Я не хочу улетать без тебя

Елена никогда не предполагала, что реальность, такая, казалось бы зависящая от человека вещь, возьмет да и рассыпется песком в одну секунду, вставшую, как стрелки на сломанных часах. Что стены напугают её, чего никогда не случалось с тех пор, как прошла детская истерика. Что она просто потеряет себя и будет глотать воздух, как будто до этого никогда не дышала, но кислород поступать не будет, а если всё же просочится, то по крупинкам, маленькими холодными пылинками в израненном мозгу. Этого не могло случится, и глаза явно устали. Первая и последняя мысль всегда была о неизбежном. Для Елены почему-то важно было сказать сестре, что всё в порядке. Она не думала, что с самой Наташей может что-то произойти. Для неё она была неуязвимой, как сотни пластмассовых Наташ на полках сувенирных магазинчиков. Вот она — всегда смотрит на неё с плакатов... Её и нужно-то только найти, только и всего... Она всегда есть, а Елена... Елена о своей смерти не думала никогда... Елена любит засыпать в неудобных позах, вырубаться как-то вдруг и сразу: вот она весело о чем-то говорит, а в следующий миг её щека встречается с горизонтом. Наташа думает, это из-за графика, частых перелетов, смены климата и биоритмов. Это даже мило, хотя и пугающе. Елена хочет нашивку со знаком "Мстителя", но потом понимает — это глупо, она никому еще не отомстила на самом-то деле... Даже Клинту проиграла, и до сих пор скребет кончиком ногтя столешницу, думая, что показалась тогда размазней. Мол, стояла там ревела, слезки кроличьи пускала, а хотелось убивать голыми руками... Елена не драматизирует нисколько, и на Наташино "ага, конечно" вспоминает отборный мат... — Что было в тот день? — В какой? В тот самый? Наташа кивает, запивая печенье чаем. Ужасно сладкое и невкусное оно сыплется на стол, но особый сорт мазохизма Наташа обводит контуром из песочных пылинок. — Вернулась в квартиру и уснула... — Елена кашляет, но как-то неловко, словно вспоминает. — Нет, конечно... Попялилась в стену... Заданий то больше не было... Нет, были... Но мне за них не платили, ты знаешь... Ты... Это мозаика, вроде крошечных пылинок: их собираешь-собираешь, а они в итоге исчезают от собственного дыхания. Я боролась с другими Вдовами, пару раз и правда едва не умерла. Это я только сейчас поняла. А потом... — Потом ты впустую проторчала в Нью-Йорке, — Наташа всё же отодвигает тарелку с песочным печеньем. — Вовсе и нет! Я даже огромную ёлку свалила, — смотрит, как Наташа бровь поднимает, — ладно, это была не я... Нью-Йорк меня тогда мало интересовал. Хотя в магазинчиках очень много коллекционных фигурок тебя, и это почти не честно! Я думала, черта с два я буду это покупать... Наташа смеется, потому что Елена путается в фактах, как младенец. Она тогда не мыслила здраво, она тогда потеряла свой "вдовий контроль", выставив напоказ свое никому не нужное жало. — Ну а дальше? Я ведь не про Нью-Йорк спросила, — Елена наблюдает, как Наташа облокачивается на спинку стула. Ей тяжело, но она хочет знать всё или не хочет знать ничего. — Соколиный глаз — неряха, а Кейт Бишоп отвесила мне пощечину! Я убью её в следующий раз, — Елена хрипит, тянется к тарелке с печеньем. — В тот день я вернулась в номер или квартиру, уже не помню, так как меняла места, как перчатки, а в целом — даже не ела. Я знала, что тебя нет, и весь мир это знал, но, каким-то образом, я оказалась единственной, кто не верил в правду... Я до сих пор виню Клинта, чтоб ты была в курсе, но убивать его — теперь уже почти смешно... Как думаешь, я бы смогла тебя остановить? Тогда? Не Клинт, а я? Наташа губу закусывает до крови. — Возможно... Но... — Наташа голову вскидывает. — Кто-то бы всё равно упал в бездну. Я знаю, ты не любишь словосочетание "сопутствующие потери", однако любой камень когда-то был пылью, а пыль — всегда может вновь обрести тело. — Я об этом и говорю! — О чем? Елена давится печеньем, кроша на себя и на диван. — Ты переобщалась с Клинтом! Говоришь, как старуха, то есть без дела и философскими фразами! Наташа протягивает Елене бокал с водой, потому что та краснеет от количества крошек в дыхательных путях. Елена ловит капли нью-йоркского дождя, даже не думая кутаться в теплые вещи. Дождь резко сменяется снегом, мокрым, но теплым. Маленькие белые пылинки остужают вечно напряженный организм. Плечо болит, но рана затягивается. Елена хочет сказать, как на собаке, но молчит, отмахиваясь от собственных мыслей. Волосы прилипают к щекам и шее... Глаза находят тускло освещенную витрину, отражающую фонарики и небо цвета мутного молока. Она заходит внутрь: диван с краю для посетителей, зачем только не понятно, будто в сувенирной лавке можно проторчать больше десяти минут... На полках фигурки, достопримечательности и другое барахло. Есть даже оленьи рога для собаки. Не сувенир, но мило, кто бы что ни говорил... Елена оглядывается — никого нет. Ни продавца, ни консультанта. Она пожимает плечами, уходя вглубь. Всё завалено старьем, пахнет пластиком и чем-то мыльным, как когда полы тщательно обрабатывают. Конечно, думает, полки пестрят фигурками супергероев... А как иначе? Ходовой товар... Елена шмыгает, пряча половину лица в шарф. На полке у самого конца этого почти склада бесполезных безделушек фигурка Черной Вдовы... Смотрит на неё... — Застряла? — бормочет Елена, аккуратно касаясь кончиком пальца пластмассовых рыжих волос. — Нашла, где прятаться... Супергероиня пыльных полок... Фигурка в глаза врезается контрастом черного и рыжего. Елена язвить почти готова. И почти плачет. Оборачивается: плюшевая Вдова, свечи с ароматом Вдовы, металлический укус Вдовы. Елена запястье свое гладит, щелкая настоящим... На верхней полке упаковки с костюмами, и между двух с Халком весит один черный... Фан-тас-ма-го-рия... — Да уж... Здесь поминальную можно организовывать... Пыль размером с твое эго... — Елена глотает вставший в горле ком. — Жутко как-то... — Вам помочь? — Елена дергается, реагируя на звук слишком резко и пугая молодого продавца. — А-а, эм, нет... Нет, не нужно, я увлеклась, здесь так много... этих... статуэток... Парень кивает, возвращаясь к свету, пока Елена вдыхает пыльные полки, осматриваясь в последний раз... Пластмассовая Наташа не улыбается, как не улыбалась бы и настоящая... — Этого ты хотела? Стать пылью? — Я не могу смотреть, как ты давишься этим печеньем! — Наташа тарелку из рук Елены выхватывает. Елена смеется и кашляет. Её вся эта ситуация забавляет. На улице темно, и блики от мангала плавают по трейлерным стеклам. Весна почти что. Елена в куртке какой-то мужской, старенькой, сидит и играется с острой палкой для зефира. Вокруг Наташи летает горящий пепел, пахнет дымом и дождем, никак не начинающимся. Фанни мотает хвостом, как маятником, и сопит у самых колес, которые не видели никакой дороги, кроме той, на которой стоят. Собака зевает, раскрывая огромную пасть. Елена рефлекторно зевает тоже. Клюет носом, но продолжает выписывать в воздухе круги палкой. — Хорошее печенье... — Отвратительное, — шепчет Наташа, протягивая горячий зефир. — Ты уже не разбираешься в сладком, потому что ешь его чаще, чем моргаешь. У Елены губы сладкие, все в зефире. Волосы пахнут огнем. Для неё это всё такое необычное, неуловимое, стертое из памяти насовсем. Пылинки летают над землей, превращаясь в пепел. Елена балуется, вытягивая ноги в домашних штанах. Крошки от печенья летят в разные стороны. — Нам нужен пылесос, потому что мы буквально спим на крошках из-за тебя, — Наташа словами может задевать сколько угодно, думает Елена. Ей всё равно. Еще недавно она готова была перерезать себе глотку, лишь бы услышать знакомый свист... Теперь Наташа может вызывать демонов, Елена и глазом не моргнет. — Как хочешь, — она сползает на шезлонге, освещаемая огнем, — что хочешь... — Да ты что? — Наташа скрывает улыбку. — Даже не съязвишь? Елена смотрит серьезно. — Не-а, — язык высовывает, облизывая зефир. Тонет в куртке, как в коконе. Тянет прохладой с леса. Елена бы сказала, но не может. Слишком долго билась головой об стену, пытаясь отключить тоскующие шестеренки. Они, как назло, не желали забывать... Металась от города к городу, грея мысль об убийстве и грея полки с сувенирами дыханием. У неё не было фотографий Наташи. Зато вокруг были сплошные постеры да значки. Она кивала, считая, каждый вздох, с тех пор как осыпалась пылью стена и собралась в твердую непроходимую боль. — Вот, держи, — тянет руку в кулаке к Наташе, которая раскрывает послушно ладонь. Наташа в бликах огня угадывает фигурку супергероя. Рыжие волосы, черный костюм. — Елена... Фигурка не улыбается. Елена хмыкает, жуя зефир. Вся сладкая, и к ней липнет пепел. — Что, Natasha? Наташа фигурку вертит в руках. Маленькая Вдова. Крошечная. Пылинка в сравнении с миром. — Мир тоже когда-то был пылинкой, верно? Нашла её в Нью-Йорке, прикинь! Так бы и сгнила в этой горе мусора, если бы не я... Наташа улыбается, чего не скажешь о пластмассовой игрушке. — Спасибо, что нашла меня, Елена...