Пираты

— Ты хотя бы можешь с ножом обращаться? — Матушка немного хмельная, она раскатывает в каюте матрац, укладывает свернутые в валики тряпки вместо подушек вам под головы, пока ты сидишь возле двери, прислушиваясь. Празднество закончилось так же быстро, как началось, там, где плясали пираты — тишина, ты не можешь расслышать и звука, сколько бы не прижималась к двери, одновременно удерживая ее. Не понимаешь, почему пошла на поводу у слов Сокджина, но он, кажется, не шутил. Слишком серьезный в тот момент, совсем не смешливый и не ерничающий, ты вспоминаешь его взгляд, невольно ёжишься, удерживая на плечах мужской кафтан. — Могу, — отвечаешь матушке спустя время, пододвигаешься к двери тумбочку, а в ручку засовываешь палку, прям как в детстве, когда с рабятами из других аристократических семей решали поиграть во что-нибудь и вот так запирались в комнатах. — Брешешь, руки дрожат, ты себя порежешь скорее, чем кого-либо, — матушка зевает, хлопает по месту рядом с собой, зовя сесть. Она снимает платок с головы, тяжелые одежды, выглядит внезапно такой уставшей, не бойкой женщиной, которой она бывает рядом с командой. Ей сразу прибавляются лета, седина в коротких волосах серебрится, ее больше, чем темных волос, таких же черных, как перья ворона, совсем как у Капитана. — Иди, я тебе косы расплету. Небось обычно это служанки делали, да? Твои руки и тело до сих пор могли не знать всей этой работы, все ладони вон как в кровь содрала. Как же вас, пташек, в мир выпускать? Это не маменькина и папенькина теплица, тут все жестче. Тут надо быть сильнее, кусаться и даже чужие глотки рвать, если придется. Такой ты еще цветочек. Руки Матушки нежно гладят твои волосы. Она расплетает ленту, замызганную и затасканную тобой, потому что здесь больше нечем было подвязать волосы, расплетает косы и колтуны разбивает пальцами, заставляя тебя шипеть, когда слишком больно рвёт. У Матушки под рукой рядом гребень — толстый, темный, украшенный камнями, кажется, слишком старый. — Матушка, зачем Капитан сказал не спать сегодня и охранять вас? — ты смотришь на дверь, снова прислушиваешься к окружению, только можно услышать лишь собственное дыхание и дыхание женщины, даже шума моря не услышать, не почувствовать качки. Как будто во всем мире осталась только ты и матушка. — Сегодня ночью мы минуем границы Черных Вод. Это опасное место, не каждый пират сунется проплыть здесь, не каждый авантюрист решится пройти этой тропой. Если вы на суше можете не верить в своего Бога или Богов, то здесь тебе придется поверить во все, потому что Морской Бог есть. И он нас слышит. Звучит нелепо, только почему-то тебя пробивает на дрожь. Слишком серьезно говорит это матушка, ты пытаешься повернуть голову, чтобы увидеть на ее лице насмешку над тобой, но женщина серьёзна, сосредоточена, пока водит гребнем по твоим волосам. — У меня дочь есть, младше Сокджина, его отец, помню, на корабль вошел снова, сказки пел, песни рассказывал, как любит меня, как хочет вернуться. У нас правило есть, что мы своих выпускаем только по старости, если они захотят последние дни свои на суше рассветы встречать. И все, с пиратского корабля только два пути: в море прыгнуть или от сабли умереть. А он прохвост был, сбежал, поймать не смогли. И тут вернулся. Я, дура, уши развесила, приняла этого соплежуя, отец мой, тогдашний капитан, ругался, Сокджин еще маленький был, не понимал. Ну, а тот дело сделал, морской огурец свой пристроил к ракушке и дальше побежал, кобелина. Ох батька мой боговал, ой, кричал, все обещал подлеца Кракену бросить, в Черные Воды завезти, чтоб тут отдать медузам, да разве земляного жулика словить? Разродилась я девочкой, старые придурки снова крик подняли, что баба к беде, а потом сами и нянькались, только попробуй отними. Они ребенка и кормить, и пеленать, и купать. Воду где-то доставали посреди моря-то, чтоб ребетенку чисто было. Растили, как свою дочку, как Сокджина растили тоже. А тому только дай вдоволь поносится, поросенку, он ее задирал вечно, сестру свою, по мачтам скакали, как летучие рыбы. Хосок, черт тот обезьяний, он сынок бывшего рулевого, вместе с ними туда-сюда, прыг-скок, не поймаешь. Так странно — слышать эту историю. С присказками и обзывательствами, узнать, что, оказывается, у Капитана есть младшая сестра. Что Матушка, кажется, сейчас вспоминает ее — ни разу тобой не увиденная, на корабле никем не упомянутая девушка, которая могла быть здесь правой рукой капитана и заправлять всем тоже. Так странно, что знают друг друга давно, все эти старые пираты знали Капитана еще мальчишкой, что под стол мог пешуом ходить, что молодые наверняка какие-то иж дети. Семейный подряд, плавают вместе, живут вместе. — А где сейчас ваша дочь? Матушка за твоей спиной вздыхает. Гладит сухой ладонью по волосам, по плечу, пока откладывает гребень в сторону. — На другом корабле плавает, больше в торговлю подалась, мы с ней раз в год дай бог свидимся. Все, ложись. Думаю, никто больше не придет. *** – Хен, почему они еще не напали? — Юнги зевает, прикрывая рот ладошкой, пока они в полной темноте плывут по морю все дальше. На небе ни звездочки, все огни на палубе затушены, чтобы не привлечь внимание ночных обитателей глубин, которые на это, как на маяк, следуют, чтобы поймать своб добычу. Юнги так ловит кальмаров, те на сверкающие ложки приплывают, сами потом попадают в ловушку. Только со здешними кальмарами такое не прокатит. Они сами тебя сожрут и не заметят. Сокджин раскуривает трубку, сидя на ящике и наблюдая за палубой. Ждет, выжидает, хотя знает, что мог ошибиться, что люди могли выбрать другой путь для того, чтобы одолеть их. Нельзя было брать этих разбойников на борт, они только шум навели, не послушали его. У них брат за брата, теперь зуб на Сокджина точат за то, что он их человека скормил акуле, выжидают, в какой момент напасть. Сегодня была идеальная возможность – пьяная команда и вход в Черные воды, только кажется, эти разбойники из ссыкливых, напуганные старыми морскими волками историями о кальмарах величиной с два корабля, о рыбах с зубами, как копья. Могучие киты, топящие корабли одним своим дуновением и акулы, съедающие, как мелкую рыбешку все, что попадётся. Эта часть моря самая странная, самая страшная, Сокджин совсем чокнутый, из раза в раз проплывая здесь. — У них еще много времени, а у нас тоже если отсрочка до того, как дать Богу Морей подношение, — Сокджин только пожимает плечами. Не пришли и не пришли, он не в обиде. Пусть как мыши прячутся по своим норам, всё равно им придется выползти, придется показать свои зубы, если они не решили до самого берега плыть, а там убежать. Море затихает. Совсем, словно все время замирает в эту секунду, оставляя корабль посреди тихой воды. Юнги испуганно вздыхает рядом, делает шаг к капитану ближе, когда из-за борта вытягивается тень, темнее, чем все вокруг. Она переливается яркими синими и зелеными огнями, забирается на палубу, мокро шмякаясь и снова погружая все в тишину, пока исследует все вокруг. Джин только прижимает ладонь к губам Юнги, заставляя молчать, пока щупальце не обшарит все вокруг и, смахнув пару ящиков в воду, не уползет обратно. — Нас поприветствовали.