Я не хочу улетать без тебя

— Он испепелил половину живых существ... — у Наташи перед глазами вереница вспыхивающих экранов с лицами тех, кто растворился в дисгармонии баланса, и режет тупой болью не хуже ножей. По сравнению с этим, её никак не заживающая рана вдоль руки — просто укус осы перед ядерным взрывом. В душе так мерзко от мысли, что впервые Мстители действительно оказались беспомощны, и ей так не хватает Елениных подколов и шуточек, граничащих с черным юмором, как заживляющая мазь с этанолом. Она бы нашла способ отвлечь Наташу, увела бы подальше от холодных мониторов, залезла бы теплыми руками под свитер. Наташе холодно с тех пор, как они вернулись из Ваканды... Тони злиться, а кто нет? Их бесконечные перепалки со Стивом — как медленная разрывающая насквозь голограмма, и совсем не помогает с нагнетающей депрессией. А Кэрол со своей сверхъкосмической силой, решившая, будто ей хватит прыти убить Таноса, раздражает. Да, как команда, они те еще неудачники, особенно в последнее время, но они должны быть вместе. Не по отдельности. Иначе есть риск умереть в холодном пространстве чуждых их разуму галактик... Однако, убить Таноса — не означало вернуть половину планеты к жизни, к той, что зовется — мирное переживание своих лет. Она хочет вернуться в душный летний Будапешт, завернуться в звездное небо и чувствовать спиной тепло младшей вдовы. Она просто хочет продолжить такое манящее будущее... Но не может похоронить тех, у кого отняли эту возможность, да и как можно похоронить воздух? — Пожалуйста, только не вздумай меня искать, Елена, — себе проще врать, думает Наташа. Искать её и не нужно вовсе, они теперь у всего мира на виду — после Таноса люди только и говорят о магии, звездах, камнях и драгоценностях исчезнувших родственников. Но Елену же и дьявол не удержит, если та чего-то захочет... Наташа надеется, что привязанность Беловой к Родине в сто квантовых лет сильнее её собственной... Мелина вместе с Алексеем возвращаются, шагая по еще теплому песку прямо к дому. Ночные фонари, вроде тех, что освещают японские улицы, красными бликами гуляют между домиками, раскачиваемые ветром. Воздух весь пропитан дымом от барбекю и ближайшим городом, трассой после дождя. — Днем была такая жара, и кто же знал, что на Галле обрушится самый настоящий ливень... Даже холодно как-то, — Мелина опирается о руку Алексея, песок под её ногами слегка влажный, и кажется, будто дождь ещё вернется. Она касается ногами деревянных ступеней, вдыхая сырость и тропический аромат рыхлой земли. Слышит, как звенят колокольчики на ошейнике у Фанни, — собака выходит на порог, и в ночи сверкают два глаза. Это странно, думает Мелина, ведь Фанни обычно спит с девочками, и встречать ночных гостей не торопится, избалованная отношением к себе, как к ребенку. Дышит, высунув язык едва ли не до пола. На улице правда холодно, и Мелина включает фонарик на телефоне, потому что даже лампа у входа не спасает ситуацию, — темно, словно в пещере. Стон заставляет её тут же погасить искусственный свет. Алексей, до этого поднимавшийся за Мелиной, едва не теряет равновесие. — Ничего себе! Они по ночам спарринг устраивают там что ли? — Алексей пятится назад, считая ступеньки. — Молодцы, девчонки! В жару не позаниматься, так хоть ночью есть возможность! Мелина разворачивается на пятках, вспоминая слишком многое, и радуется, что в темноте не видать её эмоций. Фанни тычется мокрым носом в её ноги, скулит, умоляя на собачьем на оставлять её одну. — Я тут подумала, хочу вернуться... Может посидим еще часа два в ресторане, как думаешь? Даже в темноте Мелина читает искреннюю злость на лице у Алексея. — То есть, ты хочешь сказать, что я закрыл заведение, шёл с тобой наполовину мокрый из-за непогоды целую милю, чтобы ты в конце концов развернулась и передумала? Ты прикалываешься, дорогуша? — он устало разворачивается, и Мелина спускается за ним, надеясь перекрыть скрипом деревянных ступенек очередной стон. — Да брось, включишь музыку, выпьем виски, я тебе подыграю, будто мы только вчера знакомы, — она едва не толкает его опять в сторону пляжа. — Ты в курсе хоть, что виски не бесплатный? — Алексей идет, словно медведь гризли в ночи, оставляя в мокром песке свой тяжелый шаг. — Кролики... — шепчет Мелина, останавливаясь на секунду, чтобы оглянуться. Фанни стоит, перебирая лапами, но не идет за ними: ей жутко среди непогоды, но она слишком привязанная к Елене, чтобы оставлять её или перечить Наташе. Мелина почти сочувствует собаке... — Кролики? Ты о чём? — у Алексея очень хороший слух, и Мелина этому впервые не рада. — Да это я... Оставила в Питере кроликов, кто их теперь бедных кормит? Алексей разворачивается, дожидаясь, когда Мелина сравняет шаг. — Знаешь, — он хмурится, идя в темноте по памяти, — я за девочек не скажу... Они вот с понятиями, а ты всегда с приветом была и сейчас такая же: свиньи эти твои, кролики... Тебе не надоело? Мелина давится смехом, надеясь удержать в себе тонну негодования. — Если бы ты только знал, как мне всё это надоело... Но свиньи и кролики, кажется, без меня совсем пропадут... Как там говорилось? Мы в ответе за тех, кого приручили? — Живодерка, — усмехается Алексей. — Гляди, пап, фальшивые документы! — Елена выкладывает, словно карты, стопку бумаг на прилавок. — Видел когда-нибудь такие? Синенькие... Алексей смотрит на глянцевые листочки, затем на Елену. — Ты тоже синяя? Тут камеры, спрячь живо! — он незаметно сгребает все бумажки до единой и сует Елене в открытые руки. — Наташи на тебя нет! Собралась валить, так хоть делай это, как профессионал! Елена дуется, пряча документы в сумке. — Я по-твоему совсем дура? Я ж вижу, что камера еще революцию видела! Брось, эта штука у нас над головами не работает, — она садится на стул, роняя лицо в ладони. Алексей довольно улыбается. — Молодец, глазастая! Я тебя проверял, — перед Еленой материализуется стакан с разбавленной водкой. — Ну и куда подашься, дочка? Дальше, в Европу, или в родные пенаты? — Нет у меня Родины, и дома тоже... Валентина прислала... Теперь я её птичка... Алексей грустно смотрит в дверь, которая туда сюда стучит из-за ветра. Фанни сидит возле стойки, уткнувшись носом в ботинки Елены. На улице почти зима, и щенок перебирает лапы, пытаясь согреться. Еще чуть-чуть, и Фанни совсем вырастит... — Дом там, где тепло. Просто запомни... — внезапно добавляет Алексей слишком правильную цитату для этого пропитанного табаком кафе. — Кажется, я кое-что нашла? — Елена забирается с ногами, садится поверх Наташи, обхватывая бедрами её талию. Руки ей ползут под майку, считая очертания ребер. Наташа губу закусывает, позволяя даже больше, чем слишком. — Органы моей брюшной полости? Чего царапаешься? — она тянет Елену к себе, развязывая тонкие тканевые завязки на платье сбоку. Одна за другой лента выходит из петель. — Тепло, — Елена мурлычет, как кошка, и пахнет от неё капучино, который купила Наташа, пока она пыталась справиться с количеством воды в своем организме. Кофе подействовало, и теперь у Елены голова не на месте: она лезет, кусается и смеется так откровенно, точно порно-звезда. — У тебя руки ледяные, а здесь всё горит... — она задевает пальцами линию груди, трется, как кошка, которую закрыли в коробке с мятой. — Мы же под дождь попали, — Наташа пытается стянут мокрый ситец с плеч и груди, но ткань не поддается, обтягивая фигуру Елены и выделяя её раскрасневшуюся кожу. Елена дышит часто-часто, кусая её вдоль скулы, спускаясь мокрыми поцелуями к выемки ключиц. — В самый ливень... Во мне одна вода, на мне одна вода... — Елена хнычет, совсем как маленькая, — я мокрая, Наташа... Сними уже с меня эту тряпку! Другой выход? Звуки с улицы? Мелина? Елена дрожит, и вся её нервозность в купе с отключенными инстинктами вдовы действуют на Наташу, как опиум. Она задирает платье, слушая легкий треск влажной, хоть выжимай, ткани, а под ней — ничего. Мокрая Елена смотрит ей в глаза, и туман ползет по остекленевшей радужке. Стон оглушает, и не понятно, чей именно? Когда она перестала контролировать ситуацию? Когда перестала думать, что Романофф — проклятие в зажатых от боли ладонях? — Супер, — дышит Елена, врываясь своим языком в чужой рот и тут же с очередным стоном отрываясь. — Теперь мне холодно... — Врешь! Ты вся горишь, и у меня бедро от тебя намокло, — Наташа переворачивает Елену, и та с глухим стуком тонет в подушках. Покрывало взлетает над ними куполом. Наташа слышит голос Алексея, но тот удаляется... Вдова сжимает до красноты нежную кожу, чуть выше бедра, там, где виднеется белесый шрам — зажившая рана свободы. У Елены глаза горят в тусклом свете лампы, которая вот-вот погаснет, работая за счет солнечных батарей. — Да тебе нравится? — Наташа сжимает сильнее, буквально вдавливая шрам в тело. Она раздвигает колени, собирая влагу с одной мыслью, — сейчас хоть помолчит, а то рот не закрывается ни в прямом, ни в переносном смысле. — Знаешь, что говорит Алексей? — Елена мотает головой, сжимая простынь. Наташа наклоняется, касаясь языком красных от мокрого платья сосков. — Я тебя избаловала, Елена Белова... — Да ты вроде... — у Елены мысли никак не хотят группироваться в связанную речь. — Заткнись уже, — и язык, горячий поверх, на внутренней стороне бедра, совсем горячий где-то в ворохе одеял. Елена слышит — Наташа сглатывает, и тепло разливается по всему телу. Какие-то двадцать минут, чертово капучино. Она сейчас возбудится вновь, и Наташа её убьет... — Двигайся, рифовая акула, — Наташа толкается, пока Елена жмется боком к сестре. — Ты меня замучила... Знаешь, я теперь собой вообще не пахну... У Елены рот растягивается в улыбке, словно кто-то скальпелем прошелся. Она вся мокрая, и даже не знает, как снова возобновить движение. И ей холодно и жарко одновременно. — Мне кажется, я слышала Мелину... — мокрые волосы Елены облепили плечо Наташи. — Тебе не кажется, я тоже слышала... — она накрывает их прохладой покрывала. На утро снова ожидается жара, а пока с коридора тянется холодный океанский воздух. — Не скучаешь по дому? По скрипучему трейлеру? Елена пожимает плечами, просовывая правую ногу между двух Наташиных. — Дом там, где тепло... — Я думала, скажешь что-то пошлое... — Наташины губы царапают поцелуем чужое дыхание.