Я не хочу улетать без тебя

Солнечный свет в Галле нежно-розовый, и утро слишком раннее, чтобы успеть им насладиться: оно плавает в предрассветной влаге и касается оголенных участков тела. Пахнет тропиками, листвой и совсем немного океаном. Елена чувствует себя эдакой "харликвинн", которой всё позволено в этот новый ленивый день: она вслушивается в плеск воды и представляет, насколько деревянный пол теплее трейлерной железки, покрытой ковром. Бамбуковые жалюзи пропускают размеренные лучи: не палящие и не холодные, а, как и нужно, просто вселяющие спокойствие. И волосы Наташи на подушке, как оставленный с вечера костер... Елена прижимается теснее к спящему телу, оголяя плечи: гематомы одна за другой гаснут с каждым днем, превращаясь в узоры из поцелуев. Забавно, как быстро врожденные, казалось, навыки киллера могут уснуть с тобой рядом, подставив спину и доверяясь, словно не Елена еще год назад пыталась убить её в пространстве пасмурного Будапешта. Она скрещивает руки на спине Наташи и укладывает подбородок, рассматривая комнатку из дерева и света: её оголенная грудь задевает линию ребер сестры, и, если сейчас войдет мама, Елена даже глазом не моргнет... Притворится трупиком белого ибиса, сливаясь гематомами с теплом чужого тела... На теле слишком много ран, чтобы осуждать её за проявление любви... Елена не слышит только одного — сопение любимой собаки. Обычно Фанни никогда не покидала их совместную комнату, где бы они ни спали. Собака чутко охраняла их сон, хотя и делала вид, будто умерла и совсем ничего не слышит. Фанни вскакивала вместе с солнцем в дождливой Норвегии. А здесь в Шри-Ланке солнце встает еще раньше... Елена приподнимается на локтях, оглядывая деревянные полы, но не находит даже следов присутствия любимицы. — Наташа! — шепот Елены касается бледной кожи, согретой её собственным телом. — Ты Фанни не выпускала? Нежные ладони Беловой прокрадываются, задевая руки и талию, надавливают... Наташа открывает глаза, и ресницы её дрожат, возвращая глазам глубокий зеленый оттенок. Зеленый так красиво сочетается с её волосами, уходящими в ярко-алый... Елена на секунду забывает, что вопрос её далек от вида полусонной вдовы... Она бы лежала так целую вечность, рассматривая бурые крапинки в теплой зелени радужки... — На острове полно собак, — голос Наташи тонет в подушке, тягучий, как мёд. — Может, ей надоело слушать твои стоны каждую ночь, и она решила найти себе друга... Она же взрослая девочка, сколько ей? Год? Полтора? Вдова засыпает, не намеренная вести диалог в такой ранний час. Ей все равно... Даже если Фанни купит себе билет до Парижа или заговорит на португальском... Елена хлопает по подушке, заставляя Наташу вздрогнуть, вновь открывая глаза. — Она моя девочка! И щенки мне не нужны! Тем более шриланские! Наташа отворачивается от Елены, прячась с головой под одеялом. Устало стонет. — Шриланкийские, неуч... Нужно было стерилизовать её, раз не хочешь щенков, — Наташа съеживается где-то под тканью, словно это её собираются подвергнуть повторной хирургической процедуре. — Я не собираюсь ловить твою собаку по всему пляжу... Тело почему-то отзывается тупой болью внизу живота, точно, если она сейчас откроет глаза, то увидит реки крови... Отчаянные крики сотни девочек в тесном коридоре с белыми халатами... Рана вздувается, багрится, режет холодом и смотрит на неё безжизненным органом, который уже никогда не сможет вместить в себе ещё одну жизнь... Елене хочется растормошить игнорирующее её персону тело. — Она не только моя! Щенки, Наташа! Что мы с ними будем делать? Елена наблюдает, как из-под одеяла медленно появляется сестра. Ткань скользит по обнаженному телу. Взгляд такой, будто у неё есть несколько секунд, чтобы убежать как можно дальше со всей этой родильной тематикой, потому что, видно же, она не настроена обсуждать предполагаемое материнство собаки ни с кем в радиусе этой и ближайших галактик. — Лично я утоплю всех! До единого! — Наташа не знает, почему её вся эта ситуация злит, но она готова возненавидеть Елену за этот короткий утренний час. — Так что поторопись и найди уже собаку, если хочешь избежать данной экзекуции! В словах плещется столько яда, что кажется, будто Наташа просит не собаку найти, а жизнь кому-то оборвать... Елена смотрит в глаза напротив, и картина рисуется жестокая и несправедливая. Будет ли уместно, если она сейчас пустит слезу? Дело не в Фанни, которая уже выросла... Дело в Наташе, которую заставили вырасти раньше времени... Елена слезает с их общей кровати, молча, поджимая губы, и простынь соскальзывает с её тела, как лепестки увядшего цветка. Она ныряет оголенным телом в Наташино худи, оставленное с вечера, и тишина звенит, превращая все остальные звуки в вакуум из биения сердец... Босые ноги и скрип полов... Елена даже не хлопает дверью, как делает всегда, когда обижается... Просто уходит. Наташа остается одна... — Черт! — в ворохе одеял всё еще пахнет карамельной кожей Елены, детской, нежной, такой родной. — Ничего... Перебесится... В штаб-квартире Мстителей темно из-за тусклого свечения подвесных ламп. Наташа расстегивает несколько петель на жилетке. Стив смотрит в окно на игру света в панорамных окнах от вечерних городских огней. Ванда пьет теплый чай. У всех на уме дикая и просторная Ваканда, и все надеются, что Беннер окажется прав. Вот только на запястье смотреть куда больнее, потому что на нем во встроенных часах бегут строки смс-сообщений от Елены. — Глупая дурочка... — шепчет Наташа, стараясь уже второй день игнорировать надоедливое жужжание. — Это... какая-то тавтология? — Вижн смотрит, как будто сквозь неё. Ей неуютно становится, потому что кажется, словно он считывает своим камнем каждую её эмоцию. — Это... не твое дело, — так тихо, чтобы услышал только он, но, кажется, и Ванда поднимает на неё усталые глаза... Она выдыхает даже громче, чем следовало, встает, выходит в длинный холодный коридор с двумя лифтами между ромбовидными столбами. Глупая ведьма, глупый камень... Ей душно от этих мета-людей! Заходит в темный угол, скатывается по стене, листая ленту сообщений... Она рада вернуться в строй, ей не хватало всей этой мальчишеской беготни с молотом Тора наперевес... Но... YB: Я не знаю, долетела ли ты, но просто напомнить решила — ты задница, Черная вдова! YB: Думаешь, я не слышала, как ты свалила? Тебя вся Венгрия слышала! Наташа улыбается, освещенная желтым коридорным светом старковской лампы. Она может удалить все эти глупые ничего не значащие строки, потому что, и на самом деле так, должна это сделать, ведь Елена подвергает опасности себя в первую очередь. Но Наташа не может, и пальцы дрожат от этой мысли... YB: Знаешь Valentinu? Наверное, такое нельзя писать... YB: Забудь!!! YB: Сотри!!! Наташа не стирает и это. YB: Ты, наверное, там объедаешься? А я вот пью... YB: С Фанни всё нормально! Она жива! YB: Ты не будешь отвечать, да? Она не может, девочка, и ты это знаешь... Не пиши, пожалуйста... Наташа не чувствует слез: их просто-напросто нет, не было и не будет... Она оставит их на потом... Она не растечется в лужицу на этом дорогом кафеле, и никто не заставит её признаться, что очень хочется, на самом деле, собрать себя и закрыть в прозрачной бутылке с песком... Она хочет проходить сквозь стены, но у неё нет волшебных рук и магических камней... YB: Папа тоже в Венгрии. Мы его даже не видели. Я в шоке. YB: Это тоже сотри... YB: Знаешь, он хотя бы шутит, в отличие от тебя! YB: Это не стирай! Да, думает Наташа, ты стала размазней, великая Черная вдова, раз позволяешь себе наслаждаться словесным бредом... YB: Я тут подумала... Я ведь не считала, сколько Фанни уже с нами... Как думаешь, ей уже можно дать две недели? YB: Чисто теоретически, у неё могут быть щенки? YB: Если у неё будут щенки, можно подарить одного Капитану Америка? YB: Предыдущее не я писала! Но вопрос в силе! YB: Ты хотя бы жива? Как твоя рука? Ты ведь не взяла ничего с собой... Её рука — последнее, о чем ей хочется сейчас думать. Но в целом и в общем, рана куда глубже, чем кажется. У неё болят кости от указательного пальца до локтя. Наташа надеется, что не задела тогда ничего важного... Хотя, наверное, это с непривычки... "Инопланетная коза" едва не поставила ей новенький шрам поверх уже имеющегося... YB: У меня все хорошо, если тебе интересно. Но мне не спится. YB: Фанни тебя везде ищет. Ты бросила ребенка! Да, думает Наташа, целых два ребенка. Она ушла, не закрыв детский сад на замок. Теперь вот пытается спасти планету... YB: Мне хочется верить, что ты всё же читаешь мои смс. YB: В Будапеште сейчас дождь... YB: Раны делают нас сильнее, да? Нет... Не все раны... Секунды тянутся, как горький сироп от кашля, пока Наташа не выключает маленький синий экран... Наташа выходит из спортзала ближе к обеду, наслаждаясь легким океанским бризом. Вспоминается какая-то далекая жизнь, в которой ей удалось скрыться, как ящерке, между скалами Эгейского моря. Ненадолго, правда, как и всё в её огромном мире из огня и потерь. На кухне зной стоит невыносимый, Мелина нарезает фрукты в глубокую миску, активно делая вид, что ей есть, чем заняться... — Я вот даже спорить с тобой сейчас не буду... Так хорошо... — Наташа укладывает голову на согнутую в локте руку, едва не предлагая помощь в нарезке ананаса. Брызги летят во все стороны. — Я выспалась... Мелина вонзает нож в половинку фрукта. Опирается ладонями в стол. — Почему Елена утром плакала? — Что? — Наташа сводит брови, распознавая уровень недовольства на лице женщины. Она и забыла утренний инцидент... Она так устала от вчерашней дороги, что едва не умерла от счастья, обнаружив в ста метрах от их домика тренажеры. Фанни... Там было что-то, связанное с собакой... — Не пойми меня неправильно, — Мелина жестикулирует, и нож в её руке чертит опасную полосу рядом с лицом Наташи. — Она обычно светится каждое утро, но! Если твои шпионские пальцы ранили мою малышку, я тебе этот нож вставлю намного глубже! — Говоришь так, будто родила её! — Наташа недовольно скрещивает руки, сдувая прядь рыжих волос, упавшую на глаза. Мелина набирает воздуха в легкие. — Я тебя тут с утра жду! Встала и нашла свою сестру! Наташа кидает полотенце из спортзала на стол, выдвигает стул, но медленно, всё еще наблюдая за ножом в руках у матери. — Угрозы явно лишние... Она, наверняка, в океане плещется и башни из песка строит... — Это не угроза, detka, а мой тебе материнский совет! Наташа выходит из кухни, не поворачиваясь к Мелине спиной, пожимает плечами, даже не собираясь отвечать. Она знает. Она просто забыла. Сестра только её забота и ничья больше. Но Елены не оказывается ни на пляже, ни в кафе, ни в ресторане, ни в спортзале, который Наташа обходит ровно три раза, прежде чем сворачивает на узкую полосу, уводящую высоко на холмы, в заросли из пальм и криков диких тропических птиц. Это островная территория, думает Наташа, здесь нельзя потеряться... Вдалеке раздается лай собак: их много, бродячие и в то же время обязательно чьи-то, они толкаются возле мангалов, у ресторанных столиков, рядом с сетками для пляжного волейбола... — Глупая дурочка... — Наташино плечо задевает острая ветка, и она надеется, что сестре не пришло в голову идти к скалам или куда-нибудь в город. Выходит с другого конца тропического леса спустя полтора часа. Огромные камни стоят, и волны ударяются в них, как бездомные выброшенные на берег рыбы. Сильное течение. Вроде небольшого ручья, впадающего в океан. Разбиться — не разобьешься, но пораниться можно. Наташа опускает руку в воду, и та ледяная заглатывает её вместе с белыми полосками шрамов. Она устала искать Елену... Ей кажется, словно на неё сплавили младенца... Невозможность иметь детей уже не кажется таким удручающим фактом. Наташа едва не падает в воду, когда её поясницы касается мокрый нос. Она резко поворачивается, и взгляд её ловит черные проруби. — Ну привет, бродяга, — она тянет морду Фанни к лицу за тонкий радужный ошейник. Собака проводит по щеке Наташи шершавым языком. — По утрам нужно спать! Слышишь меня! Глупая дурочка! Наташа не замечает, как начинает плакать, обнимая Фанни руками. Собака дышит часто-часто, позволяя ей это. Пальцы теряются в шерсти, как в вате. Наташа думает, что не плакала так, наверное, едва ли ни с Огайо, едва ли ни с Кубы, едва ли ни с первых минут в тесных объятиях Дрейкова. Только теперь отчего-то легче: наверное, потому что никто не видит. Собаки не говорят... Она доверяет свои слезы черным прорубям глаз... — Что ты знаешь о ранах, глупая собака? Ты ведь еще щенок! Сколько тебе? Год? Полтора? — мокрый нос чертит сопением узоры на Наташином плече. Фанни едва ли понимает, почему всегда опасная и строгая Наташа плачет, как побитая хозяином дворняга. — Думаешь, раз я тебя вытащила тогда из коробки слепую и никому ненужную, так сразу всё тебе позволю? У Фанни в глазах отражаются Наташины слезы. Собака высовывает язык и дышит спокойно, хотя руки сжимают её за шлейку, словно сейчас перекроют кислород. Наташа может, она не контролирует себя и свои эмоции. Подарок от Вормира, чтобы не забывала, чего лишалась... Наташа вытирает слезы, кивая самой себе. Фанни наклоняется, как делает всегда с тех пор, как Наташа вернулась, и проводит языком вдоль белого шрама, от указательного пальца к локтю. Дорожка из слюней чертит забытую рану. У собаки в глазах — "ты же мне уже позволяешь..." — И ты права, сучка... — шепчет в ответ Наташа, словно и правда Фанни что-то говорила, а не молчала, как и положено всем четвероногим. Фанни бежит к ступеням домика, высматривая в темноте силуэт Елены. Та стоит, опираясь ладонями о перила веранды. Легкое белое платье делает её похожей на призрака. — Мам! Она нашла её! Я тебе говорила, она ведется на мои слезы, как младенец! — Елена кричит на весь пляж, словно одна во всей Шри-Ланке. Наташа закатывает глаза, скрещивая руки. Елена спрыгивает с деревянных ступеней: бежит, врезаясь в Наташу, обнимает её руками, и обиды в ней ни на грамм. От неё пахнет ананасами и всё той же карамелью. — Мои сестренки нашли друг друга! — шепчет в плечо, словно это для неё игра какая-то. Фанни пляшет возле них, как заведенная, довольная, что это она нашла Наташу, а не наоборот. Наташа цокает, освобождаясь из объятий. — Сестренки будут спать сегодня вдвоем, без третьей! Наташа сидит на холодном кафеле, пока не слышит, как с общего зала её ищет Брюс. Кричит, не видя её за стеной в коридоре. Она выдыхает, собираясь с мыслями. Включает часы. Набирает текст. Н_Романофф: не пиши мне больше. Отправляет и тут же ощущает ту самую рану, которая ломает её насквозь...