Пираты

Шторм начинается ночью, его почти не заметили, только Хосок вечером подозрительно смотрел на небо, пока ты сидела рядом с ним, штопая его штаны. "Воздух грозовой", — сказал парень, надвигая пониже свою бандану и затягивая узел веревки на мачте туже. Ты сама тогда только посмотрела на небо, но оно было слишком чистым, даже непривычным для всего времени, что прошло с той поры, как вы двинулись в путь. Обогнули уже зону Черных вод и встретились только с парой медуз, которые были куда меньше, но тихо плыли по бортам корабля, словно провожая вас, как старых добрых гостей. Ты смотрела на них сверху, любовалась тем, как переливались щупальца в прозрачной синеватой воде и думала, а встретишь ли вновь. А сейчас море бушует, качает корабль, пока все высыпали, как муравьи, на палубу, чтобы проверить узлы и спустить паруса. Ветер воет, заходится в крике, как будто людском, и перекликается с криками членов команды. Привязанные веревками, бегают, сносят неприкрепленное и еще не унесенное волнами добро вниз, ты пытаешься рассмотреть хоть что-то через застилающий глаза дождь и бьющие капли от волн, которые колются, пробивают одежду, пока ты идешь на помощь, скользя в сапогах по дереву и почти падая. — Т/И, — тебя ловит кто-то, помогает подняться, и идти дальше, вы вдвоём хватаете коробку, захлебываетесь в волне, бьющей по палубе, но продолжаете идти, скользить, почти падать, потому что корабль качает, все скрипит, заходится вместе с ветром в ужасном вое. Коробка летит вниз в другие принимающие руки. Ты чувствуешь себя сырой, пытаешься думать, только все, что в твоей голове — буря. Такая же поглощающая, кричащая, воющая, солено-горькая на языке, пока ты отплевываешься, слышишь крики, когда один из парусов натягивается слишком сильно и вас швыряет по волнам вперёд, пока привязанный к рулю управляющий пытается выровнять курс, только куда человеку бороться со стихией. Так страшно, сердце стучит быстро, как будто выломает тебя ребра, пока ты идешь дальше, проверяешь узел на своей талии, чтобы не смыло в море, идешь, карабкаешься, помогаешь кому-то подняться, чувствуя, как человек виснет мертвым грузом на твоих плечах. И тащишь его к трюму тоже, спотыкаясь, крича, чтоб забрали раненного. Страшно. Это не городские грозы, что ты наблюдала в окно дворца, глядя, как жесткий ветер срывал лепестки с розовых кустов, отрывал бутоны с нежных лилий, рабрасывая их по лужайке сада, втаптывая дождем в землю, превращая красоту в ужас. Гроза во дворце была жутка только завываниями ветра с каменных коридорах да дребезжащими от грома стеклами, пока вы с Принцессой сидели у нее в комнате, потому что Сонми не нравилась гроза. Она в такие вечера сидела у камина, куталась в дорогую шаль из Восточных мест и просила, чтобы ей играли на скрипке. Ты читала, смотрела в окно на бушующую стихию и подумать не могла, что та гроза — лишь песчинка в стихии, что сейчас у вас. Новая волна бьет, ты падаешь, цепляешься, слышишь крик, только не можешь понять — ветер или люди, пытаешься встать, но снова волна. Сильнее, тянет тебя за собой, ударяет о борт, больно, до выбитого из легких воздуха, отчего ты раскрываешь глаза, чувствуя падение. И следом — вода. Обжигающе холодная, бушующая темнота, в которой ты не можешь осознать себя. В панике цепляешься за талию и не можешь найти верёвки, чувствуешь, как горит кожа, болит тело и в легких как будто пожар. Глаза болят от воды, ты пытаешься выплыть, только не понимаешь где верх, а где низ, где корабль — вокруг пустота и вода, отчего паника накрывает сильнее. Пытаешься не дышать, сопротивляться горящим легким, требующим, чтобы ты сделала вдох. Но тогда это верная гибель, абсолютный конец, которого не желаешь. Дурная, думала о теплом вечере в комнате, упустила то, что тебе угрожает опасность. И страшно, что все так и останется, никто не заметит отсутствия, никто не ринется спасать, потому что это для всех самоубийство. Бесполезно, никто не совладает со стихией, ты пытаешься плыть хоть куда-то, чувствуя, как паника захлестывает, напоминает, что ты можешь плыть только ко дну, что здесь твоя могила. Страшно, молотишь руками и ногами в воде, озираешься снова, видя, как темнота становиится в одном месте гуще, все ближе к тебе, медленно направляясь, пока не становится совсем отчетливо видно. Акула. Как будто скалится, улыбается, прямо на тебя плывет, а ты кричишь в воду, выпускаешь последний воздух из тела, пытаясь уплыть. Зубы, темные глаза, полная шрамов кожа рыбы, которая не останавливается, тараня тебя мордой, раскрывая пасть, показывая ряды зубов. Страшно. Вода во рту, ее не выплюнуть, здесь хищник, который хватает тебя, как игрушку. И, кажется, ты теряешь сознание, потому что не помнишь ничего дальше, пока вдруг тебя не ударяет обо что-то. И акула поддевает снизу мордой, чтобы закинуть тебя на деревянный пол. Болит, все в тупой режущей боли, все твои ссадины и ушибы горят, пылают, ты отплевываешься от воды, тебя тошнит ею, выворачивая внутренноности, с желчью и солью, обдирающей все внутри, выходит из тебя. Ты на дрожащих руках пытаешься подняться, только падаешь, вытираешь лицо слабо, пытаясь держать глаза открытыми, потому что не время засыпать, ты и так ошиблась, и так на волоске от гибели, как будто снова в панике того нападения на корабль. И тебя трясет — от холода или страха, а в проеме виден плавник плавающей по кругу акулы. Бекка, та самая, которой все время пугали, ты видишь впервые место, где она находится, не в силах повернуть голову, чтобы посмотреть куда-то еще. Только на плавник, который пропадает из виду. И тебе почти смешно, что тебя спас хищник, акула, которой на съедение кидали предателей, которая челюсти смыкала на их телах, выпрыгивая из воды. Страшная рыба, вытащившая тебя из моря, где могла умереть. И надо бы подняться, вылезти отсюда, только ты лежишь. — Слава Морскому Богу, я живая, — почти истерически, смеясь внутри себя и холодея от неушедшего страха, как сумасшедшая. Набираешь больше воздуха в легкие, чувствуешь, как корабль все еще качает и вода из отверстия выплескивается, а акула появляется снова. — Эй, давай ты тут побудешь, иначе я совсем испугаюсь, — просишь акулу, прикрывая глаза. Всего на минуточку. *** — Живая? — Дышит? Ропот голосов навевает воспоминания о первом дне на корабле, тогда тебя вытащили из воды, потом ты потеряла сознание и очнулась в каюте Капитана на его кровати в окружении команды, которая говорила, что ты на корабле к беде. Теперь в их голосах нет опаски — беспокойство, волнение, отчего ты шевелишься, чтобы хоть как-то показать, что в порядке. Слышится дружный выдох. Ты пытаешься разлепить глаза, чувствуя, как от соли слиплись ресницы, сбоку слышится голос Матушки. — Погоди, я тебе вытру глаза. Лежи. В постели тепло, ты укутана слоями ткани и мехов, шевелишься руками и ногами, чувствуя, где отдается болью тело, дышать немного неприятно, ладони ссаднят. Тело такое слабое, что смешно, ни дня без трагедии, ты фыркаешь, открываешь глаза после того, как Матушка убирает смоченную в воде тряпочку от твоего лица. — Бекка хорошо постаралась, вытащила всех, — Хосок перед твоей постелью сидит на коробе, хлопает ладонью по одеялам, — Вот это ты напугала Капитана, а. — Ну, живая же, — пытаешься улыбнуться, поднимаясь, чтобы сесть, — Что с штормом? — Все еще качает, — отвечает кто-то, ты видишь в комнате еще несколько импровизированных постелей и людей под мехами, кто-то уже проснулся, кто-то еще лежит, — сейчас никто не выходит. Перепугалась небось с акулы, а? Только киваешь. Перепугалась, запаниковала, не ожидала, что это будет Бекка. Да даже если она, может, она хотела тобой подкрепиться, но судя по спасенным, эта акула может не только карать. — Ци она уже трижды спасает, — Матушка вздыхает, а потом шлепает тебя тряпкой, — Окаянная, я чуть душу Морскому Богу не отдала, когда тебя не досчитались! Чтоб в шторм больше ни ногой на палубу, ясно! — Ясно? — среди остальных появляется Сокджин. С него течет вода, он, кажется, только спустился, швыряет мокрою треуголку на пол, стаскивая следом камзол. Смотрит на тебя сердито, отчего ты тушуешься, отводишь взгляд, потому что чувствуешь себя провинившейся. — Ты нас всех напугала. Каждый, кого мы не досчитались — напугал. И последняя фраза звучит как прикрытие, что он волновался слишком сильно о тебе. Или это только кажется.