Это кончится

- Да в рот-то не тяни, дурак, это к ранам прикладывать! - и давно же не доводилось на кого-то сердиться, да видать когда злишься - все тридцать три тоски и голоска подать не смеют. На злости будто бы сил прибавляется. - Это в позатот раз ещё Иохим принёс хлебных корок, свиньям и то посовестился небось такие снести! Не видишь - плесневелые!... Впрочем, вражина корку жрать и не собирается, но внимательно обнюхивает уродливым своим носом, кивает, поглядывает в лицо без боязни и вроде не зло. - Так вот коза-то была дурная, вроде тебя, и вредная. Убежала, да и ввернулась в овражек. Тятька её резать хотел, куда её, говорит, с калечной ногой... и что меня дёрнуло, не знаю - реву за эту скотину, сопли аж до подбородка, прошу: тятенька, не режь рыжуху, я её вЫхожу!.. Тоже возни было... Ты бы вот попробовал козе лубком ногу поправить! Эх, ни словечка-то ты не понимаешь, нелюдь, ну и слушай себе, слушай, уши-то вон какие... Как, оказывается, приятно говорить обо всём подряд, говорить в кого-то живого, пусть и не понимает ни кляпа. Мороки столько! И спать-то страшно с орком под одною крышей, хотя бы и с таким бессильным. Обихаживать, чтобы не разводилась грязь. За водой к ручью теперь что ни день по три раза таскаться, чего весёлого! Не на своей силе скудной, а на одной живой злости, не иначе! Вот Иохим явится - сказаться, как есть, и пусть волокут прочь окаянную тварь, а дальше до неё и дела нет. И всё это кончится. Но пока... *** На третий день орку залегчало всерьёз: с утра всё лопочет по-своему, осматривается цепко и нагло; показывая руками, выпросил себе воды и тряпку - умыться. Ишь, приспичило. А людям тут, может, и встать трудно. А люди, может, полночи кашляли, что и воздух в грудь не шёл. А людям лишний раз туда-сюда переться!.. Орк слушает руготню внимательно, будто и вправду что-то смекает. Поёрзывает на сбитой наспех в кучу соломе, под драным одеялом, тем, которое поплоше. Глазища как у лесного кота - жёлтые сзелена, да под глазами - тёмные круги, как бывает после удара по голове. Ловит взгляд, указывает пальцем, выговаривает, стараясь: - Люди? - Люди, люди. А то кто же ещё. Орк прикладывает длиннопалую ладонь к своей груди: - Не-людь? - Ишь ты, смекаешь, хотя на вид зверьё-зверьём! Вражина ухмыляется, щурит дикие свои глазища, вновь тычет пальцем в худую сутулую "хозяйку" и сообщает: - Не-орк. Фыркает, смеётся сипловатым, высоким смехом. - Ах ты шельма, вот какой смекалистый! Не бог весть какая шутка, но ответный смех, удивлённый и растерянный, всё же гораздо, гораздо лучше привычного кашля. *** Людские рожи вблизи всегда казались противными, какими-то недоделанными. Ни красиво выгнутых ноздрей, ни хороших надбровий - будто тяп-ляп наспех кто-то вылепил, да про уши почти напрочь прозабыл. Но к этому человеку за три дня можно и приглядеться. Человек на боевого не похож - отощалый и весь словно ссохшийся, вечно кутается в большой серый плат, а волосы и лоб прячет под тёмную косынку. И смотрит из-под этой косынки, как зверёк из норы. Еды мало, и новую человек ниоткуда не приносит, хотя почему бы землероя-то слепенького не поймать, или там лягушек, покуда они зимовать не попрятались? Ну, мало ли они и вовсе людям в пищу не годятся, кто их знает. Человека временами бьёт кашель. Человек тогда отворачивается и сгибается, прижимает к груди худые руки. Скверный кашель. Совсем скверный. Тут бы впору молока парного, да мурина варёного, да яек, да ещё мяса и требухи бы всякой жирной. Наверное, совсем одинёшенек остался человек на свете. ...а бой был крепкий, яростный, пьяный. Тех много было. Людские доспехи, тяжёлые, неуклюжие - орку такие бы мешали больше, чем берегли. Только раз никто из своих не пришёл, не отыскал по ползучему следу - стало быть, из всей ватажки тоже теперь в живых остался один? Больно. Пониже колен вцепилась в ноги злая нхарр-йиса, боль большая, тяжёлая, как ледяная гора. Но это ничего. Можно вытерпеть. Ледяные горы под солнышком тоже помалу тают, обнажая и оживляя водой вольную землю. Человек что-то наверное услышал и по-своему понял, пока ухаживал в первые дни - изредка обращается не только "нелюдем" и "вражиной", а ещё и орчьим настоящим словом - Нхарр. *** - Нхарр, как там тебя, что, брюхо подвело небось - вот возьми репку пожуй, чтоб ты задавился. - Нхарр, чего опять ёрзаешь! Погоди, кадушку поганую подставлю, одеяло мне не обмарай, тварь ты беспутная. - Ну, чего таращишься, Нхарр, несчастье! Пойти, тряпки твои пока отполоскать малость... Хорошие тряпки-то, и портки, и рубашечка, ишь - даже с вышивкой... Сгодятся... и ножик твой припрятать получше, тоже ведь гожая вещь. Пить захочешь - вот тут кружку поставлю, дотянешься. Не опрокинь мне, вражина! *** Ну что же, прежнее имя - Тари, Танцор - вряд ли скоро теперь сгодится. А Нхарр - хорошее орочье имя, из самых старых, ещё от Смертных первенцев. Пусть будет. *** Досадно - нечем пока отблагодарить человека, порадовать за все многочисленные хлопоты. Жилище скудное, тёмное и устроено совсем без веселья. В таком жить - к любому тоска привяжется, не только хворь. Одному здесь совсем скучно. В клане, бывало, кому в охотку - плели хоть из тонких веточек, хоть из сухих травяных стеблей разных зверей и птиц, маляшкам на потеху, или просто так - подвесить у входа или над изголовьем, радость в дом приманить да хорошие сны. Пальцы перебирают жёлтые соломины из подстилки. Теперь в самую пору хоть чем-то руки занять, отвлечься от горя и боли, изловчиться да сотворить что-нибудь хоть немножко красивое... *** Слышно, человек возвращается, возится недолгое время позади дома, на солнечной стороне. Потом идёт под кров, воркочет на своём наречии - голос довольный под обычной сердитостью, и жалко сгорбленные плечи сейчас кажутся маленько даже отмякшими. *** - Лежишь, вражина, не дряпаешься? Ну лежи себе, лежи. Вот уж дожила, нечего сказать, не хватало ещё тебя на мою голову, несчастье. За тобой, за образиной, вещи прать! А ничего, найду куда приспособить. Это всё кончится. Придёт Иохим... Орк улыбается и протягивает хохлатую соломенную птичку, вроде чомги. Крылья чомги распахнуты в недвижном полёте, шея выгнута, как живая. Концы соломин чуть растрёпаны - знать, зубами подравнивал. Сухие стебли перевязаны накрест нитью - из рванины на одеяле вытеребил, наверное. *** - Неказистая... другой раз я и лучше смогу. Давно забавок не плёл, всё не было случая. Ты повесь где-нибудь, веселее будет. Человек замер, смотрит на птицу в своих маленьких красных ладонях с таким странным лицом. Не разобрать, по нраву или нет. Нхарр вскидывается - уши торчком - как может, поворачивается к двери, настороженный, потому что кто-то идёт, неспешным, тяжёлым шагом. А человек так и замер, словно простенькая соломенная забавка вовсе его заворожила. Пришлый нейдёт к дому близко. Останавливается поодаль и что-то горланит низким и недовольным голосом. *** - Эй, жива ещё?! *** Человек вздрагивает, но подарка из рук не выпускает. Глядит на Нхарра так, будто в чём провинился и ждёт немедленной казни. Быстро наклоняется, шипит, приложив палец к совсем побелевшим губам - тут всякому и без слов понятно: ш-ш-ш, тихо лежи! - поднимается, торопясь, и выходит навстречу этому пришлому, плотно притворив за собою дверь. *** - Всё колтыхаешься, - произносит Иохим сквозь зубы. В лицо не смотреть, осерчает. И здорова-то была - нечасто в глаза ему глядела. Не припомнить уже, какого они цвета. Да и ни к чему. Прихватить из-под низенького свеса кровли пустую корзину, пойти поставить её у камня, а теперь надо поднять ту, которую принёс Иохим - А в руке так и сжата соломенная птица, расправленное крыло между пальцев, и шейка выгнута, и этот потешный встрёпанный хохолок - брось её, брось и ногой наступи, заметит! - И бросить бы, да не пускает рука, против ума и разума только крепче вцепляется! Спрятать руки под передник, может и ничего, сойдёт! Сказать сказать сказатьсказать СКАЗАТЬ - и это закончится - Иохим забирает пустую корзину, медлит, не уходит. Хмыкает в сивую бороду - вот, мол, как меня подвела, всё колтыхается, всё коптит небушко, а ведь говорил учёный лекарь три полных года назад, что и зимы не переживёт! Выпростать из-под передника пустую руку, поднять наконец снедь. Сказать сказать сказать... *** - Спасибо, кормилец. Иохим уходит.