Я не хочу улетать без тебя

— Уместно ли вообще такое сравнение? — кофе льется в кружку, пока Мелина рассматривает маленькое окно с видео. Ноутбук освещает её лицо слабым синим сиянием. Наташа медленно делает глоток, прежде чем щелкает, переключая видео на фрагменты с камер слежения. Ей не нравится вся эта суета с военными кораблями между Кипром и Ливаном: люди копошатся, как тараканы в коробке, выискивая что-то, и это, по данным Елены, самые медленные, но довольно габаритные боеголовки, и никаких датчиков слежения, чтобы отследить их маршрут. Такое ощущение, что кто-то просто играет в кошки-мышки, или какие-то очередные хакеры в Луизиане прикалываются над местными властями. — Сравнение с чем? С задницей Годзиллы? — у Наташи наручные часы разрываются от сигналов, но она упорно делает глоток за глотком. Она училась в России не паниковать. Она не Господь Бог... — У моей Родины всегда были особые представления о международных конфликтах, вот и сейчас, ей кажется, будто пальнуть должно по ней, а между тем мы торчим тут, — она указывает на точку со спутникового слежения, — уже два дня... — Торчит Елена, а ты пьешь кофе, — Мелина переключает местные каналы, наблюдая за красной точкой в нижнем правом углу. — Надеюсь, кто-то просто играется... Елены нет уже почти четыре дня, и Фанни скулит каждую ночь, так, что уши закладывает, воет, словно сестра уже трупом идет ко дну где-то в Средиземном море. Но Белова, в отличие от Наташи, хоть и секретный агент, но действующий напрямую, а не выжившая легенда в самых засекреченных данных в нескольких организация, что называется, под колпаком. У Наташи есть козырь. — Слушаю, — вдова щелкает по экрану, включая передачу данных. — Что-то нашла, Дэнверс? Кэрол говорит грубо, динамик режет слух. — Перешли мне копию съемки с объекта Y к западу от побережья, с нашего кораблика, — куча сигналов раздаются поверх голоса девушки. — Почему Тони не завещал свои спутники мне или НАСА? Откуда он вообще знал, что тебя выплюнет с Вормира? Теперь всё время нужно связываться с твоим трупом... — Я живая, вообще-то, — у Наташи с утра в горле один кофеин, и ей бы пора закругляться, но она упорно не хочет верить своим ощущениям. — Да? Ты это правительству скажи, а то мне надоело каждый раз говорить, будто я звоню бабуле в Австралию, — Дэнверс сбрасывает звонок, и несколько красных точек тут же гаснут. Военные корабли уходят с поля зрения. Мелина рассматривает запястья дочери: шрам от локтя до указательного пальца белой молнией разрезает руку пополам, и на коже переливаются бусинками сплетенные браслеты. Всё это так ново и странно, что ей не хочется пока расспрашивать Наташу о чем-то, кроме ситуации на Кипре. Небо в Норвегии становится почти базальтовым, удушающим, серым, совсем как в Питере, только уходящим на запад в красный закат. — Елена не выходит на связь, — Наташа щелкает по окошкам с видео-картами, стучит пальцами по столу. — Сто процентов, где-то в пляжном ресторане молочные коктейли пьет... — Переживаешь? — Мелина смотрит внимательно, пока Наташа не встречается с ней глазами, мол, вообще-то, это я должна тебя об этом спрашивать, горе-мамаша. — Ещё чего... Елена — взрослая девочка, и пушка у неё не слабенькая, — у Наташи слова в горле застревают, — просто она отвлекается, а это раздражает синий сигнал на мониторе: "Прием-прием, агент Белова сдохла где-то на шезлонге со стаканом лимонада". Наташа передразнивает офицера, звонившего ей полчаса назад. — Мне иногда кажется, если бы Тони знал Елену так, как знал меня, он бы завещал ей свои понты, — Наташа щелкает по очередному окошку, наконец, находя белый треугольник. Мелина смеется, потому что треугольная точка находится явно не на суше, а где-то на взлетной высоте. Голубое поле, обозначающее удаление от острова, рисует траекторию нахождения Елены. — Какого черта она в небе? Разве операция прекращена? — Наташа щелкает на вызов, и после пронзительного писка голос Елены, наконец, разрывает тишину трейлера. — Я надеюсь, ты звонишь, чтобы спросить, какую я хочу пиццу? Потому что мне надоело торчать трое суток на судне с этими дебилами из Министерства обороны! — на фоне что-то щелкает, шум стоит невыносимый. Фанни лает, распознавая знакомые нотки недовольства, толкает носом локоть Наташи, бьет хвостом колено Мелины. В трейлере становится душно, и не только из-за возни собаки — Наташа сводит брови, готовая задушить фантомную Елену. — Мне очень приятно, что ты голодная, а не дохлая, потому что кого черта, mat' tvajy, ты сейчас на F-35 пересекаешь Средиземное море? Крутой пилот? — Мелина вздрагивает от резкого тона Наташи, дергая Фанни за ошейник, пока им обеим не прилетело, ведь они, в отличие от Елены, в самом эпицентре гнева. — Надеюсь, тебе выплатят мой моральный ущерб. У тебя пять секунд, чтобы объяснить свой полет, птичка! — Надеюсь, сигнал не прослушивается, — обиженно шепчет Елена. — Иначе весь разведывательный отдел Кипра мне сейчас сочувствует. У тебя там связь с китайского болванчика, я не пойму? Открой радиолокационную спутниковую карту, что ли... Нет никаких ракет, вернее есть, но их удалось обнаружить, и теперь Денверс шлет пламенный поцелую, типа, все круто... — молчание затягивается, прерываемое звуками высасывания последних капель коктейля из трубочки. — Зато какие на Кипре ночные клубы... Наташа раздраженно щелкает по картам, военные корабли и правда больше не копошатся тараканами на воде. Облегченно выдыхает. Трое суток без сна, наконец, дают о себе знать. Елена все еще висит на связи. Наташа переключает на обычную. — Какую тебе пиццу? Мелина отпускает вырывающуюся Фанни, которая тут же ныряет мохнатой мордой между коленей Наташи. Рука вдовы нежно треплет собаку за ухом. — Это ты или Фанни так тяжело дышите в трубку? Мелина смеется, разворачивая ореховый батончик. Камеры одна за другой гаснут, как и связь с НАСА. — Мы не спим из-за неё, ускорься там, — Наташа буквально чувствует, как Елена довольно улыбается. — И аккуратнее в небе, потому что твой треугольник на карте пьяную муху напоминает, а не бомбардировщик-истребитель... — Ну а живым можно помечтать? — Елена языком обводит каждый прокол на левом ухе Наташи, пока рука вдовы сжимает её бедро, прикрывая глаза. — Попробуй, — у Наташи мысли путаются из-за тяжелого дыхания. Она не должна отвлекаться, ей не позволено терять бдительность. Они в отеле на окраине города — бери голыми руками, и никто даже глазом не дернет. — Вот бы лежать так вечно... — голос Елены с ярко выраженным русским акцентом проникает горячей волной в вены, бежит вместо крови прямо к сердцу. Сколько бы стран она не поменяла, будучи марионеткой красного отдела, она все равно слишком грубая, слишком холодная, слишком раненая, чересчур жаждущая тепла, чересчур русская, с въевшимися под кожу мотивами холодных зим. Наташе не понять, она ведь так долго не терпела эту пытку родных краев. Убежала, ища лучших условий, мимикрировала... Белова тянет сережку зубами, кончиком языка касаясь чувствительной кожи. — Пиявка, — шипит Наташа, возвращаясь рукой к пояснице. Елена ластится к рукам, пытаясь задеть коленом все чувствительные точки, и ей это почти удается, но она оказывается под Наташей раньше, чем успевает вцепится в её плечи. У Наташи глаза темно-зеленые, и закат на её блондинистых волосах, как кровь сквозь щель занавески. У Елены в глазах вся её неопытность. Она действует на уровне ощущений. — Кто? — Наташа носом касается щеки Елены, ведет губами к подбородку и шеи. Елена пожимает плечами. — Мне было лет пятнадцать... Какой-то мудак с красного отдела, — у неё в глазах закат плещется, упавший туда с Наташиных волос. — Мне мозги три раза промывали, я помню кое-что, но всё, как стеклышки в калейдоскопе. Я решила, ну его к черту, v pizdu, но больно от мысли, что я тогда и не понимала толком, какие я должна была испытать эмоции. Мне казалось, нет в этом ничего особенного, раз мне так противно... Наташа тянет бледную кожу, заставляя Еленину кровь приливать к её языку и губам. Красное пятно расцветает под грудью, прямо там, где начинается ткань лифчика. Елена вдыхает собственный стон, и ребра проступают, натягивая нежную кожу. — С твоим появлением я начала задумываться о эмоциях: наверное, мне хотелось коснуться твоего тела, потому что оно было таким же, как и мое... Я словно себя видела со стороны... Наташа скользит языком по губам, и Елена цокает отчего-то недовольно, потому что в районе груди расцветают красные всполохи заката, небо из красных маков, наливающееся синим. Елена приглушенно стонет в поцелуй. Слишком нежная, что кажется, нет в ней всех тех сил, которые позволяют убивать мгновенно. Наташа вдруг понимает, что Елене нравится впервые показывать беспомощность и уязвимость, потому что так долго была под прицелом встроенных в тело маячков. Наташа снова ведет здоровой рукой к бедру, опираясь на перебинтованную, и задевает затянутую дыру шрама, откуда Елена вытащила устройство слежения. А говорила, что не порежет себя намеренно... Лгунья. Она бы тогда себе и лапку отгрызла, лишь бы убежать от миллионных глаз Дрейкова. Елена шипит в поцелуй, когда на шрам слегка надавливают пальцы, — рана всё еще болит, глубокая, до кости, а могла бы просто взорваться, как петарда, и не было бы у Наташи дома, не было бы этого пожара в груди... Наверное, так и нужно: близость Елены, её колкости и бездонные глаза брошенного котенка, влажные губы и теплое дыхание, это все дезориентирует Наташу, заставляя забыть о ежеминутной угрозе. Волнистые волосы Елены на подушке, как волны... — Если бы я только знала, что у меня такая незаконно красивая названная сестра, давно бы уже кинулась в бега, — Наташа помогает Елене избавиться от тряпки, прикрывающей грудь, в опустившейся ночи что-то звенит, упавшее на пол. — Нож? — Нож, — утверждает факт Елена, и тянет Наташу к своей груди. Будапешт весь в звездах и в красном море за холмами. За городом просыпаются небесные светлячки, не тронутые искусственными огнями. Контуры тела Елены нежные, почти детские, хотя Наташа знает, как красный отдел гоняет вдов по всем кругам железного ада. Но мышцы расслаблены, потому что, и Наташа угадывает, сестра отлынивала от некоторых занятий. Наверное, статус позволял... Это помогло сохранить в себе ту самую уязвимость, которую Наташа себе не разрешала. Она скользит грудью по животу, чувствуя, как Елена сжимает пальцы на её плечах, — совсем невинно, даже испуганно. Это лучше, чем, когда она дерзит и говорит всё, что думает. Её губы касаются небольшой груди, захватывают сосок, и Фанни, проснувшаяся в ворохе пледов, высовывает нос из сумки, не понимая смысла человеческих стонов. Скулит, как сигнализация... — Игнорируем? — Наташа поднимается на локтях, её глаза блестят, она смотрит на Елену, находясь всё еще в миллиметре от груди. — Переживет, — хрипло выдает Елена, запрокидывая голову, когда Наташа резко царапает зубами сосок и целует там, где нежная кожа груди переходит в линию засосов на ребрах. Елена резко приподнимается на локтях. — Дай я? — Уверена? Елена кивает, переворачивается, устраиваясь между ног Наташи, гладит бедра: шрамы полосами неровными чертят созвездия боли. Белые, они в ночи, как сверкающие лезвия. Наташу словно сшили из ниток, перетянули чем попало, но точно и ровно, как мраморную скульптуру. Для неё шрамы — неприятная вынужденная цена за всё, что ей пришлось пережить в прошлом. Елена целует рубец внизу живота, грубый и глубокий, она лижет его, словно хочет разгладить или убрать. У Наташи внутри начинает ныть буквально каждая клетка... — Хирург в Нью-Йорке оставил, когда я случайно пулю получила, — Наташа наблюдает, как язык Елены повторяет контуры шрама. — Оказалось, в красной комнате меня плохо почистили... Ну, когда матку удаляли... Неделю не могла пошевелиться, и вот... Елена цепляется за резинку её белья, тянет вниз. Наташа смеется, помогая бедрами. Руки Елены, как шелк, опускаются на внутреннюю строну бедер. Случайно задевают влажные складки. Елена даже вздрагивает. Она в ночи ориентируется, как слепая. — О боже, — у Наташи лунные блики ползут по стенам отеля, окрашиваясь в алый. — Волшебная, — шепчет Елена, серьезно, как только она умеет. — Ты точно из этого мира? Мне кажется, нет... Наташа плачет беззвучно, чтобы не спугнуть. Её по-разному называли, какие только эпитеты не приходилось слушать, будучи практически единственной девушкой в мужском коллективе. Но волшебной и не из этого мира... Ей кажется, что душа не способна столько всего чувствовать в этот миг. Она словно небо, которое наполняется ночной глубиной чужих галактик... Елена терпеть не может прелюдий, она не знает, как там нужно, чтобы правильно... Она просто новичок в этом. Она проталкивает палец внутрь, и тот скользит легко, чему она удивляется, потому что сама не уверена, что смогла бы вместить и мизинец. Наташа сдвигает ноги, заставляя Елену подняться, скользит ступнями по её талии, прижимая к себе. — Больше, Len, — у Наташи губы горят, когда она царапает спину Елены. — Добавь пальцы. Елена тянется за поцелуем, но Наташины губы мажут по щеке, горячей от переполняющих эмоций. Елена добавляет еще два. Наташа сосредотачивается на движении внизу живота и в ней, пока на шеи, между ухом и плечом дыхание Елены, горячие, мокрое, какое-то трогательно детское, ужасно соблазнительное... — Наташа, не нужно в небо всё время смотреть, — Мелина касается плеча дочери, усаживаясь на холодный шезлонг рядом. — Не думаю, что Елена будет парковать бомбардировщик-истребитель прямо здесь... Ей придется еще границу пересекать. Наташа смотрит на Мелину долгих пять секунд, прежде чем её взгляд снова устремляется в небо. Она машинально кидает палку Фанни, и та в который раз, нисколько не устав, бежит за ней в темноту наступающей ночи. — Не говори мне, что я должна делать, — голос теряется вместе с невыплаканными слезами. — Она всё, что у меня есть... Мне так спокойнее. Мы обе любим смотреть на небо. Мелина улыбается, накидывая холодный плед на Наташины плечи. — Елена всегда была сентиментальной, с детства: ей нужны были поцелуи, семья, собака, хомячки-кошечки, бесконечные дни рождения и макарошки с сыром каждый вечер... Но ты... Ты была всегда в себе... Мне казалось, я никогда не знала тебя до конца... — Мелина перехватывает палку в слюнявой пасти собаки. — Но ты любила сестру, кажется, больше нас с отцом... Наташа солгала, если бы сказала, что ненавидит это серое норвежское небо. У Елены глаза голубые с базальтовыми крапинками у самого зрачка. — Она пиявка, — хрипло смеется Наташа, — присосется, и тебе конец... Фанни лает в ночи радостно и гулко и не несет палку уже целую минуту. Гравий шуршит в нескольких метрах от трейлера. Елена идет, словно зомби с ночной смены, отмахиваясь от Фанни, потому что сил больше нет никаких. Наташа встает, и с плеча её скользит плед, который она хватает с собой. Елена упирается лбом в плечо сестры, пока её окутывают нагретой тканью. Руки обнимают её, прижимая к себе. — О-о, — стонет Елена, — tvojy mamy, наконец-то тепло... Мне снится, или пахнет пиццей? На этом вонючем корабле одни консервы были... — F-35 целый хотя бы? — Ни царапинки, — Елена поднимает глаза, выглядывая поверх Наташиного плеча. — Привет, мам! Мелина улыбается, машет рукой, обнимая подбежавшую Фанни. У собаки глаза округляются до сердечек. Женщина шепчет в шерсть собаки: — Фанни, я даже знать не хочу, кто к кому там у них присосался...