Я не хочу улетать без тебя

Она открывает коробку за коробкой в небольшой квартире, где остановилась на пару дней, выслеживая очередного придурка по меркам Марии Хилл, и кто бы знал, что это настолько затянется, а саму её затянет в водоворот небезопасных операций, после которых впору вешаться на Эмпайр-стейт-билдинг... К черту, думает Елена, шипя, как змея с перекрытой ядовитой бороздкой, отчего нельзя саму себя исцелить, но и медикаментов, как оказалось, не выдают по бесплатным купонам таким, как она. С руки капает прямо на кафельный пол, плечо раскрывается, как распускающийся бутон цветка, и обидно до зубного скрежета, что попало-то, по сути, не за что... Можно сказать, мимо проходила... К черту, думает Елена, перевязывая всё с молниеносной скоростью так, что крови становится в секунду больше, а затем она резко прекращает капать на пол. И рядом совсем никого. В предпоследней коробке обезболивающее: снять колпачок, набрать шприц, выпустить воздух и до упора вколоть в мышцу выше локтя... В сознании мешается реальность и вымысел, словно это её первое ранение, а на самом деле — удачно, что не последнее, а то как-то глупо бы вышло, и даже Наташа на том свете посмеялась бы, если он существует этот тот свет... Она долго лежит на помятой постели, сжимая простынь, словно и не взаправду терпит головную боль и тошноту от потери крови, а снимается в каком-нибудь известном боевике. Аж смешно, да так, что плакать хочется. Из-за нескольких бессонных ночей и сумасшедшего графика у неё совсем нет сил на естественную регенерацию — кости болят, плечевой сустав ноет, кровь уже не так сильно, но по-прежнему впитывается в ткань, наложенную крест-накрест... Елена делает глубокий вдох и медленно выдыхает, пытаясь концентрироваться на шуме машин за окном. На улице ночь, но многоэтажки горят, как далекие огни потусторонних причалов, и ей кажется, будто где-то рядом ходит Наташа, ступая босыми ногами по полу, и вот сейчас, совсем как в Будапеште, сядет за спиной, найдет ёбаное обезболивающее и расскажет, какая Елена неосмотрительная, всезнающая дурочка, которая лезет под пули за какую-то единственную возможность найти тех, кто виновен в гибели супергероя... Супергероя... Словно можно так называть того, кто струсил, прыгнув в бездну, потому что боялся смотреть в глаза людям, считая себя за всё и за всех виноватым. Елена злится на эту очередную не покидающую её мысль, потому что лучше бы подумать о чем-нибудь менее тревожном, чтобы унять, наконец, эту боль в руке! — Да, черт... Машины несутся на большой скорости. Город никогда не засыпает. Раньше ей нравился этот звук, он отвлекал, потому что тишина — всегда была признаком беды. Она ушла в себя, но к себе, такой язвительной и смешной подчас, не пришла... Она красит ресницы в синий, мажет яркой помадой, и всё это — чтобы слиться в ослепительном блеске с зеркальными многоэтажками. Невидимка в ярком плаще. В Будапеште она просила открывать окна, чтобы слушать скольжение машин вдоль дорог, а сейчас ей хочется тишины, той самой, опасной... Она напоминает ей сестру, единственного человека, который стал семьей, а не глупой картинкой. Слишком рано и поздно одновременно. Она знает, что рядом с домом, в котором она сняла квартиру, есть аптечный пункт, а курьеры работают, наверняка, отлично за определенную сумму. Но она, как глупенькая, надеется, что рана не серьезная. И правда шутки... Она получала куда более серьезные ранения, и даже Наташи рядом не было. Она убийца в конце концов. Наверное, так можно называть запутавшихся в себе и в других девочек. Она только хочет надеется, что уверена в окружающем её мире, а на деле знает только то, что кислород в природе встречается в свободном состоянии и в связанном, а она всё больше напоминает какую-то переменную в неудачно решенном уравнении. — Переменная Белова с разряженным укусом вдовы и едва не просранным ХМ-25... — хрипло выдыхает, чувствуя металлический привкус на языке. Глаза закрываются: она так устала быть невысказанным возмездием, что уже почти готова сдаться. Её клонит в сон, пока хватка на ране не ослабевает и Елена окончательно не погружается в спасительную тишину внутри себя. — Ай! Вот же говно! — Елена сует порезанный палец в рот, щурясь от резкой боли. Стонет, откидывая наточенный еще утром нож, и тот ударяется о столешницу. По трейлеру разносится звон металла о керамику. Она подносит рану на свет подвесной лампы: порез глубокий, если оттянуть кожу, вдоль указательного пальца сочится кровь и каплей готовится упасть вниз. Елена зажимает порез кухонным полотенцем... — Никогда такого не было ещё! Ещё никогда ножи так грубо не обходились со мной! Я же им буквально как родная мать! Крик вперемешку со стоном и шуршанием еще пять минут раздается в тесной кухне, пока туда не заходит Наташа, садится на стул и молча тянет руку к Елене, чтобы та показала масштабы увечья. — Сдаешь позиции, Елена Белова, — Вдова дергает руку, убирая полотенце, и будто специально проводит по порезу кончиком ногтя, отчего шипение гадюки раздается везде и сразу. Елена злобно сводит брови. — Металлические ножи и ножи для ближнего боя проходили, а вот с обычным кухонным вас не знакомили? — Видимо, ножи не любят, когда их используют в кулинарных целях, — Елена дергается, когда на рану льют дезинфицирующий раствор, но Наташа сжимает запястье достаточно крепко. — С-с-с-с, joptvajubl'at'! Да больно же! Само бы зажило! — Ты обернула палец кухонной салфеткой, которая не видела порошка уже неделю... В курсе, нет? — В курсе, — передразнивает Елена, наблюдая, как аккуратно пластырь и бинт накладываются друг на друга в идеальную перевязку. — Спасибо. — Радует, что твоя способность благодарить не утрачена, — Наташа смотрит на черный лак и смеется. Елена всегда была и будет ребенком, кто бы что не говорил, убеждая в обратном. Она может быть профессиональной убийцей, отличным стрелком, мастером боевых искусств и хорошим разведчиком, но, стоя посреди кухни с перебинтованным пальцем, она просто младшая сестра, оставленная когда-то давно в тесном фургоне и заключенная силами ада в самую жуткую паутину всех времен. Жаль её, ту маленькую девочку, которая хотела всего-то — семью и макароны по выходным... Наташа тянет её к себе, обнимая, как Мелина в детстве, потому что по-другому не умеет. — Фу, твоя жалось отвратительна, — Елена рассматривает красивый бинт на пальце и аккуратный узелок на запястье, — неловкие объятия. Фу-у-у-у... Елена кривляется, высовывая язык, имитируя приступ тошноты. Наташа смеется, потому что объятия нужны обеим. Хотя бы раз в неделю... Пока Елена не точит ножи, думая, что в любую минуту, кто-то их найдет... — Если опять разболится голова, сделаю укол, — Наташа серьезно останавливает дерганье сестры и заглядывает в глаза. — Не прикидывайся, я знаю тебя... — Угу, конечно, да, — Елена смотрит в ответ, залипая не на одну секунду. — Куда колоть будешь? — медленно льет слова, как густой сироп. — От головной боли разные инъекции существуют... Наташа кривит губы. — Фу-у-у, вот теперь реально перебор! Абсурд. Елена убеждена, что просыпается из-за сна. Но что конкретно ей снилось, не помнит. — Черт, голова, — она сползает на край кровати. — Наташ! Принеси обезболивающее... А потом её словно обливают ледяной водой, и она снова падает в изголовье. — Черт, — Елена чувствует слезы в уголках глаз и кричит в ночь. — Черт, черт, черт, черт... Да почему так сложно забыть? Почему нельзя просто жить с этим фактом? Она плачет впервые за полгода. Не громко. Просто плачет, лежа на раненой руке. Простынь влажная прямо там, где она зажимала повязку. Всё тело сводит судорога из-за потери крови. Но рана точно уже не кровоточит. Она знает, что ей нужно научиться терпеть эту боль, жить с ней, есть и спать... Но каждый раз на мутном от слез зрачке бегают картинки обещаний. Пустых слов... Снова в тесном фургоне, вновь в поганой паутине... Нет инъекции от душевной боли. Еще не придумали такую. А у Елены была, только вот — недолго... А на деле только сильнее болит.