Я не хочу улетать без тебя

В квартире темно до судорожного холода: за окном дождь, стекла затянуты белой пленкой, и не понятно, то ли это дело рук потенциальных хозяев, то ли органов власти, каких-нибудь ищеек, типа масок из Красного отдела. Елене плевать. Сейчас здесь тихо, как внутри банки с дохлыми кузнечиками. Отвратительный старый запах Будапешта. Отвратительный запах смерти, витающий над миром, который весь сжался в четырех холодных стенах. Елена усмехается. Еще недавно она глупо улыбалась, сидя в потертом кресле, и даже не думала, что Наташи однажды может не стать. Ей казалось, её дух течет по венам, привязанный к миру, в котором они навсегда вместе. — Что нашла, девочка? — Елена слышит, как скрепит кровать и как Фанни царапает пол, прямо под комодом, прямо возле того места, где лежал труп мужчины, который пытался их убить, не зная даже приемов самосохранения. Ни следов крови, ни вмятин, ни даже мерзкого ощущения потустороннего присутствия. Словно ничего не было. Смерть какая-то резиновая и ненастоящая, как в комиксах, которые она теперь читает, лишь бы не думать о дерьме, в котором приходится копаться. Фанни вытанцовывает свое нетерпение, и Елене кажется, останься они здесь подольше и вместе с собакой, коврики были бы погрызены, обои содраны, а шкафчики покусаны и заслюнявлены. Это бы стало их вечной темой для споров. Наташа бы ворчала с утра до вечера, жалея, что никогда раньше не топила щенков, а Елена бы кусалась, как маленькая, защищая их с Фанни права за обеих. Елена улыбается этой мысленной картинке, а Фанни, наконец, вытаскивает какой-то мусор. Так кажется Беловой издалека в темноте. Дождь барабанит по трубам. — Почему тебе вечно нужно брать в пасть всякую дрянь? Фанни послушно подбегает, виляя хвостом. К ногам Елены падает пакетик крепкого кофе и перевернутая бумажка, карточка-фото или что-то вроде того, всё сцеплено какой-то советской резинкой. Между фото и пакетиком бумажка, тетрадный листок... Елена разворачивает, ожидая увидеть какой-нибудь рецепт, адрес или на худой конец — код, шифр, пароль, который уже никому не нужен. Наташа часто просила избавляться от улик, а Елена с такой же периодичность игнорировала опасность, как комар, который вовремя не умеет остановиться. На листочке выцветчшие буквы, ровный Наташин почерк: "Я никогда ничего не оставляла в местах, подобных этому. Сегодня мы оставили здесь труп. Я прячу это за комод, и скорее всего эту записку найдет еще кто-то, кому придется здесь скрываться, а, может, её сотрет время. В любом случае, ты ненавидишь черный кофе без сахара и нашу долбаную жизнь, так что сожги это, и тебе станет легче. Я не знаю, как долго смогу быть рядом... В смерти есть что-то сентиментально-поэтичное, иначе я бы никогда этого не написала..." Это правда Наташа. Ни "я люблю тебя", ни волнистых дорожек, типа слёз. Наташа всегда действовала... На фото выцветшие лица двух девочек. Елена знает их и не знает одновременно. Одну уж точно... А вторая решила уйти из жизни добровольно, спасая какую-то изломанную реальность... — Я убью Клинта, Фанни... Даже если он катает своих детей на пони, покрашенном в цвет толерантной радуги... В последний вечер перед отъездом погода на Шри-Ланке портится окончательно, угрожая вырвать экзотические растения с корнем, а маленькое кофе утрамбовать в землю настолько глубоко, чтобы казалось, будто и не было никогда ничего на этом берегу между скалами и вечной тишиной по утрам. Елена сжимается, рассматривая графитное небо, и думает, что ни от чего этот стеклянный мир не застрахован. Они картонные человечки, только-только научившиеся жить по своим правилам, а не по чужим. Вырвались вот в отпуск... Но всё заканчивается. И когда они еще вот так соберутся все вместе? — Думаешь от том, как поизощренней меня достать в самолете? — Наташа садится на ступеньки дома, держа в дрожащих руках кружку кофе. От напитка пахнет цитрусом. Кажется, она размешала его с соком. Елена пожимает плечами. — Я больше ничего не умею... Наташа улыбается. Нет, конечно, она не будет возражать. — Ты хорошо стреляешь из лука... Елена злобно смотрит, словно готова убивать в самые ближайшие пару секунд. На кухне лает собака, и голос Мелины тонет в какой-то общей возне. — Вдовы не poteshajuts'a друг над другом! Наташа выдыхает. Сегодня она будет жить. — Кто бы говорил! И что за слово такое — poteshajuts'a? Тебе сколько лет? Елена шмыгает, потому что цитрусовый запах проникает под кожу. — Я сегодня щедрая, поэтому бить тебя не буду. Лучшие времена, как кажется самой Наташе, были именно тогда, когда они играли в эти смертельные драки, никогда до конца не убивая. Сейчас же у неё все слишком деформировалось в сознании, чтобы причинять пусть и ложную, но боль. Она любит Елену, пусть все эти признания и тонут в общей тишине и невесомости. Холодный трейлер встречает их инеем на окнах, за которыми нельзя разглядеть даже свет бледного солнца. Елена устало стонет, вырванная из объятий Мелины, которая спешила не опоздать на самолет. Фанни укачало, и теперь она слюняво вдыхала стертый запах коврика у дивана. Тусклый-тусклый свет, и без того тонущий в наступающей зиме, угрожающе стремился быть съеденным ночной мглой. Вообще не весело, думает Елена, падая на скрипучий диван. Остров теперь кажется разбитой ёлочной игрушкой, которую собрали в совок и выкинули, лишь бы не пораниться о воспоминания... — А ёлка, Наташа? — Елена включает ноутбук, но тот мигает пару раз и умирает, кажется, окончательно, однако всё же загорается спустя минуту, отогревшись в теплых ладонях. — Рождество уже завтра... Вокруг целый лес! — Ты предлагаешь мне срубить ёлочку pod samyj koreshok? — Наташе вообще не весело. Она вдруг вспоминает рождественские и новогодние вечера в Башне Мстителей, немного пьяного Тони Старка, вечно смущенного Брюса, даже раздражающего временами Стива... Ей больно, словно нить, перевязавшая её раны на Вормире, растянулась, открывая никогда не заживающую рану... — Предлагаю немного праздника и чудес, наверное... Помнишь, как в детстве? Наташа не помнит. Ей мозг перешивали раз сто, и она не помнит, какие из воспоминаний её. Девочки с голубыми волосами или девушки с искусственной душой? Реальность, в которой она сейчас, тоже трещит, как ей кажется, а может... Просто звон в ушах, как пробитая шрапнелью плоть... — У нас не было детства... — и смотрит в глаза, мол, ну что тебе нужно и когда ты от меня отстанешь, ведь я только-только с дороги. — Но мы всё же были детьми... К тому же без ёлки нет чувства защищенности, вот как, — Елена пожимает плечами, и видит, как тени света и общего мрака играются на полу трейлера, задевая то уши, то хвост собаки. — То есть? Елена морщится, словно ей и правда неуютно. — Чувство, что мы вот-вот убежим, словно мы в бегах, а ёлка — это атрибут дома, места, где не ждешь врагов каждую секунду. Здесь так темно и холодно, и после острова — это место кажется пустым, мёртвым. К тому же — это наше первое Рождество... Наташа злится, но сама не может понять, почему. Она правда скучает по прошлому, и, наверное, раздражена, что ничего не может изменить. В этой реальности, как и в других, она просто девочка, которой только кажется, что ею не манипулируют. — Может, тогда еще Христа над дверью повесить? Очень православно! Будет Россию напоминать! Алексея, поющего дурацкие советские песни, который и сам не понимает, что в его сознании тоже все поперемешано. А может нарезать салатов? Просто знаешь, мы никогда не были нормальными, а чудо — это то, что мы всё ещё живы, в отличие от многих наших друзей... Я не верю в чудеса... Есть просто жизнь и случайные переменные... Я одна из таких, просто переменная... Наташа уходит, оставляя раскрытый чемодан. На кухне гремит кружка, включается кофемашина. Фанни устало зевает, не реагируя на вечно мигающую замерзшую лампу. — Могла бы просто сказать, что лень тащиться в супермаркет... — Елена стонет, скатываясь с дивана вместе с каким-то новогодним фильмом в руках. — Втирать про разрушенные мечты — слишком заезженный прием... Фанни скалится, когда свет вдруг попадает ей в глаза. Лампа угрожает не пережить эту ночь. Наташа просыпается посреди ночи из-за головной боли и понимает, чувствует, что чего-то не хватает. В Норвегии жуткий холод, поэтому она тут же надевает еще один свитер поверх уже надетого, заставляет себя выйти из теплых объятий одеял и пройти на кухню в поисках таблеток. Ожидая встретить Елену с кругами под глазами и с недосмотренным фильмом на диване, она с удивлением обнаруживает пустоту и Фанни, грустно уткнувшуюся в нижнюю щель входной двери. Она не скулит, но хвост обиженно ходит маятником туда-сюда, как у заводной игрушки. — Да чтоб её... — грубо дергает дверь на себя, готовясь встретить зиму почти у самых гор. — Что на этот раз она придумала? Фанни тут же выскакивает в морозную ночь. Небо глубокое черное с каким-то едва уловимым сиянием. Настоящая сказка, если бы не страх, живущий где-то на задворках сознания. Наташа кричит пару раз, а потом то ли из-за холода, то ли правда она еще не научилась считать сестру взрослой разумной девушкой, беспокойство перекрывает все здравые мысли в купе с возможными вариантами: обиделась, сбежала, пошла "лесом". — Здорово, Фанни, просто отличная у тебя сестра, — Наташа надевает старую потертую куртку, понимая, что головная боль — это не что-то физиологическое, скорее наоборот — тупое, настырное и уже давно отмороженное. — Имей в виду, одна из вас — настоящая псина! Они идут быстро, так кажется самой Наташе, потому что Фанни несмотря на всю резвость едва успевает за ней и перебирает лапы в небольших сугробах. Ближе к горам и лесу — больше снега и хруста замерзших веток под ногами. Ночь пронизывает сотнями игл. И сейчас таким заманчивым, теплым и уютным кажется их трейлер. Наташа согласна даже обвесить всю комнату гирляндами, лишь бы не шататься в самый холод, ища глупую Елену. Эти её детские желания будят в ней агрессию и в то же время хочется подарить ей всю эту не прожитую жизнь с потерянным временем. Только вот она и Елену теперь потеряла. Фанни веселится, подбирая ледяные палки. Темнота открывает таинственные картины уснувшей Норвегии: неровные высокие деревья, запах еловых ветвей, и Наташе кажется, даже этих дурацких мандаринов, которые единственные были настоящими, неподдельными, в отличие от их семейных фотокарточек. Почему она решила, будто Белова потащится именно в лес, Наташа и сама не знает: она всё ещё полусонная, немного злая и абсолютно замерзшая... Она возвращается через час, кидает куртку на диван и включает определитель на электронном устройстве выше запястья: экран пять на шесть загорается ярким синим, слепит глаза, и Наташа вспоминает весь русский мат за долю секунды. Фанни уныло отряхивается от колючего инея, высунув теплый язык. Точка, очень маленькая, практически не ползет, и по карте, похожей на детский тамагочи, ничего нельзя понять. Наташа стонет устало куда-то в руку. Белова — Вдова, и если она решила топать за елкой к самому Санте, то пусть, и зачем так переживать, будто и не было того времени, когда они не виделись большое количество времени, кажется, целую вечность. Свой телефон она благополучно оставила... — Ну конечно, ебаная Белова, мать её... Фанни издает глухое "ух" и, виляя хвостом, подходит к ногам Наташи. На часах почти полночь, почти праздник, и, она уверена, многие сейчас в весело украшенных домах рядом с близкими занимаются всей этой праздничной суетой, пока ей остается только выдыхать холодный воздух. Глаза предательски закрываются, но Наташа чувствует, как глупая слеза чертит узор на щеке... В Красной комнате не было Рождества, там вообще праздников не было... Наташа просыпает из-за неяркого, но цветного света, и первые пять секунд ей кажется, что она снова в Красной комнате, потому что мигает огненным и желтым в абсолютной темноте. Она пребывает в легком шоке, потому что впервые за вечность не почувствовала чье-то присутствие, погрузилась в безмятежный глубокий сон, словно ребенок. Это пугало и происходило всё чаще... С тех пор, как сестра показала, что умеет стрелять и быть серьезной, она вдруг решила, что может спать спокойно... Такого не было даже в Башне Мстителей. — Елена? Елена тихо падает в кресло, прислоняясь холодным телом к теплой Наташе, шмыгает носом и смотрит, как Фанни облизывает пластиковый ёлочный шар. — Где ты была? — В супермаркете, а что? Наташа моргает пару раз, обрабатывая информацию. — В следующий раз предупреждай, ну знаешь, записка или телефон! Ты ужасный человек, Белова, я не знаю, за что я тебя люблю! Елена смеется, словно охрипла за эти несколько часов. Ресницы вблизи синие, губы в яркой помаде. С тех пор, как Наташа была официально мертвой, сестра стала ведьмой, в хорошем смысле. Она выросла, она стала опаснее... — Я — твоя сестра! — Мы не сестры... — Ну не братья же... — Елена облизывает щеку Наташи, так пафосно и раздражающе, и стискивает в руках, хочет уйти под кожу. — С Рождеством, злая старшая сестра... Наташа смотрит, как мигают огни на ёлке, как блестит разными цветами трейлер, словно светлячки бьются о стенки банки. Так тепло... Чувство защищенности... И дома... Пусть и на колесах... — Я бы всё равно помогла тебе, ты же знаешь, у тебя всегда будет дом, — Наташа греется в общем тепле, ей плевать на остальной мир, на самом деле. И сейчас, прямо сейчас она не пожертвовала Еленой ради камня души или половины Вселенной... Она перестала быть героем, когда её выжили и прокрутили через миллионы реальностей... В этой она хочет остаться... — Я знаю, просто хотела сделать сюрприз, — Елена вытирает слезы, но Наташа ловит их теплыми губами. — Ты так и не сказала... Елена сердится на долю секунды. Наташа смеется. Такой ребенок. — Спасибо, малышка, — Наташа чувствует теплый висок своей шеей. — С Рождеством, мой самый щедрый Санта...