Пираты

— Эге-ей, налей еще! На всей палубе свет, чудесные фонарики из Восточных Земель, свечи и горящие в чашках огни, освещающие все, пока команда дружно напивается, деля меж собой несколько бочек рома, дразнясь на тех, кто сегодня вынужден терпеть и смотреть на все эти пьяные рожи, потому что нельзя оставлять корабль без присмотра, пусть даже вокруг никого, а бури не предвещается. Вы должны продолжать плыть, никакая пьянка, начавшаяся после ловли рыбы, не сломает планы. Пусть даже пьяные пираты окружают своего капитана, ноя ему в рубашку и подсовывая еще бутылку рома, чтоб подобрел. — Капитан, ну, Капитан, ну давайте сегодня оторвемся, а? Ну столько плыли, мы даже победу на королевскими не праздновали. Капитан. Ноют, воют, разливают алкоголь, некоторые настолько пьяны, что готовы с пола сблизать все до послелней капли, у тебя от этого зрелища только глаза на лоб лезут, хотя ты сама лично мыла эти половицы, но не настолько же все чисто. Мужчины пьяные, они окружают Матушку, которая всех их, как своих детей, кормит вяленой рыбой, которую достали из трюма из ящиков; порой у пиратов что-то в голове щелкает, и они начинают чествовать женщину, хватая в десять пар рук и подкидывая, на что Матушка кричит, что они ей кости переломают, черти. Ты хочешь присоединится к этому веселью, да чувствуешь себя как не в своей тарелке. Нездешняя, чужая, сидишь на одном из ящиков с одним стаканом, который тебе вручил Хосок, прежде чам ушел в такой отрыв, что теперь висит верх ногами на перекладинах, поет песни — зычные, громкие, на непонятном тебе языке, а пираты под ним пляшут залихватски, порой поднимают мужчине голову, чтобы влить еще алкоголя ему в глотку, когда пересыхает. Странные, чудные, топчут ногами пол, не боятся смахнуть огни. Ты боялась, что пристанут, совсем как тот, кого с трапа спустили, но до тебя тут никому нет никакого дела, ты сама устала и хотела бы уйти, да чувствуешь, что все равно некуда, везде тебя будет преследовать шум праздника морских чудаков, которые только распеваются, а своими огнями затмевают даже ночное небо, которое сегодня необычайно чистое, ясное, что можно пересчитать звезды. Не сравнится праздник здесь с теми, что ты встречала на суше, там были пышные торжества, платья, балы, множество приготовлений, парики и пудра, запах потных тел, мешающийся с ароматами вод и масел, жеманные улыбки, наигранный смех. Там все такое правильное, красивое, радующее глаз, разговоры неинтересные, но чтобы казаться человеком общества. Здесь из наряда только одежда с чужого плеча, с тобой поделился тот малец, хвостиком ходящий за капитаном, что назвал тот раз балластом. Из запахов — море и рыба, которую чистила вместе с остальными, кальмаров, которых наловил все тот же малец, привязывая серебрянные ложки из ворованного сервиза к леске и вылавливая морских тварей под улюлюканье остальных. Одиночество как будто захлестывает, если дома ты чувствовала, что одинока лишь потому, что прикрываешься, что толпа людей не открывает действительного отношения, то здесь это чувство еще сильнее, ест тебя, как корабельный жук съедает дерево. И среди чужого веселья ты просто точка. — Что за угрюмая рожа, Фрейлина ее Высочества? Капитан становится перед тобой мощной тенью, закрывает огни, шум, даже звезды над головой, весь такой грозный, кажется, даже ничуть не хмельной, хотя ты то и дело кидала взгляд на мужчину, наблюдая, как он то тут, то здесь прикладывался к бутылке. Пил прямо из бочки, пока остальные пытались стать на руки, чтобы присосаться к жгучему алкоголю. — Вы так и не запомнили моего имени, Капитан? — ты вздыхаешь, пододвигаясь на своем ящике, давая место Сокджину, который тут же туда и плюхается. Вытягивает свои длинные ноги, раскидывает руки в стороны, запрокидывая голову назад. Из его груди выходит вздох усталости, несмотря на всю воинственность и силу, это кажется смешным, отчего ты отворачиваешься, стараясь не показать улыбку. — Ну, ты тоже моего не запомнила. Обращаюсь так, как и ты ко мне. Фрейлина ее Высочества, — Сокджин явно дразнится, немного ударяет пятками по полу, все также раскинувшись рядом с тобой. Спиной ощущаешь его руку, от этого мурашки, непонятно, что он может с тобой сотворить. — Не дрожи, не буду я с тобой ничего делать, — словно слышат твои мысли мужчина. — Тебе нужно было сказать мне или Матушке, что та крыса домогалась до тебя. Его бы сразу швырнули к черту. А ты, как насекомое, забилась на мачту и просидела там. — Я не знаю ваших порядков, может, так и должно было быть. Ты ежишься, бросая на Капитана короткий взгляд. Пробирает еще сильнее холод от темных глаз Сокджина, который смотрит на тебя, и ты не видишь там ничего, даже мерцание огней не отражается, когда мужчина садится ровно, складывая на коленях руки. — Итак, Т/И, — он впервые обращается к тебе по имени, говорит тихо, но каждое слово его как будто гвоздь, вдалбливаемый в тебя. — На этом корабле мы не трогем женщин, детей, стариков, кем бы они не были и пока они не несут нам вреда. Мы не бьем, не насилуем и не ломаем руки. Я могу угрожать этим, и да, открою тебе тайну, угрозы не будут действовать, пока ты вдруг не сделаешь плохо мне или моей команде. Здесь мы уважаем друг друга, пусть эти остолопы и выли, что баба на корабле к беде. Мы помогаем друг другу. Мы работаем вместе. И рвем друг за друга глотки, потому что мы — команда. Пираты, да. Но мы те пираты, у которых есть честь и кодекс, а не те разбойники, у которых даже собственного достоинства нет. — Но вы напали на наш Корабль, разгромили, сожгли и убили почти всех людей. — Это наша профессия, — Сокджин пожимает плечами. — Я ж не просто торговец, пошуметь надо тоже. Иначе меня дед в морскую пучину затащит и там Морскому Богу отдаст. Вообще не лучшая перспектива моей смерти. Я надеялся умереть в окружении красивых дев, ну, может одной, если женюсь. Только не говори, что ты обижена за корабль. Ты можешь только пожать плечами, потому что не понимаешь, что реально чувствуешь. Жалость? Боль? Ты почти там никого не знала, не горела желанием плыть в чужую страну, подчинялась чужой указке, а сейчас даже по семье не горююешь. Чувствуешь себя плохой дочерью, некудышной совсем, отчего в горле как будто комок. Опрокидывая в себя до сих пор не тронутый стакан рома, ты морщишься и закашливаешься, чувствуя, как по щекам от жжения в горле текут слезы. Сокджин рядом разражается хохотом, хлопая себя по коленкам, а потом пару раз тебя по спине, так сильно, что кажется, будто он переломит хребет одним таким ударом. — А вы, леди, не приучена к крепкому спиртному, да? Все чаи да кофии? Ничего, тут научишься. — А вы, капитан, так много пьете, что сейчас даже не пьянеете? Сокджин качает головой. — Я не пил. И советую тебе этой ночью лечь рядом с матушкой и взять с собой нож в постель. И не спать. Сегодня ночь будет тихая. Запри дверь, подопри чем-нибудь. Ты смотришь на Сокджина, прослеживаешь его взгляд, который теряется в толпе мужчин. Ты можешь увидеть хмельного мальца-тень, все еще горланящего песни Хосока, Матушку, которая запевает вместе с ним какую-то песню. Другие плящущие, пьющие, смеющиеся члены команды, те ребята, с которыми ты выполняешь работу шумят, что всех, кто разлил алкоголь, мордами мыть заставят. — Считай, фрейлина ее величества, — капитан обнимает тебя за плечи, придимая к себе, чтобы шептать на ухо, — сегодня ночью я доверяю тебе защиту своей матери. И не мерзни. Капитан снимает с себя кафтан, чтобы накинуть его на твои плечи.