Я не хочу улетать без тебя

Елена повторяет, что слезы — это слабость. Плачут маленькие дети, в чьих головах всё еще жива прекрасная картинка не надломленного мира, и вот стеклянный шар трещит, а из него по капле выливается мутная вода с блестяшками, пока не опустошает душу до самого конца. Это всё для детей, чтобы пережить, чтобы научиться уживаться с болью, а она — давно не ребенок и к боли, вот что странно, до сих пор нет иммунитета. Она плачет, скрывая линии вен в подушку, чтобы не видно было, до какой степени разочарована ложью и предательством. Поступок сестры — обман с распростертыми руками жалости, только непонятно, к кому... Она стягивает поводок, и Фанни жалобно остается скулить у кровати в квартирке под Питером. Дожди льют неделями, угрожающе сверкая молниями в темно-синем небе, за горизонтным солнцем, словно кровь, не до конца пропитавшая марлевый вечер. Убаюкивающе шелестят деревья, внушая дальние истории детства, когда единственное, что она помнила — ярко-голубые глаза Наташи, сочетающиеся с такими же яркими, как у бабочки крылья, волосами, когда та склонялась над ней с очередной улыбкой или заслоняющей эту улыбку игрушкой. В очередной раз... Бежавшая в Волгоград... Рокот грома, и липкие детские ладони на её собственных, таких сухих. Авитаминоз... Она ощущает едва ли, как на кухне тихо щелкает плита, вырывая утробное клокотание, и запах заваренного ягодного чая оседает на всём, вплетается в её свитер узорами приближающихся холодов, тех самых — российских, с погодной язвительностью, которая её взрастила, как волчица потерянного младенца. Научила в любой ситуации обнажать только клыки, а душу оставить на съедение вечному лесному мраку. Ей снится теплый ворох увядающей листвы, и вновь — голубые глаза, словно они новорожденные звери убитых волков, истребленных, затравленных, увезенных в больших чугунных клетках, и теперь будущее леса несмело теплится в их сердцах, пока не замерзших от зимней стужи. Она отряхивается от холодных капель осени, щурится на голые ветки, а рядом яблоки в карамели — розовые щеки Наташи, старшие волки убивают волчат... Наташа крадется по лесу, заметая следы своей любовью... Кровь плавает на первом опавшем снегу... Разбивается кристалликами боли... И выть хочется натурально... — Елена, чай... — Мелина щелкает зажигалкой, и свеча вспыхивает. Как в Средневековье... Сейчас выползут оборотни, липкие, черные, схватят её и уволокут в ночь. Но Елене не страшно... Что такое страх, когда её уже нет? Чего бояться, если ничего не осталось внутри? — Нет чувств, ничего не хочу, — хрипит, прячась в простынь, и хочет заглушить всё же приятный запах чая. — Нет, есть, — также тихо отзывается Мелина, — вот тут немного, — аккуратно стирает прозрачные слезы с щеки, — они есть, детка... Елена давится этим жестом, начиная тихо плакать, хотя обещала себе не проявлять эмоций. Не маленькая... Убийца... Красная дочь... Безжалостная тень своих сестер... — Она не имела право... Она была не одна! — сжимает ткань и вновь отпускает, потому что Фанни скулит, прижатая поводком. — Поэтому... Если бы была одна, не стала бы умирать... Знаешь, детка, волки не умирают в одиночку, а бросаются на верную гибель только ради близких... Смерть для них — шаг, к которому они готовятся с детства, высасывают этот шанс с молоком матери, — Мелина собирает волны волос, заправляя их, двигает чай. — Мы всегда будем причиной для наших любимых, и этого не избежать, потому что выбор — это то, что дано нам в наказание за жизнь... За чувства... Боль — тоже чувство. — Вечный порок... Она не хотела страдать, поэтому так вышло... Грань её страданий перешла свою черту... Мелина качает головой, отрицая каждое слово. — Она могла выдержать и больше, намного больше... Но грань её страданий порезалась о любовь... А любовь всегда предполагает жертву... — Она не любила... Мелина кивает. — Она Романофф... В чае отражаются блики свечи. Комната тонет во мраке. Елена закрывает глаза, и стая бежит кровавой полосой. Множество черных сестер, в чьих силах перекроить эту жизнь. Рядом что-то теплое. Голубые глаза. Смотрят в самую душу... Я с тобой... Елена вплетает в очередной браслет голубой бисер, аргументируя это сочетанием живого и неживого. Расписная логика Беловой, чего нельзя сказать о Наташе, увешанной этой самой логикой по самое не хочу. Фанни слизывает бисер, вдувает его носом, чихая и кашляя, что кажется, вот-вот задохнется. Елена дергает запястье со шрамами, перекрывая их браслетами удачи... Какой удачи? Наташа слушает в пол уха, делая вид, что действительно увлечена процессом нанизывания себя на веревочки и бусинки, поддается, потому что выхода нет, как ни посмотри... — И на кого я похожа? Как теперь оружие носить? Или ты мне его из бисера сплетешь? Елена дуется, как маленькая, сверкая знаменем победы в уголках глаз. Научилась, как дикая, играть на нервах, словно это её любимое — доказывать абсурдность своих действий. Наташе кажется, что когда-то давно что-то тонкое надломилось, как лед на листве или дешевый леденец. Маленькая Елена собирала бусинки в разноцветную цепочку... Взрослая Елена собирает бусинки боли, пахнущие кровью и страхом... Страх живет в её глазах и гуляет диким волком по венам. — Зачем тебе оружие? — А если нападут? Забыла, кто мы? — Наташа щелкает каналы по телевизору, новости, новости, новости, убийства, грабежи и тайные операции под видом научных. Знает всех, как родных... Насквозь видит... — Иногда хочется забыть... Наташа ловит испуг, доля секунды, не более. Гамма чувств вырывается, и браслет рвется под натиском рук. Бусинки сыпятся на пол, стучат, как будто знают тайны мелодий и звуков. Елена не смотрит, не обращает внимания, а тонкая леска глотает кровь с ладоней, жадно, через раз, и капли наполовину достаются одеялу, которое прожорливо допивает боль своими грубыми линиями. Кровь... Пахнет кровью... Наташа глубоко вздыхает... — Ты задумалась, — вдова кладет пульт на столик, уходит за тряпкой и перекисью. — Белова, ты — дурочка... И в голове у тебя бисер вместо мозгов... — Бисер лучше пуль... Да, Наташа? — Ты злишься. За что? — рука Елены тонет в чужой ладони, теплой, уютной, мягкой. Да ни на что она не злится! Хочет просто жить, просто чувствовать, не думая о возможной крови, а бисер — это же так безобидно? И вот... Кровь... — Мы не в безопасности, — выдает на одном дыхании, морщась от стяжения и перекиси, которую Наташа втирает ватой. Наташа смотрит в глаза и тонет. Им снится лес, темный и глухой. Они по очереди просыпаются ночами, глотая сырость, удушье и страх. Обе молчат. Елена снится неуклюжим волчонком, тонущим в болотах, и Наташа помнит, каков на языке вкус этого болота. Вой в тишину... Перекроенный мозг. Шумный улей. Солдаты Дрейкова, повторяющие, что детям не место в комнатах страха, поэтому их нужно убивать: убивать любовь, убивать искренность и себя вместе со всем этим дерьмом! Они тычут острыми иглами в густую защитную шерсть, и Елена плачет, как зверенок с перерезанной глоткой. У Наташи руки в крови, потому что убила ребенка, которому предрекали жить... — Ну я же с тобой, чего ты, волчонок? — Наташа гладит след от лески, губами рисуя удовольствие вдоль виска. Лижет, как волчица, потому что по-другому не умеет. Дикая до всего, что касается чувств. Не то что Елена, тут же отзывающаяся. — Забудь хотя бы здесь обо всех своих невидимых врагах! Ну пожалуйста... — Елена дышит часто-часто, поддаваясь губам на виске и рукам на ребрах. — Хорошо... Мы в безопасности, помнишь? Я рядом... Тесный шумный фургон, крики детей. Елена закрывает глаза. Теплый летний лес... Норка для безбожников с клыками. Наташа смотрит яркими голубыми глазами. Она сильная, она надежная и будущее этого леса. Елена впитывает голос матери... Будь как она... Будь достойной быть рядом... — В теплой норке? — Елене давно не шесть, но безопасность для неё тоже, что и кровь. Разграничить бы... — В безопасности... Фанни шарит носом в листве. Осень подходит к зениту. Елена знает, что далеко отсюда Мстители уже сложили венки на сырую землю, приглашая присоединиться. Елена чувствует слабость во всем теле, как после операции. Здесь так тихо, лес, Россия, небо плачет. Тут должна была уснуть Наташа, а не где-то в темноте чужой планеты... На руках, убаюканная ветром, тогда бы Елена была спокойна, тогда смерть не казалась бы такой жестокой. Фанни выгребает трупы прогнивших листочков, предрекая обновление мира, но оно не торопится, питаясь дождями из луж. Письма, электронные смс, открытки и коробки с конфетами — они думают, что Елене пять, и можно кинуть в неё карамельками за пять центов и всё пройдет, как в стихах о суициде? Елена отпускает Фанни, и та бежит, обдавая паром изо рта и без того кудлатый туман. Фанни скулит, и помнит что-то далекое, из Будапешта, что-то теплое, молочное и доверительное... Она не знает в силу своей памяти собачьей, но гложет её это также сильно, как и Елену, которая, в отличие от неё, помнит всё до мелочей... — Мы шагали по лесу невидимыми девочками, Фанни, — Елена шепчет подбежавшей собаке. Фанни запыхалась, и шерсть у неё влажная из-за непогоды, как и плащ Елены. — Они говорили, мы должны слиться с землей и корой, стать, как стая волков, перед смертью добычи... Убить людей внутри себя... Животное отгрызает себе лапу, а что сделаешь ты перед лицом страха? Я ответила, что буду истекать кровью, потому что на трех лапах далеко не убежишь, а другие — загрызут тебя, как слабое звено, тормозящее власть и силу... Умереть так, ничего не отгрызая, достойно... Фанни, ты её помнишь? Фанни глупо улыбается во всю собачью пасть, готовая зализать любые раны, кроме душевных, потому что мало о них знает. Потому что её не бросали. У неё есть Елена. Был еще кто-то, но она не помнит, не помнит... Она приручена, она не убивала в себе человека... Елена плачет, усаживаясь на ствол поваленного дерева. Плачет, закрывая руками лицо. Шерсть Фанни ежиком стоит из-за ветра. Собака ничего не понимает. Было так весело. И сейчас так сыро, пахнет листвой, хочется бегать за первой корягой, кинутой вдаль... Елена не знает, куда складывать боль, чтобы та её не тревожила круглые сутки. Небо в России, как глаза у Наташи, серые, а не голубые... Елена наклоняется над кружкой с теплым чаем, на поверхности мутная мелисса. На острове третий день дожди. Холодно. Елена сидит, как греческая богиня, укутанная в простыню. Фанни жует коврик... — Чего смотришь? Ныряй, — Наташа глотает кипяток, словно вышла из самого Ада. — Мелина осталась в кафе помогать Алексею. Вчерашний ураган снес какие-то крепления на крыше. Мне думается, они оба недоговаривают... — Зато дома тихо, и дождь по веранде такой уютный... Наташа улыбается. — Русская девочка... Елене сегодня снились леса, по которым они бегали в пятнадцать, уходя от пуль, как от мух. Страшно и очень горько, но она уже привыкла. Чувства дробятся, потому что не могут сосуществовать с закаленным разумом, поэтому нападают частями, поглощая каменную стену непроницаемых жертв. Они были маленькими, Наташа была старше, их разделяли кровь и жестокость, которая была разной на разных этапах, и, пока Елена училась стрелять из автомата, Наташа уже резала символы песочных часов на груди своих жертв. Елена смотрит на сестру, и так всё это странно. Руки в крови, но чистые, перемотанные браслетами из бисера, словно маскировка... — С тех пор, как ты вернулась, всё такое странное, словно мы в комиксе, знаешь? Пей чай, я тебя люблю, какого цвета хочешь бисер, а поцелуй перед сном? — Елена нервно смеется, глотая горечь осознания. — Ты? Говорить? По душам? Бисер? Я ничего не понимаю... В Норвегии было все куда определенней... Наташа стучит ногтями по кружке. — Хочешь вернуться? Там зима давно, Елена... Холод и колонка, которая работает через раз, а обогреватель даже подключить некуда... Елена улыбается сквозь слезы. Да. Холодно... Шкаф с теплыми вещами... Чувства под линией вен, проявляющихся на ветру... Фанни чихает, вышедшая на веранду. Океан шумит вдалеке... Умоляет одними глазами. Наташа встает, такая живая, не из комикса или похоронной открытки. Пришедшая с того света... Достает с полки какие-то сладости, сплошные углеводы. Кидает в тарелку горстью. Улыбается задумчиво. — Ну и что ты хочешь, Белова? — Тебя... Тупые вопросы, Нат... Наташа смеется, подходит, целуя в шею. Языком мажет там, где мурашки от холода. — Можно было сразу сказать... Развезла целую драму... Елена тонет в холодных простынях, чувствуя горячие руки внутри. Плачет от удовольствия, чувствует, чувствует. Язык Наташи чертит узоры океана на её груди, ключицах и, кажется, даже на сердце. Волчицы кормят чужих волчат, потому что лес научил их любить вопреки суровым прогнозам. И тепло внутри Елены разрастается, словно ей снова три года и что-то не дает ей умереть... Елена чувствует слова, которые не говорятся вслух, но остаются засосами на запястье и нижней линии живота. Эти слова надежнее всего, в них хочется верить... — Ты трогательная, Елена... — хрипит, целуя кожу. — Я даже не могу трахнуть тебя, потому что выглядишь ты... ну, как сестра? Елена фыркает. — Раньше тебе это не мешало... — Елена шепчет, утягивая на себя, прячет Наташу в своих объятиях. — Пальцы тогда убери... Мне неудобно, знаешь ли... Наташа улыбается, ведя влажную полосу от бедра до сердца. Кровью, наконец, не пахнет... Елена рвет завтрак в туалете. Тонет в старой ванне. Питер кажется врагом... Ей нужно бежать, нужно работать, убивать, в конце концов... Не жалеть остатки той Елены, которую уже не вернуть. Думала ли ты, Наташа, что в попытке спасти кого-то, пойдешь ко дну? Елена против суицида... Её научили, что её смерть от неё не зависит, ведь конец выбирает ей её стая... Её стаей была Наташа, и она выбрала — жизнь... Елена не знает, что теперь делать с этой жизнью, и вертит её, как брелок детский... — Приготовьтесь убивать, девочки... — злобно шепчет в пустоту. Но делает глоток чая, уже холодного, однако.