Я не хочу улетать без тебя

Следить за ситуацией, которая не изменяется, — патовый случай. Хочется поднимать рукой землю со всеми её сейсмическими движениями, но руки впервые оказываются не достаточно сильными. Ничто не в состоянии вернуть утраченные жизни. Голограммы — не люди, а лишь их далекие зеркальные отражения, собранные по кусочкам в старковскую проекцию. Все они — космические странники со своим бременем и вагоном обязанностей, которые, впрочем, тоже ничего не могут изменить. Наташа наклоняется над холодной раковиной в Башне Мстителей, выливает на руки масло для волос и равномерно распределяет на слегка волнистые рыжие пряди, уходящие в успевший стать ненавистным блонд, — с белых кончиков капает на плитку пропитавшаяся ароматом бальзама вода, по капле, стекая с плеч единственными слезами. Она сейчас походит на птицу Феникса перед своей очередной смертью. Но возродится ли в этот раз? В красные, уставшие глаза смотреть не хочется, и она не смотрит, потому что зеркало искажает реальность, за которой и без того нет ничего ценного. Пара Мстителей и Елена ни в счет... Красная комната сделала из неё вечную должницу с моральным клеймом государственного преступника, вдруг заласканного судьбой в руках инженеров и интеллектуалов. Слезы, застывшие на глазах и не желающие скатываться в положенном направлении, теперь её постоянно мучащая рана, она саднит, делая сон невыносимым испытанием. Спать совсем не хочется... Единственное, что ей нужно, — чтобы никто не смотрел на неё, не жалел её чувств, ведь это вообще не причина, ведь ни ей пришлось рассыпаться в межпространственный пепел над Вакандой, над всем миром... Миллионы крошечных частиц в их израненной чужими амбициями галактике. — Если скажешь что-то в духе "нет худа без добра" — я запущу тебе в голову арахисовый сандвич... Чертов Стив, ищущий плюсы в коробке с одними минусами... Он ставит минусы поперек, делая фальшивые плюсы. Наташа тоже выкроена из таких минусов: просто пара минусов, скрещенных в попытке создать иллюзию доброты, самоотверженности и комка жалости. Стив в темноте маленькой комнаты так похож на Елену: серьезный, с шутками, которые не умещаются в спасательный кодекс героев, и совсем немного уводящий голубизной глаз в темноту океанских глубин, какая-то батофобия, граничащая с фактором внезапных космических дыр. — Может, тебе это и не надо? — шепчет Стив слова, которые непременно бы озвучила сестра. Слово в слово. Наташа даже слышит её голос поверх спокойного мужского. — Я была одна... а потом эта работа... — Наташа хочет сказать, что та лишила её возможности ощущать теплое тело в ворохе одеял, но продолжает, заставляя слезы разъедать болью роговицы, — стала семьей... с которой я смогла стать лучше... Нет, Наташу рвет пополам от этого "лучше", потому что у слова плохая репутация, нужно вечно соответствовать красному плащу героя. — И вот уже сколько их нет... а я всё стараюсь быть лучше... — Нам обоим надо это отпустить, — у Стива синдром дотошного психолога. На дисплее часов загорается смайлик от Елены. Наташа знает, даже не смотрит. Просто видит краем глаза свет и чувствует вибрацию. — Ну отпусти... Скотт Лэнг заставляет забыть об смс. Стив перестает болезненно улыбаться. На экране гаснет: "подотри сопли, я уже здесь". — Терпи, ужасная и опасная Елена Белова! Это ожоги, а не огнестрельное, — Наташа выводит на красной из-за солнца спине полосы курда: единственный кисломолочный продукт, который удалось найти в Шри-Ланке. Елена шипит, дергаясь, потому что всё равно умудрилась обгореть, да и после ныряния с трехсот метров — голова, словно мячик от пинг-понга. Наташины руки горячие, а курд холодный и пахнет не совсем приятно, немного отличается от обычной сметаны, словно более мокрый... Красные пятна расползаются от шеи до поясницы... Елена держится, чтобы не заплакать от боли под кожей, — это хуже, чем огнестрельное, потому что по всему телу, и хуже, чем пирсинг, потому что чешется, словно тысячи комариных укусов. Наташа рассматривает огненные полосы, и ей вспоминается детство, проведенное в Красной комнате: их наказывали изнуряющими тренировками, когда приходилось висеть на канате долгие минуты до красноты на ладонях, до боли, от которой пуля в лоб уже не кажется болезненной процедурой, — скорее спасением. Они с Еленой даже не погодки, поэтому она едва ли знала, как те же наказания сломали и сестру тоже. Елена в её голове всегда оставалась ребёнком... Они виделись, но их встречи были похожи на встречу двух кораблей, плывущих в разные стороны большого моря... Эту боль хотелось стереть... Наташа прикладывает кисломолочный холод к линии поясницы... — Знаешь птицу Феникс? — в приоткрытое окно влетает жаркий ветер. Фанни чихает где-то на веранде от солнечных крупиц пыли. Елена пожимает плечами и тут же жалеет об этом. Боль стягивает кожу, будто холодный скальпель. Она кричит непроизвольно, но получается только несвязное мычание в прикушенную губу. — Эй... Тш-ш-ш... — Наташа наклоняется вперед, дуя куда-то в плечо, хотя знает, что легче от этого не будет. Елена вся обгорела, и весьма основательно. Белова жмурится до белых вспышек, и боль начинает отпускать. — Знаю... 2 курс, разминирование, 13 лет, и мне выдали красную карточку... черт, как в футболе, только на канаты, — Елена поворачивается лицом к Наташе, чтобы та нанесла ланкийскую сметану и на обгоревшие ключицы. — Я висела тридцать минут и шесть секунд, чтобы получить за это очередной шрам вдоль большого и указательного пальцев на правой и на левой руках — ровные полосы, словно штамп... Мне сказали, Феникс — это птица, которая возрождается из пепла. Сколько её ни сжигай, она будет питаться вражеским огнем, чтобы потом сжечь и себя, и врага... Птички Дрейкова... Ты тоже Феникс, Таша... Наташа улыбается как-то вымученно и мажет курд на слегка вздернутый нос. — Но ведь вечная жизнь так заманчива... — на щеках тоже остаются белые разводы. Елена улыбается в ответ. — Бесконечная смерть, чтобы всё повторить сначала? Тебе виднее... — Елена хватает запястье, прикасаясь губами к пальцам: горячий язык и теплое нёбо. У Наташи ноги сводит судорогой, когда указательный палец погружается в чужой рот и мажет по губам сметаной. Дверь резко открывается, впуская довольное лицо Алексея, которое в секунду вытягивается. Наташа поворачивается, не собираясь отнимать руки. Елена довольная, как удав, прикусывает нежную кожу, словно ничего нет в этом зазорного. — Хотел вас к столу позвать, девочки... Но вы тут... Сметаной, кажется, уже сыты... Наташа облизывает губу, глотая стеснение. — Тебя в России учили стучать? Алексей наигранно хмурится, хмыкая куда-то в усы. — В тюрьме, крошка... — он переводит взгляд на Белову. — Елена, солнышко... Мама кушать приготовила... Хватит есть сестру... Фанни довольно вбегает, толкая боком вставшего у прохода Алексея. Елена давится от двусмысленности, когда дверь за отцом закрывается. Пальцы у Наташи пахнут курдом и арбузной жвачкой. Наташа спит, как в каком-то липком кошмаре, от которого не проснуться, сколько не пытайся... Они должны были поехать к Старку, чтобы обсудить всю ту вереницу квантов, про которые так распинался Лэнг, но Стив настоял на отдыхе. Трупы не спасут мир, как ни крути, а сонные Мстители и подавно. Ей снится квантовая вакуумная сеть, отражающая из нитей очертания множественных реальностей. Ей снится Красная комната, в которой умирает маленькая девочка, чтобы возродится вновь, и вновь, и вновь, и вновь... Перешитая, как птица из перьев и сгустков чьей-то крови. Ей снится тепло, словно кошка, которая жила в её Нью-Йоркской квартире пришла погреться возле вдовы. В районе груди расцветает огонь. Она чувствует себя птицей из огня и света. 2 курс, бег на длинные дистанции и ориентировка в лесах, почти 14 лет, содранное колено и вывих плечевого сустава, красная карточка и канат в чьей-то крови... Ей говорили о птице, способной получать удовольствие от самосожжения. Её называли Фениксом еще до того, как окрестили Черной вдовой... — Мне снятся закаты из крови моих врагов, — Наташа слышит сквозь сон хриплый голос и чувствует жар чужого тела, кто-то поет очень тихо, — я летела над песками боли, пока не коснулась солнца... Оно сделало из моих перьев копья, закалив в своем огне... Ты не будешь одна, Елена, пока небо принадлежит моим огненным детям... Ты не будешь одна, Наташа, и боль твою заберут твои сестры... Наташа открывает глаза, и в темноте все плавает из-за слез, живущих внутри. Колыбельная Красной комнаты — единственное, что хотелось оставить на память о месте из сплошной боли... Елена, вся в какой-то одежде из бутиков всего мира, подлезла к ней под руку, уткнувшись носом в солнечное сплетение. Горячая, как пламя на ветру. Волосы влажные, словно бежала под дождем... — Зачем, Елена? Зачем ты пришла? — она не знает, кто впустил сестру, да и вряд ли узнает. Елена ведь вдова, как и Наташа. Ей раз плюнуть — обойти препятствия. Но обнимает, прижимаясь к родному телу. И слезы, наконец, чертят соленые узоры впервые за долгое время. — Потому что ты звала... Наташа плачет, касаясь горячими губами волнистых волос Елены. От сестры пахнет дешевой жвачкой за цент. На руках холодные кольца, когда горячие ладони забираются под кофту. Наташа не может вспомнить всю колыбельную до конца... Она забыла о Красной комнате, или отчаянно хотела забыть... — Что там дальше? В песне про птицу... — Про птицу с огнем в груди? — Елена мажет языком Наташину скулу, и в темноте её дыхание такое громкое. В Башне Мстителей песня из её уст превращается в заклинание, — люди падают красными розами, угасая в полночной земле, ты же создана мною и звездами, чтоб родится в ладонях у смерти... Ты мой ласковый Феникс-убийца, и тебе не боятся потерь, потому что у крыльев сестрицы есть охранники вечных огней... Горячие руки обнимают, и Наташе кажется, что так она в какой-то степени возрождается. Так можно жить. И так правильно. Она пять лет держала сестру на расстоянии, и теперь оно сузилось до этой маленькой комнатки с кучей навороченной техники. И Елена не обижается нисколько, сжимаясь в клубок на узком диване. Наташа двигается, чтобы дать ей место у спинки дивана. Поцелуй в губы настойчиво горячий, выводящий из укусов ночных кошмаров. Приближающий к солнцу. — Этой песней нас успокаивали старшие вдовы, когда мы истекали кровью... Приятно вспоминать, словно человеческие чувства не умирают даже в таком месте... Фениксы сжигают всё вокруг себя, чтобы однажды кого-нибудь спасти... Наташа уже не чувствует собственных слез. Ей так хорошо впервые за вечность. — Их слезы лечат раны, Наташа... Даже бесчувственные Фениксы иногда плачут ради чьей-то жизни...