Пираты

Если бы кто-то сказал, что лучшие празднества это балы, что устраивает Королевская семья в честь дня рождения кого-то из своих или для приветствия дорогих гостей из-за моря, то ты только посмеешься, потому что видела все это вживую, и нет ничего прекрасного, кроме мишуры и золота, кучи украшений, муки на волосах и пудры, шелковых одеяний, дорогих сверкающих плащей и красивой музыки от оркестра, под которую пары кружатся в танце, жеманно улыбаясь друг другу, в своих кружках обсуждая каждого присутствующего и перетирая кости даже самому Королю. Королевские празднества красивы, да только там душно, не сравнимо с тем, что ощущаешь ты сейчас, сидя в таверне и чувствуя, как от жара и запахов кружыится голова, как тяжел язык после пары стаканов алкоголя, который, честно, ты и не знаешь, кто тебе налил. Может, матушка, которая из огромной кружки пьет эль, запрокидывая голову, совсем как мужчина, пока осущает кружку до дна, а потом ударяет ей по столу под радостные вопли той части команды, которая пошла отдыхать на берег. Пираты распеваются, меж столов снуют девушки, разносящие еду вам и другим посетителям, которые сначала косились опасливо на всю ораву, завалившуюся в таверну с воплями, что наконец-то вы можете нормально отдохнуть. Но теперь все потихоньку вливаются и даже подсаживаются, пока ваши люди рассказывают истории, запевают песни, громко, так, что хозяин орет, что потише надо, всех распугаете. — Больше не буду, — ты качаешь головой, отодвигая от себя стакан. Голова кружится, жарко, ты ложкой зачерпываешь жаркое и почти стонешь от удовольствия. Неужели дешевое мясо с овощами может быть вкуснее, чем те стейки, что готовили великие повара королевской кухни? Морс, поданный в огромной бутылке, лучше всех дорогих напитков? Сейчас тебе кажется это райским наслаждением. То, как тает во рту мясо, пусть в зубах застревают жилки, но горячая еда как будто дарит сил, которых, честно, после прогулки по городу и всех покупок, почти не осталось. Вы купили с матушкой тебе одежду, всего один комплект, но это куда лучше тех одежд, что ты носила на корабле с мужского плеча. Теперь брюки как раз и не надо подворачивать их и подвязывать тесемками, рубашка закрытая, чтобы не обгорать. Немного ткани на пошив и ремонт одежды, швейные инструменты, провизия, которой не было на берегу, пуговицы, заколки. Юнги сновал с вами и даже один раз сцепился с каким-то мужиком. Заговорил ему зубы, а потом ты со всей силы наступила противнику на ногу, каблуком давя на пальцы. Проклятия неслись вам вслед, но ты чувствовала такое воодушевление. Тоже что-то можешь. А на корабле к тому времени была почти завершена отгрузка. Ты могла только увидеть то, как какой-то мужчина уводил принцессу, которая, кажется, и не сопротивлялась. Тебе не было грустно от того, что не успела попрощаться, но какой-то груз лег на сердце. Куда она, зачем? Все ли будет впорядке? Несмотря на неприязнь, ты провела с ней столько времени, а сейчас даже не простилась, так и осталась стоять на возвышении, глядя, как принцессу увели на другой корабль. «Все с ней нормально будет», — сказал Сокджин. И тебе бы хотелось ему верить. — Не лезь за пианино! — Сокджин за шкирку оттаскивает Хосока от инструмента, пока сам парень запевает какую-то песню. — Где, где пианист? — Под роялем спит! — отвечают ему. — У-у-у-у скрипача… — Голова болит! — Начали, черти, — матушка откидывается на спинку, поднимая руки вверх и хлопая в ладоши. Ритмично, задавая темп, пока остальные присоединяются к песне. Грубой, громкой, но такой, что поют почти все. И даже Хосок снова подползает к пианино, тесня хозяина таверны, который хотел сесть сам. Музыка. Беспорядочная, не похожая на те мелодии, что играют в городе, что разучивают аристократы. Громкая, ритмичная, под пение голосов попадающая, заставляющая внутри что-то дернуться, чуть выпрямиться, как будто готовясь пойти в пляс со всеми остальными, встать со стула и отбивать ногами, размахивать юбкой платья, совсем как одна из официанток, которую подхватывает кто-то из вашей команды, вытаскивая на середину узкого пространства, чтобы станцевать в паре. Ловко, двигая руками и ногами, в прыжках пересекая помещение от стены до стены и разворачиваясь так, что юбки девушки взлетают, а все остальные тоже поддерживают, в одиночку или в импровизированных парах пританцовывая, отодвигая столы к стенам, освобождая место. Открывают дверь, впуская прохладу вечера, выходя и туда, привлекая все больше народу. Громче, веселее, в огромной карусели людского смеха. Даже если кто-то сталкивается и начинает драку, все так быстро заминается, что ты не успеваешь отреагировать. Только смотришь во все глаза, не в силах оторваться. Пытаешься подпевать вместе с матушкой, но не идет. И голос не ложится, слов не знаешь. Только смотришь, сложив на коленях руки. — А ну, пошли, — Сокджин хватает тебя за руку, вытаскивает из-за стола, тут же кладя одну руку тебе на талию, а другой крепко удердивая твою ладонь. — Я не умею. — Я тоже, — Капитан смешно фыркает, от него пахнет алкоголем и на губах немного соуса, только выглядит все равно красиво. В чистой рубашке, смененной после ремонта, взъерошенными волосами, улыбающийся широко и запевающий со всеми, пока таскает тебя за собой в танце, подхватывает обеими руками за талию, чтобы поднять и тут же поставить, ведет за собой. Это не похоже на то, что ты танцевала ранее. Нет синхронности, только выходящее изнутри желание двигаться следом, идти с Сокджином и под музыку кружится, смеяться — слишком громко, запрокидывая голову и убирать выбившиеся из прически волосы, сталкиваться с другими парами и переходить в другие руки. К Юнги, который танцевал с матушкой, к парню, с которым вы драили полы, к Хосоку, который кружит тебя под рукой, прежде чем передать дальше. Голова кружится. От беспричинной радости, счастья, свободы, алкоголя, жара. От глаз перед тобой, когда ты снова в руках Сокджина. От поцелуя — неожиданного, жаркого, такого, что сердце стучит быстрее, а ты хватаешься за руку Капитана сильнее, совершенно не думая, зачем и почему. Потому что поцелуя хочется, остаться вот так и продолжать ощущать руки Сокджина на своей талии, то, как двигаются его губы на твоих, а ты падаешь куда-то назад, почти рядом с полом останавливаясь, потому что Сокджин держит, резко поднимает назад, разрывая ваш поцелуй. — Захотелось, — у него на лице нет улыбки, только жажда, темная глубина в глазах, которая, кажется, похожа на твою. — Новую запевай! — голосит кто-то. И ты дергаешься, когла тебя подхватывает кто-то другой, кружа в новой мелодии и в новом танце. А губы горят огнем, все еще ощущая чужое прикосновение. И всему телу жарко, ты оборачиваешься, чтобы найти Сокджина, но он уже танцует с кем-то другим, отчего становится словно горько. Сержце такое глупое, чего-то обижается, алкоголь, наверно помутил тебя, потому что ты не понимаешь, почему сеюя чувствуешь так. Хочется обратно, только ты выходишь из толпы, отходя к столу, который, кажется, ваш. И мимо пролетают пары, смещиеся люди, пока снова не оказывается перед тобой Сокджин. Совсем близко, гружью прижимаясь к твоей груди и ставя ладони за твою спину, упираясь в столешницу. — Ты, вроде, хотела ванную? — Капитан говорит прямо на ухо, заставляя тебя вскинуть голову, снова глядя ему в глаза. — Можем попросить. Ты киваешь. Даже не коришь себя, когда хватаешься за руку Капитана и с ним поднимаешься наверх, в комнату, отданную мужчине, где одна большая чаша на половину комнаты, заполненная водой. — Раздевайся. Можешь и в платье, но так будет неудобно... купаться, — говорит Сокджин и сам стаскивает с себя рубашку.