Я не хочу улетать без тебя

Елена просыпается ближе к обеду, но пробуждение смутно напоминает детство, когда купаешься весь день в надувном бассейне и голова становится слишком тяжелой, уставшей, абсолютно не собранной, а словно склеенной по осколочкам в хрупкий стеклянный шар. По лицу гуляют бледные блики. За окном пасмурно. В трейлере стоит горький запах любимого Наташиного кофе, который можно подливать как топливо в любое средство передвижения, потому что, если бы вдруг стали изобретать вечную жизнь, этот самый кофе мог бы стать первым в составе чудодейственного эликсира. — К чему снятся лимоны? — щеки у Елены розовеют от тепла, которое распространяется с запахом кухни и приходом сестры. Наташа открывает планшет, откидывая чехол, водит стилусом по экрану. Пиликает разблокировка. Она отпивает горечь вместе с черной пенкой и сдувает упавшую на глаза рыжую прядь. Она от Елены на расстоянии руки, только потянись... — Тебе приснились лимоны? — Ага... Слишком сонно, думает Елена, повторяя уже более уверенно. — Да, и, знаешь ли, я верю в приметы... — Да ну? — Наташа вновь глотает кофе, и этот тихий звук тонет в абсолютной утренней тишине. Немой вопрос о значении сна витает в общей атмосфере, пока Вдовы не улыбаются синхронно. — Лимоны — это точно к деньгам, я уверена, — шепчет Наташа. — Ты любила в детстве лимоны с сахаром. Ужасно кислые, как сейчас помню... Плюс еще твое кислое лицо... Наташа морщится смешно и по-детски, вновь отпивая горький кофе, кончиком языка слизывает ароматные капли с нижней губы, и для Елены, смотрящей на неё вверх тормашками, всё это чересчур медленно... ЧЕРЕСЧУР... Бледное солнце касается оголенного бедра, которое не прикрыто пледом, а с левого плеча упала белая лямка майки. Кожа не такая бледная, как у самой Елены, а с каким-то бронзовым едва уловимым оттенком, и вдруг это солнце со своими яркими лучами, пробившееся сквозь облака... И Наташа сияет, как источник всего самого волшебного на этой паршивой планете... Днем Елена ищет в интернете значение сна, но оно её выбивает из позитивной колеи. Лимоны — к смерти... Елена морщится, но не от кофе вовсе, хлопает крышкой ноутбука, скрещивает руки, пинает соседний стул и слышит запах дождя... В маленькой комнате темно, пока Мелина не включает ночник. Наташа светит фонариком в противоположную стену, играя со светом, как кошка с мышкой. На расстоянии, внимательно, словно изучает несложный механизм... Когда-нибудь, думает Елена, она будет владеть оружием так же хорошо, как и отец, или еще лучше... У Елены на губах кислый сахар, а на столе тарелка с дольками лимона... Тоже вся в сахаре. И на постели сахар... Перед глазами круги от всей этой кислоты, но ей так нравится... Ей всё нравится... Даже эта темнота с тусклым светом в уголке... — Ложитесь спать, девочки, — голос Мелины исчезает за дверью, слишком тихий, слишком ровный, слишком мягкий и неуловимый, как мотыльковый свет... У Наташи волосы темно-синие в ночи, а концы горят в свете ночника. Фонарик мигает, мигает, мигает. — У тебя раздражение будет на губах, ты знаешь? — Наташа указывает на свои уголки губ. — Вот тут! Они же жуть кислые какие... Дурацкие лимоны... Малышка улыбается, облизывая сахар на губах. — Значит, я хоть где-то тебя обыграла, — Елена смеется, отчего сок брызгает ей на футболку. Лимон из-за этого кажется только кислее. Наташа подбегает к кровати сестры. — Не правда, я ведь могу их есть, — берет одну дольку, — просто они мне не нравятся. Ничего хорошего... Даже чай с лимоном не люблю... Смотрит на Елену, а у той волосы на свету желтые-желтые, лимонные, и вся она сияет, точно кислый лимон, посыпанный кристально сладким сахаром... В нос бьет терпкий аромат. Наташа морщится, силясь подавить рвотные рефлексы. — Тебе нельзя становится богатой, — выносит свои вердикт Наташа, — купишь много лимонов, съешь их и умрешь. Кислота попадет в кишечник и разъест мягкие ткани. Будешь вся желтая перед патологоанатомом лежать... С сахаром на губах... Елена морщится, но не от лимонов. — Фу... Мне теперь будут кошмары сниться... На Елене весь день нет лица, а после очередного звонка по поводу работы, она шлет абонента очень далеко, настолько, что даже Наташа вздрагивает, сонно щурясь в экран ноутбука. И слов уже не разбирает... И знать особо не хочет, почему Елена, словно оголенный провод... И всё равно спрашивает, потому что привыкла и не может иначе. — Куда делась моя сладкая лимонадная Елена и что за богиня ярости решила отравить здесь атмосферу абсолютной идиллии? Елена фыркает и словно тут же задыхается. — Фу... Наташа смотрит на неё. Елена стоит спиной. Щелкает прищепкой, найденной в шкафчике на кухне. Зачем она ей? Елена кидает её в стену... — Оу-у-у, полегче, — Наташа сверлит спину сестры взглядом скучающим, будто знающим все очевидные психи неуравновешенного субъекта, — что тебе стена-то сделала? Елена резко поворачивается. — Тебе Кэрол сегодня утром писала, — набирает воздух в легкие, — что-то случилось? Ты умираешь? То есть... Уезжаешь? Наташа моргает слишком медленно, потому что не ожидала вот так вот сразу услышать ответ. Обычно Елена долго дуется на всё подряд, и поиграть, как обычно, в "угадайку" было для Наташи чем-то вроде хобби. — Даже если... — и видит, как глаза у Елены блестят, словно стеклянные. — Да не собираюсь я никуда! Елена! S'ad', bl'at'. Не реви, дура! Кричит, потому что предполагала спокойный вечер с плюс-минус послушной сестрой. Елена садится рядом на кровать. Пытается не краснеть от эмоций, но плохо получается. Наташа тянется к ней, касаясь мокрых ресниц, и всё внутри сжимается. Она игнорирует её слишком часто, а Елену, которую игнорировали очень долго, это ломает в разных точках соприкосновения с миром. Куда она собирается? Она привыкла пялится в монитор на маячки и спутники, привыкла пить кофе по утрам, самый горький и темный... Фанни виляет хвостом в углу и не вмешивается... — И оставить тебя с Фанни одних? Я умом пока не тронулась, и мне еще нужны эти бесплатные несколько метров, — Наташа прядь светлую пропускает сквозь пальцы, медленно, медленно, старается убрать хриплые нотки, — что с тобой, Елена? Елена лицо делает кислое. Она ведь не маленькая. Верно? Ей так всего этого не хватает... Этой Наташи, которая вернулась с того света... Она впечатлительная, резкая на эмоции, и ей это много раз говорили, она принципиальна, часто делает выводы слишком быстро, не думая, не анализируя. Перед Наташей всегда стыдно, даже если и не показывает ей этого. Наташа только один раз не подумала, притащившись в Будапешт с антидотом. Елена не думает с тех пор вообще, словно шестеренки в другую сторону начали крутиться. Чуть не убила Клинта, едва не убилась сама... Елена давится слезами, начиная нести сплошную чушь... — Я думала, как круто, наверное, лежать перед патологоанатомом, который копается в кишечнике, наполненном кислотой... — шмыгает носом, пряча лицо в волосах. — Когда узнала, что ты умерла, жила у Мелины, и целый месяц давилась чаем с лимоном, а она всё наливала и наливала... Потом хотела отравиться, но... Я не такая сильная, не смогла... Наташа к себе тянет, потому что болит внутри от всего и сразу. Как вообще можно злиться на Белову, кто вправе на неё злиться? Даже если Елена пустит ей в лоб пулю, она её заслужила, каждый дюйм этой пули... Наташе впервые захотелось лимонов, этих чертовых лимонов с сахаром или без, лишь бы не слушать, как Елена давилась ими в одиночестве где-то в России... Об этом даже думать жутко... — Хорошо, что ты не сильная... Сильные редко возвращаются... — Ты же вернулась... Наташа смеется. — Ну да, была одна слабость... Елена щипается. Вытирает слезы. Губами касается острой скулы. Вся такая сладкая и без сахара. — Лимоны? Наташа кивает. — Они самые... Наташа натыкается на незакрытую вкладку в поиске, пока Елена, утомленная мыслями и слезами, пытается бороться со сном вот уже пятнадцать минут. Щекой прижимается к теплому бедру сестры, путаясь в одеялах, зовет к себе каждые пять минут, умоляя выключить яркий экран ноутбука. Наташа, конечно же, игнорирует. На часах и девяти нет, хотя солнце уже давно зашло за горные хребты и высокие сосны, оставляя лишь смутный красно-черный отблеск за окном. Лимоны — к смерти. Наташа переводит взгляд на Елену. Такая вся солнечная, она каким-то образом угодила в паутину, хотя пауком не была от рождения, в отличие от Наташи, умеющей взводить курок с трех лет. — Ты снова ёрзаешь, Елена, — шепчет Вдова, но всё равно касается пальцами теплого лба с проступившей морщинкой. — Не хочу спать на складках, ты же знаешь. — Угу, — Елена дергает ногой, словно пытаясь распрямить простынь. Выходит ещё хуже. Елену можно понимать, а можно просто игнорировать, но пытаться заставить её делать что-то исключительно правильное — без шансов. Наташа знала с самого первого дня, как только увидела эти ужасно голубые глаза, — ей придется уступать, через себя и свои принципы, через кровь и ругань, через психологические травмы и свой внутренний контроль. Потому что иначе вселенная поделиться надвое, и вторая половина никогда не даст спокойно жить первой. В её Вселенной слишком часто переменные сталкивались с абсолютным катарсисом, выбрасывая, воскрешая, ломая и пропуская её через свой особый постапокалиптический цензор. А Елена смотрела и улыбалась, но, как оказалось, всегда сквозь слезы. Ты ешь кислые лимоны, утешая себя присыпанным сверху сахаром. И так всю жизнь... — Я так тебя люблю, — Елена прижимает губы к коже, согретой её дыханием, — больше никогда не думай о смерти, хорошо? Наташа пожимает плечами. — Я не думаю, и... никогда не думала, наверное, в этом и была моя трагедия, — Вдова задыхается на секунду, — а вообще это ты гуглишь "лимонную смерть". Елена губы растягивает. — Нужно же было проверить... Утром Елена подрывается от пришедшего на телефон уведомления. Перечисленные доллары блестят в рассветных лучах экранными нулями. Белова давится восторгом, как маленькая, лбом утыкаясь в спящую Наташу. У той спина теплая, как у медведицы. Такое всё яркое, не пасмурное. Солнце точно самый спелый лимон, перезревший, ужасно цитрусовый. Дикое всё... Елене смеяться хочется, говорить или реветь, если её вдруг не поймут. Желтая комната в маленьком трейлере: солнце играет желтизной на одеяле и шерсти Фанни, сопящей, бесшумной, огромной... — Снова ёрзаешь... — Извини-извини, — а потом снова ерзает, упираясь лбом в спину и глазами в экран, — мне заплатили. Наверное, Кэрол... Я три недели торчала в Луизиане... Наташа рукой находит оголенные ребра. — И пила местное пиво. До сих пор пахнешь, как Алексей... Елена щекотки боится, но еще больше боится разбуженную Наташу. Так что... из двух зол мирится с последним... — Тяжело было, вообще-то, я заслужила эти нули! — Я же говорила, что лимоны снятся к деньгам, дурында, — Наташа убирает руку, исчезая в одеяле. — Лимонная Елена... Кислая и сладкая одновременно... И... Елена лбом задевает позвонки. — И? Наташа хрипит под ворохом одеял: — И хватит ёрзать уже! Бесишь!