Я не хочу улетать без тебя

Это начинается как неясный гул посреди поля, окутанного утренним туманом, словно великаны полуобморочного сознания несут тяжелые паутины нервных окончаний, пробираясь и топча влажную траву. Шелест, покалывания, дрожь и сопение собаки совсем рядом. Фанни смотрит на Елену, вернувшуюся с очередного задания-убийства-развлечения, и держит в зубах ошейник, показывая, что она готова преодолеть несколько метров ради усталой хозяйки, хотя хочется, как и прежде, нестись вдоль парков, сбегать по лестницам с крыш, прыгать через городские лужи, толкая мокрым носом чьи-нибудь руки... Елена вяло тянется к поводку, щелкая застежкой, и этот звук увеличивается в несколько раз, походя на раскаты грома. Тишина, детство и воспоминания из пасмурного Волгограда. Скрип качелей, и шепот в морозную осень с утренником на увядшей траве. Кажется, что ты можешь всё, сидя на лестнице в одном из темных, серых подъездов. Ей, кажется, едва ли три, а Наташа долговязая с самого рождения, с острыми коленями, настоящая, не уничтоженная микрочастицами Вселенной. Из-под куртки висит шарф, делая всё вокруг таким комфортным, и даже стены с отлетающей побелкой обрастают синтепоном, воображаемым, конечно, но вот взрослой Елене теперь думается, нет, не воображаемый мир она видела в тех далеких снах, а реальный, только отнятый... Как шепот, который, едва ухватишься, убегает сквозь неровности в пальцах. Елена считает, ну, подумаешь убила... Она не намеренно, просто цель всегда поделена на четыре квадратика с точкой посередине. Она просто спустила курок. Ей за это платят. Она не герой, и просто так свою душу не отдаст... У Фанни глаза сверкают, как сапфиры, утопая янтарной радужкой в глубоком болоте... — Ты всё не так делаешь, Лена! — Наташа выдергивает из детских рук огромный лук и самодельную стрелу. Елена шатается, теряя равновесие, но не падает, как обычно, и только смотрит, надуваясь от разочарования. Наташа встает ровно напротив цели. От неё до нарисованного на фанере человечка почти пятнадцать метров. Она с силой натягивает тетиву, зажимая стрелу большим и указательным пальцами. Елена наблюдает, как напрягается каждый нерв на худых руках, как наливаются вены теплой кровью, словно реки в дождливый день. Она смотрит на небо, запрокидывая голову, и ей в лицо прилетает первая капля дождя. Ветер ворошит синие волосы Наташи, пока её дыхание, тихое, как шепот листвы, бьется в груди напуганной птицей. — Ты не убьешь его, — возражает Елена, — он слишком далеко. Даже папа с такого расстояния не всегда попадает! Начинается мелкий моросящий дождь. Вечер опускает черноту, и белый человечек с тремя дырками в плече тускнеет, словно хочет убежать. Ключи гремят, и забор медленно отъезжает в сторону. Наташа сдувает прилипшую прядь. — Папа! — шепчет-кричит Елена, дергая сестру за запястье. — Наташа, хватит! Нас отругают! Помнишь? Нельзя брать оружие, ничего кроме "глока"! У Елены глаза в темноте как два озера с утопленниками в глубине. Она утопает босыми ногами в песке на участке за домом. Наташа думает три долгих секунды, а потом бросает лук и стрелу за бак с водой, хватая четырехлетнюю Елену и поднимая её над землей. Елена визжит, цепляясь за шею, как обезьянка. И ладони у неё скользкие, как и у всех детей. — Поэтому ты не попадаешь! — шепчет Наташа на ухо сестре. — Руки у тебя мокрые! Стрелы соскальзывают! — Лук большой! — возвращает горячий шепот Елена. — Не оправдывайся! У Елены не такой богатый словарный запас, чтобы думать об оправданиях, но она уже знает — Наташа отстоит за неё в углу, какие бы ошибки она не совершала. У Елены колени грязные всегда, а душа чистая, как небо после непогоды... Наваливается всем весом, ощущая, как руки прочно удерживают над землей, и дождь превращает её волосы в намокшие колосья российских полей. Наташа вдыхает, пахнет небом. — Я люблю тебя... — вырывается у Наташи, но так тихо, что Елена, конечно, не слышит. Ей четыре, и она машет правой рукой отцу, удерживаясь левой за сестру. Шепот просачивается сквозь дождь, уплывая под ноги прямо к промерзшей траве. — Фанни, да стой же ты, сучка, — Елена бежит за обезумевшей собакой, сдернувшей поводок. Фанни веселится, прыгая через лужи и специально задевая их задними лапами, чтобы брызги, как души черных галок, бились о края тротуара. Елене впервые немного весело, а воображаемая кровь на руках уходит, улетает в темное небо над головой. Она бежит мимо витрин с теплой подсветкой и хватает поводок почти у поворота за длинным серым зданием. Фанни издает фырканье-писк, но послушно бьется о ноги, догнавшие её. Елена поднимает глаза. Очередное задание вновь вернуло её в Будапешт. Фанни смотрит в темноту переулка, на черные лестницы, старинное здание, на арку, уводящую в черноту лабиринтов. Елена дышит через раз, вспоминая дождливый день и нетерпеливый взгляд: из тех, когда нужно сразу умолкнуть, из тех, что хочется кричать в ответ. Где-то здесь она впервые заметила коробку с щенком... Наташа тогда готова была её убить... Прямо как в детстве: схватить и унести, шепча на ухо проклятия. Вот только Елена теперь, как дикое животное, не поддается, не верит и злиться на всё, что видит, обвиняет вещи в своей боли, потому что не может уже винить сестру... Просто не в силах её винить... — Надеюсь, ты это случайно, собака-телепат, — Елена треплет Фанни вдоль холки. — Как будто не со мной это было, с кем-то другим... Ты-то, наверное, её лучше помнишь? Ни так ли? Я уже в себе не уверена... Фанни сопит, рассматривая черноту, и в глазах её собачий восторг от недавнего бега. Она не помнит, что когда-то была одна на всем белом свете... Совсем одна... Елене от этой мысли холодно и хочется в убитую квартирку с трупом у порога... Вдруг зайдешь, а там она... Сидит, перебирая в руках железки, пьет самый горький кофе, у которого и срок годности отсутствует, не то что — полезные свойства... Улыбнется, кивнув на след от крови, и скажет, как обычно: "Эй, опять мне за тобой сопли вытирать?". Да... Она просто проверит, просто зайдет в подъезд... Она шепчет это самой себе, пытаясь убедить в чем-то тень, движущуюся вместе с ней и исчезающую в темноте за зданием... На Шри-Ланке погода портится и уже неделю льют сезонные дожди. Елена стоит по щиколотки в мокром песке, напрягая запястья и щелкая пальцами. Купила лук и стрелы — теперь вот не сдастся ни за что! — Никого конкретного, просто — бармен из ночного клуба "Счастливый банан"... "Сколько лет?" Ха... Столько не живут, ублюдок! — шепот кусается на языке, пока Елена целится в доску, висящую на пальме. От неё до доски ровно метр. Наташа кашляет позади, заставляя Елену только фыркнуть разочаровано. — Зачем так напрягаться? — Наташа садится на ступеньки крыльца. — Просто подойди и воткни стрелу! Дай ей возможность не позориться, пролетая такое маленькое расстояние! Елену душит злость. — Заткнись, гений! Тебя спросить забыла, — Белова щурится, натягивая тетиву и оттопыривая локоть. — Дурацкие стрелы! Это просто смешно! Я с четырех лет не могу с этим справиться, а главная причина — ты! Ты всё время меня останавливала, выхватывала стрелы, била и жаловалась на меня отцу! Наташа кашляет. Смотрит в небо, затянутое серым полотном. — Я просто не хотела, чтобы ты... Кто тебе внушил, что я тебя ненавидела? Елена пожимает плечами. — Ты всё время говорила обо мне в третьем лице и сквозь зубы, ты была — шепотом, который звучал у меня в голове... Наташа сдается, подходит, дергая локоть, чтобы тот выпрямился. Бьет по ноге, заставляя стать правильно. — Руки не должны трястись! Выровняй дыхание! Убедись, что ты тоже натянута, как стрела! Не глаза, а кровь, заставляющая сердце биться, играет здесь главную роль, — коса у Наташи почти расплелась из-за ветра и слепого дождя, и горит, не отражая утонувшие в тучах лучи солнца. Темно-красный. Темно-кровавый. Стрела летит, врезаясь в землю. Елена психует, выкидывая лук, который застревает в мокром песке. — Ублюдочный лук! Дайте мне винтовку! — Елена бьется в злости, запертая в своих эмоциях. Наташа хватает её за руки, дергает, призывая закрыть помойный рот. Ладони влажные, прохладные и трясущиеся... — Это из-за рук... Просто смирись или начни пользоваться салфетками... — Душнила... — ржет Елена, цепляясь за шею Наташи. — Сдались мне эти лук и стрелы... Вообще не сексуально, в отличие от ствола... — Фу, отстань, — Наташа кладет ладонь, упираясь Елене в лицо, но та проводит горячим языком... Вдова стонет, наконец, принимая условия игры... Елена виснет на ней, совсем как в детстве, и Наташа чувствует мокрый песок повсюду, даже на языке, когда тот встречается с щекой сестры. Ветер подхватывает волны пшеничных колосьев. Шри-Ланка становится такой русской, такой недоступной, пошлой и мокрой... Вдова смеется, уворачиваясь от поцелуя... Мокрый шепот у самого уха... Елена смотрит совсем как животное. — Я люблю тебя, если ты вдруг всё ещё думаешь иначе, — шепчет Наташа, и рассеянное внимание Елены, наконец, проглатывает дрожание чувств.