои поступки в прошлом... Там, очень-очень давно, я тебя оставила... — А мне плевать... Я убийца, и на моих руках не меньше крови, чем на твоих, — Елена выбрасывает стаканчик в урну, обнимая руками колени. Холодная скамейка упирается в спину. — Ты не виновата, — Наташа знает, что это не так, но ей остро нужно донести обратное, успокоить. — Тогда почему ты считаешь иначе? Почему винишь себя во всем? Мы обе были детьми, и нас обеих сломали! Не говори мне, что нужно принимать после длительной рвоты, чтобы полегчало... Легче не становится... — у Елены руки дрожат, ей бы пистолет подержать, спусковым крючком пощелкать, ради забавы... Пальнуть в пустоту... Она, как наркоман, привыкла не колоться, а убивать, — кровь красная, как и вся её жизнь... — Len... — у Наташи воздуха в легких остается совсем чуть-чуть. — Если бы нам обеим было плевать, мы бы здесь не сидели... Я редко с кем говорила вне рабочей обстановки, разве что со стенами... Тони только не говори, он думает, что я киборг, — Наташа усмехается, ведя ладонью по волнам волос Елены, которая нервно смеется в ответ, зная, что ей до Старка, чтобы поговорить, как до Луны пешком. — Но если сейчас мы поставим на любовь, кровь не будет разъедать изнутри... Мы совершили много плохого, по своей или чужой воле, но мы свободны, и... Мне кажется, тебе нравится тот факт, что не нужно каждые пять минут проверять наличие ножей в своих карманах? Елена соглашается, кивая самой себе. Да, она радуется, как ребенок, вот уже почти месяц... — Как только закончишь спасать свой мальчишеский мир, поедем на море? Настоящее, с песком по колено, — Елена успокаивается, прижимаясь губами к открытой шеи Наташи. — A esho ya kazhetsya lybl'u teb'a... Елена почему-то считает, что русские слова звучат более убедительнее и больше походят на правду... — Девочки Дрейкова... — словно из ада шепчет Наташа, — что бы сказал наш гомофобный папочка? — On mertv, — у Елены губы теплые, и у Наташи шея горит от её слов... Елена дышит, как рыба, выброшенная на берег, когда видит у порога трейлера знакомые черные, как смола, волосы мамы Мелины. У неё только и вырывается судорожное "мама", и она кидается прямо в майке и махровом халате на шею женщины. Мелина улыбается, как всегда, мягко с ноткой неверия, что ей действительно рады, пока не встречается взглядом с Наташей, тоже вышедшей на порог. Та смотрит почти с осуждением, но видит, как Белова едва не рыдает от счастья, и улыбается в ответ. Елена достойна того, чтобы попытаться склеить очертания далекой семьи в более или менее реальную привязанность в действительности. — Кто сказал? — Наташа не хочет грубить, ведь только всё наладилось, но неприятный осадок теперь с ней навсегда с самого Огайо. Она не хотела, чтобы кто-то еще, кроме Елены и парочки мстителей, знал, что она жива. — Елена написала, — у Мелины голос мягкий, как цветочный мёд в российской глубинке — васильковый, ромашковый, черт его знает... У Елена глаза светятся от переполняемых эмоций, и Наташе кажется, сейчас сестра взорвется, прямо как конфетная пиньята. Мелина опускает сумки, рассматривая густую шерсть Фанни, узнавшей её каким-то чудом. Собаку не хуже Елены рвет от любви. Наташа набирает в легкие спасительного воздуха с гор — утро неприятно холодит оголенные участки кожи. — Может, в трейлер зайдете? — Наташа освобождает проход. — У нас сейчас до обеда холодно, а Елена в одних трусах стоит. Будешь чай, мам? Такое непривычное слово, но оно на автомате слетает с Наташиных губ, чему она сама удивляется, пока Мелина кивает, передавая часть сумок Елене. Та внезапно стесняется своего вида, перебирая босыми ногами гальку. У Фанни из пасти вырывается ноябрьский холод — пар вместе с сопением. Мелина тоже агент, поэтому мелочи от неё едва ли ускользают: радужный ошейник на собаке, такой тонкий, что его едва видно, на шезлонге нижнее белье, кажется, с лета и небольшое, но вполне заметное тренированному глазу пятно, похожее на засос, на внутренней стороне бедра младшей дочери... Елена прикусывает губу, Наташа поднимает бровь. Мелина наблюдает, как Фанни, поджав хвост, пугается жеста вдовы и перебирает лапами прямо к ней. Дисциплина у Романофф, ничего нового... — Будем играть в переглядки или войдете? — Наташа заводит Фанни внутрь, хватая беспамятную от радости, но напуганную до смерти собаку за шлейку. — Наташа не выспалась, — шепчет Елена, помогая Мелине с сумками. — Сейчас мы все будем, как Фанни, поджимать хвостики... Латте приятно ударяет запахом чего-то карамельного, пока Елена сидит в номере на кровати, рассматривая, как Наташа обрабатывает порез вдоль руки. Сама бы она никогда не решилась себя порезать... Но все планы Наташи таковы, что в них кто-то истекает кровью, так что Елена делает большой глоток, радуясь, что хоть в кофе горечи больше нет. — Я спать не буду, — ставит пустой стаканчик на стол, кутаясь в одеяло. В отеле вновь пахнет цитрусом, еще сильнее, чем прежде. — Чего это вдруг? — Наташа морщится, перекись саднит, порез наливается красным. — Ты и собака без ума от любого вида горизонтального положения. У Фанни из носа пузыри выходят вместе с молоком. Наташа явно перекармливает. Еще неделька, и щенок будет ей по колено. — Вдруг ты утром рванешь и даже записку не оставишь... Наташа отрывает взгляд от руки, и в её глазах Елена улавливает столько эмоций, от нежности до осознания неизбежного. Она даже повязку едва не роняет, что вообще не свойственно человеку с реакцией, как у электрического разряда. Вдова заправляет прядь теперь уже блондинистых волос за ухо. — Мы в каком веке, чтобы записки оставлять? Пришлю смс, как долечу, — Наташа сводит всё в иронию, как всегда, потому что по-другому не умеет. Елена думает, что это из-за коллектива, в котором сестра варилась половину своей жизни: сплошь мужики, и все на понтах... Елена кутается в одеяло с головой, чтобы не выдать всех своих эмоций. Хватит. Она итак в последнее время плачет, словно саму себя растеряла, стоило сестре-мстителю вдруг захотеть общения с ней... Кто она? Так... Птичка Дрейкова, чудом избежавшая наказания за самоволие... Наташа заканчивает бинтовать руку. Елена вслушивается в шаги по номеру: сейчас Наташа включит какой-нибудь местный канал, размешает растворимый кофе и будет до утра сидеть рядом с Еленой, но не спать, а ждать, что в любую минуту кто-нибудь ворвется в отель с пушками наперевес. То признается в любви, то уходит от ответа... У Елены голова начинает болеть от количества информации, связанной с сестрой... Лучше бы она продолжала следовать плану и получала раз в месяц поглаживание по головке. — Len, ты же знаешь, у меня нет никого дороже тебя, — Наташа обнимает гору одеяла, и Елена отчаянно хочет выпутаться, — но это работа... Она есть у меня и у тебя... Но это не значит, что она может нас разлучить. — Может, — грубо выдыхает Елена в ткань. — Ну не могу же я всё бросить и стать учителем физики, только чтобы варить твоему сопливому щенку смеси, — Наташа ищет в ворохе одеяла Елену, которая кутается в него еще больше. — Я всё-таки в розыске, причем не только там, где наследила. Многие жаждут моей если не реальной, то хотя бы формальной смерти. Наконец, игра в прятки кажется Елене глупой, и она сгребает Наташу в объятия, заставляя её опрокинуться спиной на подушки. Наташа кладет руки на талию Елены. В воздухе пахнет спиртом и заживляющей мазью. — Тогда, — Елена шепчет прямо в губы напротив, — если захочешь умереть, вспоминай нашего папочку Дрейкова, потому что он, в отличие от меня, желал твоей смерти... Умрешь — исполнишь самую заветную его мечту! Наташа ведет здоровой рукой вдоль поясницы, спуская линию домашних штанов Елены. — On mertv, а mertvye не мечтают, — теплые губы Наташи целуют открытую шею сестры.