Я не хочу улетать без тебя

Елена прикасается полушепотом к спине Наташи, и за окном неясный свет редкой в этих местах машины случайного проезжего освещает целых пять секунд небольшую трейлерную комнату: свет бежит от невысокого шкафа, задевает одеяла, облизывает холку Фанни и исчезает за оконной рамой... Елена начинает бормотать диким полушепотом, словно у неё бред или она спустилась на глубину 800 метров, а трос, удерживающий связь с надводным миром, оборвался, петляя проволочными зигзагами... — Я не хочу улетать без тебя... И в этом шуме ночном засыпать, Ведь умереть - перестать умирать, Наташа дергается, медленно поворачивается и смотрит в глаза, которые в ночном густом цвете заволоклись полудремой. Так спят кошки, если чувствуют опасность. Но сестра не спит, или вовсе замерзла, хотя жар её тела Наташа чувствует на расстоянии ничтожных миллиметров. Елена произносит еще тише: — А ты твердишь, что не зря, всё — не зря... Фанни гулко ухает, не разрешая мысленным потокам Наташи прочертить угрожающую линию жалости к такой беззащитно спящей Елене. Собака встает, чтобы пробежать от спальни до порога. Рычит, словно лисица, застигнутая врасплох. За порогом тишина мёртвая, точно искусственная... Это повторяется уже каждый день в течение целой недели. Сегодня воскресение... Наташа злится, как только умеет злиться Черная Вдова... Она толкает Елену в бок, заставляя испуганно моргать. Елена смотрит в темноту ещё злее, чем старшая сестра. — Так и убить можно, алё! — Я этого и добиваюсь! — Наташа отворачивается, пытаясь натянуть одеяло. — Угомони пса, или поедешь вместе с ним в приют! Елена вздыхает, возможно, думает Наташа, закатывает глаза, силясь не пнуть её ногой в ответ, но встает, покорно идет в коридор, в самый жидкий ночной мазут. Наташа даже край одеяла отворачивает. А вдруг темнота утащит Елену, вдруг кто-то всё же ходит за дверью, кто-то, у кого есть оружие, а не тонкая девичья кожа, прикрытая безразмерной футболкой. У Елены походка глупой девочки, потому что совсем забыла рядом с Наташей об опасности или возможной угрозе и, как дурочка, поддалась этой теплой нежности. Наташа же страхов обрела целую тонну и еще маленькую горстку Елениных капризов. Всегда следит за Еленой, под коркой мозга вечная тревога с тех пор, как нашла младшую сестру. Неужели Фанни обычная пустолайка? Елена находит в темноте собачий рык, хватает за холку, раздается возня, скрежет когтей о трейлерный пол, шиканье, и снова — рык. — Да тише ты! Пошли спать, дурочка! Это всего лишь машина! — Елена, такая крошечная в этой темноте, тащит здоровую Фанни за собой, пока та упирается лапами, показывая клыки. — Вот доведешь эту бабку, будешь жить как у мамы Мелины под Питером! В будке! Забыла? Наташа смеется, слишком искренне, слишком для Вдовы... Фанни ещё рычит, пока сама Наташа не кидает в неё Еленину толстовку. Рычание, наконец, прекращается, и ледяные ноги Беловой касаются её поясницы, заставляя подвинуться. — Она как с цепи сорвалась, — шепчет в пустоту. Наташа пожимает плечами. — Тебя напоминает... — и скрывается под одеялом, зная, что Елена может и ударить всё-таки в ответ. — Лает и лает... Встаю — лает! Ложусь — лает! Елена! Она же — глупый щенок! Может, продают соски для щенков? — Наташа пытается запить таблетки от головной боли, пока Елена не перехватывает руку, вытряхивая половину. — Куда столько? Откинуться собралась? — Откинусь я только от твоей собаки! Елена дергает руку, зло смотрит из-под длинных ресниц. Хватает щенка, прижимая к груди. — Её же бросили! Она только привыкает! Наташа фыркает, глотая газированную воду. — Пустолайка! — Что? Вдова поворачивается, нервно улыбаясь. — Пустолайка... Так собак в России называют, которые лают без особой нужды! Закат медленно окрашивает крыши здания. Будапешт становится карамельным, тягучим, волшебным. Утопает в медных волосах Вдовы, делая их ярко-алыми, а губы еще более пухлыми, и у Елены сердце бьется от любви, хотя должно от явного негодования... Такие редкие дни могут оборваться по щелчку пальца, её, Наташиного или еще кого-то более могущественного, чем эти ладони, сжимающие стакан с водой или другие — сжимающие щенка. Она хочет наслаждаться, а не ругаться. Она знает, какой ценой обрела свирепую выдержку и головную боль... Фанни рычит, у неё открываются глаза, она уже может ходить, но, бегая по скользкому полу, падает, стукаясь концом морды о деревянный паркет. Она рычит, и утробный звук вновь касается оголенных нервов. — Я скоро сама буду рычать! Мне, кажется, я даже во сне стала разговаривать! — Наташа ставит стакан на стол, медленно садится, потирая виски холодными пальцами. — Ты спишь? Вот это новость... — Я серьезно. Не язви. Елена гладит собаку, завернутую в полотенце, но та продолжает рычать, и звук, как резина, отскакивает от стен. Наташе кажется, даже пол вибрирует. — Мысли шире! — нервно смеется Елена, боясь поднять взгляд на сестру. — Она вырастит настоящей охранной собакой! — Или пустолайкой... — а потом добавляет. — Прям как ты! Устало роняет голову на стол, прекращая бороться с Еленой и её псом. Черти пляшут на раскаленных до бела мыслях. Она даже сосредоточиться ни на чем другом не может... — Не правда... Елене обидно, но и она тоже в какой-то степени устала от рычания маленькой собаки. — А теперь смотри сюда, — Наташа сидит в халате, от которого одно название, и поэтому видны нижнее белье и блеск недавнего душа, она наклоняется к самой пасти Фанни, которая готова выдувать пузыри от страха, — тявкнешь хоть раз, и окажешься в Сибири! Не думай детка, будто Елена на задании и тебе из жалости всё позволено! Ш-ш-ш-ш! Фанни дергается испугано, поджимает хвост и послушно падает у кровати, всматриваясь в оголенные бедра, мелькнувшие секунду и скрывшиеся под одеялом. На столике часы мигают синим. Фанни знает, что экстренный — красный. А еще знает сигнал и еще миллионы — срочно будь начеку! Но сверху и снизу стены, и нужно прислушиваться, да и разве можно доверять неживым железкам? Глубокий сон Наташи, Фанни только кажется, заставляет и её прикрыть веки: уносит к теплым берегам, где она с другими собаками гоняла морских крабов от прилива к приливу, пока Елена пила лимонад, высасывая голый сахар из трубочки. А ещё... Немного помнит себя меньше, крошечной совсем, и как спала рядом с теплым бедром другой сестры, которая раньше пахла для неё молоком и старыми изношенными ботинками Красного отдела. У Фанни глаза слезятся, но она не знает, что такое слезы, только тоска и желание поскулить, как раньше... Она приподнимает уши, вновь слушая едва уловимые шаги и мужской шепот. Это продолжается каждый день в течение двух недель. Сегодня воскресение... Она встает, медленно тычется мокрым носом в одеяло, стараясь его аккуратно приподнять, но у неё не получается — оно слишком тяжелое, а её пыхтение слишком шумное. За дверью трейлера шуршание гравия, потом тишина... и вновь шуршание. Под коркой собачьего сознания плещется ярая безответственность, желание лаять, пугать или, на худой конец, прятаться... Но Наташа спит... Фанни слушает черноту коридора, затем нюхает щель в двери. Пахнет людьми, грязными и злыми. У неё шерсть топорщится. И она рычит, не помня себя... Рычит, рычит, рычит в самую щель, откуда тянет ночной прохладой, даже холодно немного... Наташа подрывается, раскрываясь до ключиц, щурится, хотя незачем. Чернота обволакивает. — Клянусь, я выпрошу у Кэрол путевку в Сибирь на двоих, на тебя и твою тень! — Наташа заправляет прядь волос за ухо и бормочет, всё еще прибывая во сне. — Пустолайка... Часы мигают синим... Мгновенье... И загорается красный, а потом, словно в шутку, вновь холодный синий озаряет комнатку. Наташа дергается, надеясь, что ей показалось. Фанни несется, скрепя когтями, прыгает на кровать, чего никогда не делала раньше. Жмется к теплой коже Вдовы и сопит, как щенок, налакавшийся собачьего пива. Дрожит. — Ну не-е-ет, это уже перебор, — а затем за дверью что-то щелкает, — ей... ты чего? Наташа двигается к собаке, обнимая её за шею. Фанни теплеет от прикосновений, а изо рта идет холодный пар. Животный страх. Наташа подрывается на негнущихся ногах. Халат падает с плеч окончательно, гематомы на пояснице к самым бедрам мешаются с темнотой и вечностью, поделенной на секунды. Она достает из шкафа "глок", пару ножей Елены, понимая, что они годятся только для ближнего боя, рычит, как Фанни себе под нос, понимая, что совсем не одета и оружие некуда класть... — Черт, — разворачивается на пятках, смотрит на всё и сразу, заставляет уснувшие инстинкты включаться, словно промерзлая коробка передач, — иди сюда, за мной, Фанни! — шепот тонет в очередном шуршании гравия, пока собака, схваченная за тонкий радужный ошейник, прыгает на всех своих лапах, поспевая неуклюже вверх по лестнице за Вдовой. — Ну же... девочка, я знаю, ты еще не была на крыше... Шевели лапами! На крыше дует свежий спасительный ветер. На Наташе только нижнее белье и прихваченный в спешке халат... Пара патронов, два ножа... И собака, которую нужно защитить, потому что Фанни их общая сестра, чтобы там Наташа не думала по поводу Сибири и прочитанных в Красном отделе книг про каторгу длинной в тридцать лет... — Не рычи, слышишь? Не рычи, — она опускается на колени, прикидывая бесшумный ход событий, просчитывает всё до мелочей, подползая к бортику крыши. Фанни ложится, прижимая уши и силясь не зарычать. У двери двое мужчин, у одного, судя по сверкнувшему магазину и затвору, винтовка, но какая — не разобрать. Да это и не важно на самом-то деле. — Дерьмо... Как долго они уже здесь? — Наташа прислоняется затылком к парапету крыши, поглаживая "глок". — Ты всё это время их слышала? Черт... Вот я дура... В последнее время слишком часто... Извини, ладно? Фанни ухает совсем не слышно. Наташа теперь знает. Их выслеживают уже больше недели точно. Ищут слабости. — Хорошо, что Елена в Калифорнии... Не знаю, а если бы она встала в тот момент, как обычно... Эти уроды могли больше и не ждать... Против винтовки у нас два ножа, Фанни. Поздно рычать, — а потом переводит взгляд на небо, где плывет крошечный спутник, улыбается дико-дико. — Время кусать... Часы на запястье мигают красным. — Помнишь Кэрол, Фанни? Покажем нашим мальчикам, где Сибирь? Фанни лает в воздух не слышно. Наташа смеется, пьяно прикладывая палец к губам. — Умница... Фанни, отныне ТЫ будешь спать со мной, а не твоя лимонадная Елена! От тебя и правда пользы больше... Фанни рычит, весело виляя хвостом. Наташа смеется, нажимая экстренный вызов. — Ладно-ладно, она общая... только не рычи больше! Кэрол давится чаем, когда трейлер сотрясается от воплей Елены, влетевшей в маленький коридорчик, сразу же начинающийся гостиной. На диване сидит Наташа в одних трусах и топе, щелкая мышкой и листая файлы. Экран мигает отражениями в её зрачках. Фанни возит туда-сюда ободранного зайца с барахолки... Идиллия, если так подумать. Наташа поднимает взгляд, подмигивает, мол, привет, и вновь утыкается в монитор. Для неё это почти признание в любви. — Ликуй, народ! У мамочки есть деньги! — Елена гордо шлепает на кухню, почти выхватывая конфету из рук Всемогущей Денверс, но та ловко уворачивается. — Круто! На них-то мы и купим новенькую систему слежения... Елена смотрит на Наташу по-смешному сердито. — С чего это вдруг? Наташа перебирает в руках уши зайца, притащенного Фанни. Собака пыхтит ей в ладонь, ожидая игры. — Потому что в доме, где живут две очень ответственные женщины, нужна система охраны для одной безответственной пустолайки! Елена пожимает плечами, как делает всегда, когда не сразу понимает, о чем идет речь. Кэрол наклоняется ближе к Беловой. — Она тебя пустолайкой назвала, — шепчет даже тише, чем предполагала. — Чья бы собака рычала! — закатывает глаза Елена, совсем не стараясь говорить шепотом.