Титановый нимб

      Дядя Сун как-то сказал, что время — это иллюзия, и, если он прав, получается, что, пока мне думается, что я теряю дни, выходит, что мне это только кажется и на самом деле у меня всё под контролем.       Ну, хорошо. Почти всё.              Май пролетает, как среднестатистический семейный кроссовер, выбивая плечом ненадежные июньские двери, и плюсы иллюзорности прошедших недель в том, что для меня они малозаметны в принципе. Я забыл напрочь, что когда-то жил на своей мансарде в одиночестве. Милки уже трижды за прошедшие недели интересуется, по какой причине моё гостеприимство так изрядно затянулось, если все годы до этого я довольно категорично не пускал никого на свою территорию и чуть ли не рычал волком, когда носок чьей-либо ступни даже просто нарисовывался в пяти сантиметрах от моего порога. Всякий раз я легко нахожу, что ответить, умалчивая о том, что мечтал делить с Тэхёном быт, когда еще был подростком, и что нет ничего удивительного в том, как до безобразия скоро у меня получилось с ним обжиться, поскольку люди в целом склонны быстро привыкать к хорошему, а я, будучи наполовину псом и хомяком, другой половиной всё-таки продолжаю оставаться человеком.              Присутствие Тэхёна теперь отражается во всем.       В привычках проветривать комнату перед сном. В протянутом по полу тройнике с проводами зарядок. В небольшой стопке книг, которые ему выдает Рэй. В бутылке с водой, что теперь всегда стоит на столе или у его «постели». В запахе хвои из крема для рук, которым он иногда пользуется перед сном.       Когда Тэхёна нет в комнате, он все равно по умолчанию в ней, потому что его тень обволакивает всё, куда падает глаз, и вселяет в меня ни с чем не сравнимое чувство покоя. Оно присутствует для меня во всем. В том, что, когда он закидывает стирку, то пользуется общим порошком. В том, что, когда он идет в душ, то от него потом пахнет моим шампунем. В том, как ему захотелось чуть сдвинуть свой матрас к подоконнику, чтобы иметь возможность ставить подушку горизонтально и полусидеть, облокачиваясь спиной. Как бессознательно он разложил свои вещи в правой части комнаты. Как занял письменный стол, которым я не пользуюсь. Как навешал своих футболок на спинку стула. Запомнил по именам все мои цветы. Изучил досконально принцип моих действий по их уходу. Стал безмолвно поливать их за меня.       Покой расходится запахами по всему дому, обволакивая меня, когда Тэхён проводит часы на кухне, превращая ее в съемочную площадку Джейми Оливера.       Нечто подобное было и раньше, но не в таких масштабах, и тогда с ним всегда находился Рэй, побуждая меня считать возню на кухне их очередным совместным досугом, который растет в геометрической, мать ее, прогрессии. Но оказалось, что всё иначе. Вышло так, что Тэхён приобрел просто невероятный навык, а тот кожаный блокнот, что лежал рядом с подушкой, — своего рода его книга рецептов, в которой те записаны рукой, и местами даже на английском — да, я подглядел, когда он одним утром оставил ее раскрытой на кухонной столешнице, пока сам уверенно орудовал венчиком, взбивая желтки вручную. Я тогда не мог оторвать от него глаз и на фоне немого любования нашел в себе основания полагать, что мой лучший друг все же уезжал за границу учиться, как всегда прочил ему отец, и, вместе с тем, я неоспоримо убежден, что учился он не на кулинарном, а значит курсы прошел, потому что просто захотел это сам.       Иными словами, это его. Личное. Собственный выбор, который прослеживается в том, как увлеченно Тэхён дирижирует кухонной утварью и с каким сосредоточенным лицом изучает на качество продукты, которые сам же обычно и покупает.       Это, кстати, отдельная, черт возьми, песня. Несмотря на то, что я неоднократно просил его как можно меньше выезжать за пределы дома, Тэхён постоянно читает лекции о том, что повар может, «если того безотлагательно требует ситуация», доверить закупку овощей кому-либо другому, но выбор мяса или свежей рыбы ему надлежит сопровождать лично, потому что, я даже процитирую: «качество исходного продукта — один из наиболее важных нюансов в процессе любой готовки». Исходя из вот таких высокопарных инструкций, мы дважды ездили на рынок в сопровождении Рэя, потому что он, мать его, видеоблогер с гибким графиком и, что куда важнее, очевидно решил, что они с Тэхёном теперь лучшие кореша на планете, а я — это так, довесок, которого обычно сажают за руль и которому сгребают сумки по мере продвижения по отделам рынка.       Несмотря на то, что иногда из меня льются причитания, я покорно принимаю эти превратности судьбы, уповая на то, что большое количество людей рядом сокращают вероятность нарваться на каких-нибудь ублюдков, желающих Тэхёну зла. Я наблюдаю за ним и могу с уверенностью сказать, что, какие бы проблемы он ни прятал, они все еще висят нерешенными, поскольку этот упрямый дурак, невзирая на ревностный отбор содержимого прилавков, успевает одновременно шнырять глазами по сторонам, выглядя при этом недвусмысленно напряженным.       Пока нервничает он, разумеется, нервничаю я, а шанс расслабиться выпадает только по возвращении домой, когда мне удается постоять, подперев косяк двери, наблюдая за тем, как Тэхён, словно курица-наседка, еще долго возится со своими покупками, перемещаясь по кухне с крайне озабоченным выражением лица. К моему большому сожалению, Рэй всё чаще отсвечивает рядом с ним и уже успел взять за привычку фотографировать все приготовленные Тэхёном яства со всех чертовых ракурсов, иной раз, по моему мнению, доходящих до абсурда.       Я знаю Тэхёна с детства, посему всё чаще ловлю себя на мысли, что создание всех этих аппетитных блюд с расчетом на большую ораву людей — его гениальный, удачно подвернувшийся способ расположить к себе местных обитателей, все из которых почти три года знали его только по имени и в принципе перекидывались лишь парой слов, да и тех, что касались гонок. Мой лучший друг всегда отличался тем, насколько хорошо понимал, что нужно сказать или сделать, чтобы минимизировать неприятности или сместить с нас двоих чужой фокус, а в сложившейся ситуации с его внезапной для других сменой социального лагеря притуплять любопытство его участников сытыми желудками — это жуть какая рабочая схема. Так или иначе, можно бороться с чем угодно, везде попутно побеждая, а потом вдруг задуматься и смекнуть, что один из самых непревзойденных твоих противников базируется в блиндаже, который ты называешь холодильником.       К счастью и неоспоримой удаче, большая часть жителей этого дома считают любопытство не особо релевантной мерой обмена, и почти все из них, будучи адекватными людьми, подарками судьбы не пренебрегают, а наоборот — быстро ориентируются и вот уже месяц очень радостно набивают себе щеки целых стабильных три раза в сутки. Из неадекватных у нас, к счастью, только Милки. Горделивый ебобо, который сопротивляется, мучается и изо всех сил пытается держать марку. Чимин, вообще, из тех, кому нравится создавать себе трудности из потребности что-то кому-то доказать, попутно демонстрируя, что он личность непростая, так что будьте добры подсуетиться и отыскать подход.       Вот сейчас, например, этот индивид маячит перед глазами, перебивая свежие запахи раннелетней земли своими приторными зловонными стиками.       — …опять заполонил кухню, — судя по звуку, он снова затягивается и шуршит нейлоновой курткой нараспашку. — Мне негде даже рамен сварить.       Я прополол уже три ряда грядок, у меня ноет поясница и вянут уши — это недоразумение ворчит у меня за спиной уже двадцать минут, изначально явившись доложить о том, что он смог урвать по скидке какие-то лимитированные кроссовки. Потом перескочил на новость о том, что в его магазин на торговой улице Чильсон вчера захаживал какой-то блогер-миллионник, потратив дохерища бабла, после припомнил свои отношения с Дженни, напомнив, что это он ее бросил, а не наоборот, и, наконец, очередь дошла и до мерзавца Тэхёна, который сейчас готовит всем ужин. Сразу за ним прилетело и Рэю, который водрузил на обеденный стол селфи-палку и снимает все их кулинарное трио на свою новомодную камеру. А «трио» здесь, потому что сегодня у нас весь день зависает Нана, и как только она попала на кухню, так сразу врубила какие-то песни на своем телефоне, нацепила фартук и вызвалась помогать шеф-повару вместе с его протеже.       — Я пиздец как поражаюсь Минджэ. Нана вокруг Тэхёна там уже два часа хохочет и пританцовывает, буквально набивается в друзья, Чон, это ты просто не видишь своими глазами, как она перед ним скачет.       Я тяжело вздыхаю, продолжая свое дело. Осталось совсем немного. Четыре метра от забора — и я на сегодня всё. Надо срочно помыться и отведать вкусной еды. В отличие от Милки я не придурь — нос не ворочу, а искренне наслаждаюсь, кайфуя.       — Ты меня слушаешь?       В ответ я только угукаю, попутно проверяя листья колеуса на наличие паутинового клеща.       — И что я только что сказал?       — Ты сказал, — провожу тыльной стороной изгиба кисти по уровню роста волос, смахивая влагу, и отплевываюсь от частичек земли, посыпавшихся мне на лицо с перчатки, — что Нана скачет, а ты ужасно хочешь есть, но тебе впадлу засунуть гордость в задницу и спокойно взять порцию.       — Я тебя сейчас твоей же тяпкой отпизжу.       Угукаю во второй раз, оглядывая весь фронт проделанной работы. Надо всё-таки посадить тут монетчатый вербейник, чтобы тратить меньше времени на сорняки.       — …не хочу никаких деликатесов.       В лучах заходящего солнца цветы всегда кажутся мне такими печальными. Красивой роскошью, которую покидает владелец.       — …айте мне мой старый добрый рамен!       Я шумно выдыхаю почти что с надсадным рыком:       — Ну так иди и свари.       — Там нет мест…       Его жужжание — как ебучий слепень, так и хочется порывисто замахнуться и прихлопнуть эту кусачую заразу:       — Милки, блять. — Я задираю голову, щурясь от того, как уходящий луч уже розовеющего солнца бьет мне поверх кромки забора аккурат в глаза. — Всё там есть. Не драматизируй. Скажи им, что тебе нужна одна конфорка, и они не только тебе ее предоставят, но еще и лично в кастрюлю воды нальют и позовут, когда закипит.       Чимин корчит осуждающую морду, упирает одну руку в бок и выдыхает свое дремучее химозное ассорти:       — Ты ни хера не сечешь, о чем я тебе толкую.       — Я вообще пацан несообразительный. Иди к Глицину сходи. Он у нас самый умный.       Милки цыкает, снова делая ленивый круг вдоль моих колеусов.       К Юнги он, конечно, не идет. Это я еще терплю эти напускные тирады, а тот подобной дурной благотворительностью не занимается. Если Чимин начинает канючить и набивать себе цену этими дешевыми отповедями, Глицин обычно демонстративно надевает наушники или полностью сосредотачивается на своих эскизах, притворяясь глухим.       — Тебя не напрягает, что девицы все как одна пляшут вокруг этого принца?       Где-то глухо хлопает дверь и отдаленно раздается смех.       — Не напрягает.       Ну, по крайней мере, к Нане у меня вопросов нет. С ней все ясно как день. До этой поры ей не было никакого дела до местной серебряной ложки, а как просекла, что мне — наоборот — за всех вместе взятых и еще с пригорком, так взор навострила, корпус развернула и шагом марш разведывать, знакомиться, прощупывать, дружиться. Есть у нее эта особенность — деликатно пролезать между слоями, чтобы никому не было обидно.       — Ты в курсе, что ты весь до хуя гладкошерстный сделался, стоило ему с тобой поселиться? Что он такое делает там с тобой? — Долбоёб гаденько хихикает где-то над моей головой, выдавая ехидное: — Поебывает тебя, признавайся?       Я думаю: господи ты боже ж мой, где ты есть, когда так нужен…       — Нет. — Откидывая пальцами ни в чем неповинного червяка, обрезаю слишком вытянувшийся побег и проверяю куст на наличие засохших или поврежденных. — Но я работаю над этим.       Чимин там молчит подозрительно долго, а потом скупо все-таки комментирует:       — Смешно.       Мне не до его кретинизма:       — Веник подай. — Машу в сторону маленького сарая, где возле навесных полок у двери стоят заранее подготовленные мной инструменты. Ходячая язва безропотно приносит всё строго по запросу. — Спасибо. — Выпрямляюсь, кулаком свободной руки вжимаясь в сгиб поясницы, слыша, как что-то где-то благодарно хрустит. — Хватит к нему придираться уже. — С гримасой боли выгибаюсь, прежде чем поймать недовольный взгляд и удержать его нешуточной семантикой своего: — Я серьезно, Чимин. Поешь сегодня со всеми, не давись ты этой лапшой. Какой уже день ты на ней одной сидишь?       — Я х…       Он не успевает что-то пробурчать в ответ, потому что со стороны беседки появляется Рэй, довольно шумно напевая себе под нос песню из рекламы кока-колы.       — …елье приносит и вкус бодрящий, праздника вкус всегда настоящий…       Его длинная спортивная толстовка достает почти до колен, облепляя его, как шапка семян — цветок одуванчика.       — Доставка лимонада! — Он проходит мимо Милки и останавливается рядом со мной, протягивая высокий стеклянный стакан.       Я неуверенно рассматриваю мутную лимонную жидкость, борясь с желанием застонать от соблазнительного вида прохладных стенок, запотевших от обильного количества льда.       Потом все-таки стягиваю перчатку, принимая дар.       — Спасибо?       Получается как-то посредственно и коряво.       Рэй смотрит на меня со смесью насмешки и настороженности одновременно, что, учитывая моё поведение весь последний месяц, я совершенно точно заслужил.       — Это Тэхён просил тебе принести. — Стакан приятно холодный, но на секунду пальцы кажутся мне обожженными. — Я даже забыл, что ты сегодня выходной.       — Я не выходной. — На подрагивающей поверхности лимонада дрейфуют, покрываясь трещинами, кубики льда. Характерный треск царапает мне уши. — Просто в ночную.       — А мне? — Милки визгливо пробивает завесу мысли из-за спины Рэя.       Тот отходит, осторожно переступая накиданные вдоль клумб ошметки сорняков и побегов:       — А ты что, ковырялся в земле на корточках последние несколько часов?       — Я поддерживал словесно.       — Твой? — Рассеянно замечаю в руке Рэя смартфон в красно-черном чехле, который он протягивает Милки. — В гостиной надрывался. Дюма уже хотел засунуть его в аквариум.       Чимин карикатурно хмурит брови, бессознательно забирая телефон:       — У нас есть аквариум?       — Дюма притащил из своей комнаты.       — Нахера?       Я пью мелкими глотками, только сейчас осознавая, как сильно меня мучила жажда.       Сахарный сироп, лимонный сок, минералка.       Все еще не могу до конца понять, что это крошечное проявление заботы с его стороны делает с моими внутренностями. То ли стискивает до боли, то ли заполняет гелием дезориентирующей растерянности.       — …зал, что Перси, Дюне и Карлу грустно, когда он уходит.       — Это рыбки? — Милки даже забывает про свой пахучий стик. — Он дал рыбкам имена?       — Ага. Поставил игру на паузу и представил их каждому из нас по очереди.       — Как вовремя я пошел курить.       У него в ладони начинает звонить телефон. Отвратный звук, похожий на старый противно тренькающий будильник, проезжается мне по вискам.       Я допиваю все содержимое стакана, случайно прихватывая губами кубик льда.       Милки берет трубку и уходит к беседке, когда Рэй протягивает руку, забирая мой пустой стакан. Я киваю в благодарность и ухожу в начало дорожки, начиная подметать в одну кучу раскиданные сорняки с землей.       Рэй остается стоять в самом ее конце.       Я чувствую на себе его взгляд.       — Я стал тебя раздражать. — Он чуть повышает голос, чтобы я наверняка услышал. — Сначала думал, мне кажется, но нет.       Я прерываюсь на пару мгновений, замирая в полусогнутом состоянии.       Неприятное чувство собственной порочности заполняет нутро горечью.       — Тебе кажется.       — Не пои меня безалкогольным, Ментос, давай просто разберемся. Что не так? — Рэй не звучит обиженно или скандально. Я выпрямляюсь, прекращая подметать, и ловлю его взгляд. Он смотрит так же, как и говорит: со спокойной безропотной печалью. — У нас же было все нормально, разве нет? У меня в жизни полно тех, кто кривится, встречаясь со мной глазами. Если собрался пополнить их ряды, хотя бы дай мне знать, откуда корни.       Да, полагаю, я кретин.       Бессовестный дурак, позволяющий глупой ревности искажать мир вокруг себя, причиняя неудобства тем, кто этого даже не заслужил.       — Тебе реально показалось, Рэй, я серьезно. — Подхожу чуть ближе и проглатываю свой гнусный газлайтинг. Сейчас кажется, что это всё, что мне доступно в данный момент. Потом я извинюсь лучше, потом я сделаю красивее, но пока мне остается только полуправда: — Просто в последнее время я не в духе. У меня экзистенциальный кризис.       На меня смотрят скептически:       — В двадцать четыре?       — Для вопросов «зачем» и «почему» нужна какая-то более достопочтенная отметка?       — Резонно. — Рэй пожимает плечами и прячет свободную руку в кенгурушный карман безразмерной толстовки. — Просто помнится, это вроде как характерно для среднего возраста.       — Чушь. — Я отмахиваюсь, снова возвращаясь к сорнякам.       — Погоди. — Краем глазом вижу, как Рэй достает телефон, снимая блокировку. — Я изучу этот вопрос.       За чувство облегчения мне немного стыдно.       Ладонь под оставшейся садовой перчаткой вспотела и неприятно чешется. Со стороны беседки слышна торопливая речь Милки, в которой упоминается Дюма.       — …состояние тревоги, чувство глубокого психологического дискомфорта при вопросе о смысле существования. — Тиктокер вычитывает с экрана под метущие звуки, прижимая пустой стакан к груди. — Наиболее распространён в культурах, где основные нужды для выживания уже удовлетворены. Ты не удовлетворён?       Я бросаю сварливый взгляд из-под нависших на глаза бровей, огибая Рэя и не отрываясь от своего дела. Мое выражение расценивают правильно, кивая:       — С основными нуждами нормально, значит, окей. — И снова ныряет в смартфон, ведя пальцем, чтобы через полминуты опять поднять голову: — А сексуально?       Я выпрямляюсь на несколько секунд, чтобы самопровозглашенный психотерапевт смог оценить моё вытянувшееся лицо, преисполненное безобидного раздражения.       Рэй в ответ понятливо возвращается к статье в телефоне, а я прокручиваю его вопрос в голове и думаю: ну, как тебе сказать, дорогой друг. Дрочу на соседа по комнате — это считается за норму?       По-моему, считается за хреновую подростковую драму. С этим ещё можно смириться, тут ничего криминального, уходящее — приходящее. Я соседа по комнате ещё и люблю, а вот это сценарий уже посерьёзнее. Философско-мелодраматичный. В плане, герой сначала любит, потом дрочит. И хочет тоже потом. В смысле… да, герой хочет отсосать соседу в своей же машине. Или в его, пока он за рулём. Но это тоже в философски-мелодраматичном смысле. Необязательно минет. Можно рукой. Да, я мог бы и рукой. Расстегнул бы его джинсы, вынул бы средней толщины, слегка изогнутый к вершине, с густыми волосами на лобке и мошонке, шарил бы там, в горячем пространстве, млел бы оттого, как он увлажняется, слушал бы, как хрипит, вжимаясь затылком в подголовник, целовал бы его шею, облизывал кадык, покусывал бы кожу над ним и под ним, чтобы пятна потом создавали какой-нибудь незамысловатый рисунок. И Тэхён бы кончил, забрызгав футболку и самую малость дверцу Блю, и та была бы совсем не против, потому что я бы шептал в чужие губы признания в любви, и она бы тотчас все поняла. Поняла, что у нее за пазухой тот самый наглец, измазавший собой все нутро ее хозяина, и ему дозволено всё в ней заляпать собой и ничего за это не схлопотать.       Так что она сказала бы: ну и ладно. Смирилась бы, разумно заключив, что, пока остальные ее сородичи покрыты дорогой кожей и напичканы ароматическими парфюмами, она от цилиндров до лампочек на потолке пахнет выстраданной любовью и семенем наконец утолённой жажды. Чем не рай на земле, ну?       Я вздыхаю с отчаянным смирением, возвращаясь к пыльному венику. Кажется, даже слегка качаю головой, в сто тысячный раз задумываясь о том, какой же я всё-таки наглухо долбанутый чудило.       — Тут написано, что экзистенциальный кризис может быть связан с депрессивным расстройством, острой нехваткой сна, длительной изоляцией от социума, неудо….       Чудило, которого уже повело.       — …ная психологическая травма, новоприобретённое осознание собственной смер…       Чудило, который под чужой информационный вброс успевает представить, как признается в любви своему соседу в своей же машине.       — …нность в том, что жизнь не имеет цели, поиск смысла жизни, утрата понима…       Можно и без минета и мастурбации. Просто в любви. И без машины тоже можно. Можно просто в комнате, на голом матрасе.       — …йняя степень переживания, наслаждения или боли, побуждающая к по…       Я бы лежал на нем или под ним и говорил, что люблю. А он сказал бы, что тоже. И чтобы по-настоящему, чтобы честно.       — …того, что Вселенная устроена гораздо сложнее, чем может быть доступно человеческому рассу…       Чтобы как раньше, когда ему что-то стреляло в голову и он заваливался в чёртову кабинку, залетев следом за мной в школьный туалет, жался спиной к двери, смирно дожидаясь, когда я отолью, а потом вдруг утыкался носом мне в загривок и тихо-тихо говорил: «ты будешь моей правой рукой в бизнесе и второй тарелкой за семейным ужином?».       — …льно похоже на социологическое понятие, называемое аномией. Его также часто связывают с кризисом среднего возр…       Поначалу я все время спрашивал, что на него нашло. Он не отвечал, просто повторяя вопрос снова.       Ты будешь моей правой рукой в бизнесе и второй тарелкой за семейным ужином?       — …утверждал, что все существа, обладающие самосознанием, используют…       Со временем я просто давал ответ. Да, заяц, я буду.       Да, да, да.       Он слушал, сопел, нагревая затылок, накрывал руками мои плечи, ластился щекой, и казалось всегда, что мы сильнее всего мира, пока слеплены в комок.       — Может, тебе заняться медитацией?       Я бурчу себе под нос что-то вроде мольбы Господу, а вслух добропорядочно соглашаюсь:       — Обязательно. В самое ближайшее время.       Рэй многозначительно хмыкает, но добросовестно приносит совок и мусорный пакет из сарая, чтобы я мог собрать ненужное добро и наконец стянуть с себя и вторую садовую перчатку.       Солнце окончательно прячется за забором, погружая двор в мягкие тени опускающихся сумерек.       Свет из окон гостевого дома теперь кажется теплее и ярче.       Чимин кричит, что он возвращается в дом.       Мы следуем его примеру.       В гостиной Дюма истошно вбивает кнопки на джойстике, играя в Demon’s Souls. Нана с Минджэ валяются на подушках возле дивана и осуждают Чанёля за то, что он слишком рано хилится.       Пахнет жареной рыбой, огурцами и сыром, из колонок над телевизором доносится очередной звук выпитого элексира, Минджэ тщетно кричит «парируй!», пока мир для меня окрашивается свежевыжатым соком умиротворения.       — О! — Чанёль умудряется заметить нас при всей силе вовлеченности и тут же ставит игру на паузу, полностью игнорируя причитания недовольного этим Минджэ. — Милки, Ментос, братва, познакомьтесь с мо…       — О, господи… — Милки плюхается в кресло со стоном раненого зверя, уже понимая, для чего Дюма с таким энтузиазмом подскочил на ноги.       — …ими рыбками! — Чанёль подхватывает небольшой круглый аквариум с журнального стола и подносит к всё еще похныкивающему Чимину. — Ментос, подойди. — Я слушаюсь, параллельно отмечая, что Рэй сматывается на кухню, а Минджэ многострадально закатывает глаза, утыкаясь Нане в плечо. — Синий — это Карл, белая — Дюна, а вот этот с пышным плавником — Перси. — Аквариум в его руках не больше трехлитрового кашпо, с голубой подсветкой по ободку купола, декоративными водорослями и тремя микроскопическими рыбешками указанных цветов. Дюма переводит взгляд с них на нас с Милки по очереди и лыбится так, будто в него вселился юный Гарри Поттер, впервые поймавший снитч. — Поздоровайтесь!       Я знаю, что он не отвяжется, так что послушно наклоняюсь к аквариуму и говорю: «здрасьте», даже поднимая в приветственном жесте ладонь.       Дюма доволен, как ребенок, и теперь целиком концентрируется на Милки. Тот тяжело вздыхает, падая головой на подставленную ладонь:       — Ты, должно быть, ебану…       Дюма не дает ему договорить, всё с тем же маниакальным оскалом легонько пихая его носком ноги по ступне.       — Поздоровайся уже! — Минджэ за спиной почти гаркает. — Сейчас его долбанная очередь, он никак не может пройти этого босса, а я тоже хочу поиграть!       — Я не буду разговаривать с рыбами!       Я решаю, что успею принять душ, пока эта битва будет продолжаться, так что целенаправленно ретируюсь в сторону лестницы, запрещая себе смотреть в сторону кухни.       Когда я смываю с себя пот с грязью и натираю волосы полотенцем, снизу доносится крик Рэя, призывающий меня и Глицина спускаться есть.       Последний выходит из своей комнаты почти одновременно со мной, выключающим свет в ванной. Мы киваем друг другу и идем на зов.       Игра снова поставлена на паузу, Нана с Минджэ поднялись с подушек, Дюма — с дивана, и последний теперь возвышается над все еще сидящим Милки, что-то усиленно ему втирая про половую принадлежность рыб.       Рэй в основании лестницы жует огурец и безропотно подносит тот к лицу Наны, когда та говорит «я тоже хочу» и сразу после с хрустом отламывает зубами внушительный кусок.       — …если и пацаны!       — Дюна — девочка!       — Если парни не должны обижаться, когда их сравнивают с девчонками, то и наоборот!       — Дюна не фем-активистка!       — Так она тебе и сказала!       — Это мои рыбы, и я лучш…       — Милки! — Я прерываю этот балаган, обращая общее внимание на себя. Дюма чуть отступает в сторону, чтобы выглядывающий из-за него Чимин мог поймать мой взгляд. — Жопу поднял, да? И на крыльях показов виктории сикрет полетел на кухню.       Его лицо вытягивается, морщится, хмурится, а потом придурок решает сжать упрямо губы и нахохлиться, сложив руки на груди.       — Халявный хавчик, бро, да еще и мишленовский. — Минджэ переглядывается со мной и принимает правила игры: — Ты, конечно, решай сам, но я все-таки скажу, что в аду есть отдельная ниша для горделивых глупцов, и им там ох как несладко.       Милки придирчиво поднимает брови:       — А где-то в аду бывает сладко?       — На входе. Тебе дают пироженко с вишенкой. Это жест такой гостеприимный, как на Гавайях, когда отдыхающим вешают цветастые леи, мол, добро пожаловать, мы рады вас видеть, хорошего отдыха, пис. Ну, в твоем случае текст немного будет отличаться, но смысл ты понял.       Милки фыркает. Никто не двигается в сторону кухни, оставаясь на местах. Глицин молча обходит меня и остальных, спокойно добредает до кресла и, тормознув напротив задравшего голову упрямца, очень миролюбиво и бесцветно интересуется:       — Ты ждешь отдельного приглашения?       В ответ король драмы пыхтит, жует губу, но не вякает — с Юнги в принципе лучше не мериться в словесных поединках. Он не будет пытаться оставить за собой последнее слово, но любую дерзость основательно запомнит, и ты будешь буквально осязать его кричащее возмездием молчание всякий раз, просто находясь с ним в одном помещении.       Уж Милки проходил это пару раз и больше ему, очевидно, совсем не хочется. Так что, оттолкнувшись от подлокотников, он всё-таки поднимает свою задницу и плетется в нужном направлении.       Дюма спешит за ним, перед этим опять схватившись за свой многострадальный аквариум.       — А что такое леи? — Он глядит во все спины по очереди и наконец натыкается на единственного, кто все еще стоит у лестницы.       То есть меня.       — Цветочное ожерелье такое. В кино часто показывают.       — А, всё, понял. Я такой в «Притворись моей женой» видел.       — Господи, — Чимин тянет, когда мы все перемещаемся на кухню, — что за муть ты смотришь постоянно…       Здесь стоит просто обезоруживающая концентрация аппетитных запахов.       На столе в центре по-прежнему таращится на мир селфи-палка с экшн-камерой, а вокруг разноцветными шапками разложены роллы в нескольких широких тарелках.       Выглядят они так, что у меня собирается во рту слюна.       Нана с Минджэ и Глицином, идущие впереди, уже отодвигают стулья и усаживаются за стол, первые двое возносят оды и показательно вдыхают ароматы, спрашивая, что с чем и почему это выглядит, как рай.       Тэхён мягко улыбается, но позволяет отвечать на вопросы Рэю. Сам он выглядит немного устало, опираясь поясницей о столешницу. Волосы привычно собраны банданой, щеки румяные, кожа немного блестит в области лба и переносицы. Зеленая футболка чуть влажная и помятая в районе живота, будто он вытирал ей руки после мытья вместо полотенца.       Он ловит мой взгляд порывистым движением ресниц, а потом почти сразу отводит, отталкиваясь от столешницы, чтобы сесть за стол.       В этот же момент Дюма ответственно водружает свой аквариум в его центр, без разговоров подвинув штатив. Почти все смотрят на виляющих хвостами рыбок с чувством обреченности на лицах. Рэй, со знанием дела накладывая себе в тарелку закуски, кимчи и роллы, решает тактично поинтересоваться:       — Уверен, что это хорошая идея, учитывая, что на ужин у нас сегодня запеченные рыбные роллы?       Чанёль, уже успевший хватануть пальцами один прямо с общей тарелки, отрицательно мычит:       — Дюна плохо видит, а у Карла проблемы с самоидентификацией. — Из-за набитых щек получается местами невнятно, сидящий с ним рядом Глицин едва заметно обреченно покачивает головой. — Он даже не позиционирует себя рыбой.       — А Перси? — Рэй зависает с палочками у рта.       — А у Перси любимый фильм «Молчание ягнят». О его чувствах вообще переживать не стоит.       Милки хватает со стола выставленную заранее бутылку колы:       — Хотя бы у твоей рыбы хороший вкус в кино.       Характерный шипящий звук ударяет в уши.       — Да что ты понимаешь. — Дюма подставляет свой матовый стаканчик к чужой тарелке, невербально намекая налить газировки и ему. — В «Притворись моей женой» так-то Адам Сэндлер играет, я без комедий с ним до своих двадцати с чем-то не дорос бы.       — С чем-то? — Милки даже перестает заполнять свой бокал, так и замерев с чуть кренящейся в бок литровой бутылкой: — Тебе тридцатник через три месяца. «С чем-то» тут уже не котируется.       Дюма, наконец, проглатывает все, что так старательно пережевывал, звучно ударяя локтем по столешнице:       — Фу таким быть, Милки, фу. Я вот не нажимаю тебе на больное, тыкая в возраст!       Тот в ответ ухмыляется.       Минджэ перехватывает бутылку, наполняя стакан Наны:       — Что очень благородно с его стороны, учитывая, как нашему Чимину не нравится концепция старости.       Тот хрустит капустой, слизывая с губ рассол:       — Если бы стареть означало без изменений приближаться к моменту, когда ты тихо уходишь во сне, я бы не возникал. Но у нас же всё не так работает. — Он даже перестает есть, упираясь запястьями в края стола, сгибается над ним и ловит взгляды всех по очереди: — Тетю Ли видели? Она каждый раз просит сходить за продуктами, и сама еле до парикмахерской ковыляет. Стареть хреново. Одни сплошные болячки. То нога, то сердце, то желудок. Это всё выглядит так, словно нас собирали как демоверсии, а потом компания обанкротилась.       — Ну так живи как зожник, перенесешь старость куда легче.       — Ой, Минджэ, — Милки даже морщится, отмахиваясь свободной от палочек рукой, — ты, конечно, мастер советы давать, сэнк ю вери мач. Если бы у меня как-то иначе жизнь началась, я, может, и имел бы силы на всякое там зожное. Сидел бы в позе будды и ждал, когда меня придут кормить служители храма. — Он раздраженно жестикулирует рукой с зажатыми меж пальцев палочками, глядя на Мина исподлобья с очень свирепой решительностью: — Но я не могу так сесть, потому что служители храма бесплатно мне разве что туалетную бумагу на подносе принесут, а не завтрак. Вся жизнь — это как реалити шоу на выживание уровня средней прожарки. — Глицин молча останавливает чужую ладонь, когда та почти заряжает кончиками палочек по его стакану, едва не опрокидывая. — Просто поцивилизованнее, буквально завернутое в э… энф… да блять, — Чимин бесится, резко сдуваясь из-за вынужденного отступления, ломающего весь его ладный монолог, — как это слово-то, мать его…       Глицин рядом отставляет свой стакан подальше, второй рукой макая ролл в острый соус:       — Другими словами объясни.       — Ну, когда слово называют другим, но смысл остается от первого. Еще на «изм» кончается.       Тэхён пьет воду.       Пригубив немного из своей постоянной кружки, он облизывает губы, прежде чем не глядя предположить:       — Эвфемизм?       По лицу Милки понятно, что да, это оно самое. Он глядит исподлобья, сопя. Пена в его прозрачном бокале уже осела, оставляя не так уж и много самой газировки.       Дюма тычет его локтем:       — Оно? — Когда Чимин недовольно кивает, ушастый бумбокс почти хлопает, умудряясь искренне лыбиться Тэхёну с опять набитым ртом: — Сразу видно — образованный человек перед нами!       Минджэ хрюкает над тарелкой:       — Милки сейчас примет близко к сердцу, Дюма, быстро придумай что-нибудь.       Тот только рад шансу попаясничать, хватает Чимина за плечо:       — Милки, дружище, я уверен, что ты тоже знаешь это слово, прост…       — Закройся и жуй молча, ты мне все ухо оплевал!       Минут пять стоит почти благородная тишина, разбавляемая только движениями локтей на столах и ударами металлических палочек о тарелки. Несколько раз ребята по очереди благодарят и хвалят талант Тэхёна, изображая на лице неподдельный гастрономический оргазм. Он сидит почти напротив, я заставляю себя не пялиться слишком откровенно, понимая, что он это чувствует, поэтому большую часть времени просто смотрю на то, как его пальцы сжимают палочки и обхватывают кружку.       — А вообще, Милки, кроме шуток, — Минджэ расчесывает шею под бордовой футболкой, с каждым словом подбираясь к своему самому обстоятельному тону, — если тебе не нравится твоя нынешняя жизнь, попробуй изменить. Вы неплохие деньги иногда гребете своими мутками с Винсентом, накопи на поступление, езжай доучивайся или начинай с нуля — как тебе хочется.       — Ага. — Чимин саркастично качает головой, отправляя в рот ролл, покрытый расплавленным сыром. Даже большой палец верх, который он показывает Мину, пока жует, задирается к потолку с неприкрытым глумлением. — Спасибо за совет. Кто, по-твоему, на работу меня потом возьмет с судимостью?       — Всегда есть лазейки.       Тот отталкивающе фыркает поверх своего бокала:       — Если только для богатых и влиятельных.       — У них это не лазейками зовется, а статусом. А для людей вроде нас природа создала лазейки. Значит и ты можешь найти свою.       Милки в ответ молчит, угрюмо уставившись в тарелку. Взлохмаченные волосы падают на лоб, пряча брови и глаза.       — Для чего ты хочешь получить образование? — Голос Тэхёна деловой и самую малость небрежный. Он откидывается на спинку стула, зажав кружку в руках. Чимин поднимает взгляд, собирая в нем всю враждебность, которая может ему понадобиться. — Чтобы поставить галочку в списке вещей, которых нужно добиться для обретения статуса и уважения других? Или ты просто очень любишь свою физику?       У Милки дергается губа. Прежде чем он успевает брякнуть какую-нибудь грубость, Дюма по его левую руку хлопает его по плечу ладонью с такой силой, что тот чуть не вспахивает носом тарелку, сотрясаясь:       — У него подписка на все научные журналы Кореи, где есть слово «молекула» и «энергия»! Физика — его страсть!       Тэхён с Чимином удерживают зрительный контакт несколько секунд, и первый ничего больше не говорит, только приподнимая многозначительно бровь — я знаю, что он уже всё сказал своим вопросом и теперь предоставляет возможность додумать остальное самостоятельно.       — Представь, что физика — твоя принцесса, запертая в башне, и тебе нужно ее оттуда вызволить. — Минджэ разбирает посыл, отвлекая на себя внимание. — Прояви храбрость и смекалку, дружище, ищи лазейки.       Милки сбрасывает напряжение, маскируя это привычной язвительной ворчливостью:       — Почему в каждой интерпретации подобных сюжетов дракон оказывается падлой?       — Ну не везде. — Дюма опять не удосуживается прожевать еду. Его правая щека кажется распухшей, как у бурундука. — В «Шреке», допустим, тот влюбился в осла.       — Вооот. — Рэй отрывается от тарелки. — Необязательно всегда убивать дракона, Милки, можно с ним подружиться.       — Ой, всё. — Тот раздраженно дергает плечами, возвращая внимание содержимому тарелки. — Ешьте, коучи, а не ебите мне мозг.       — Да ты прислушайся, Венелопа фон Кекс, — Дюма опять пихает его локтем, — дело же говорят!       — Кто, блять?       — Это из мультфильма «Громила Ральф»!       — Господи, — Милки вымученно стонет, небрежно убирая волосы с лица, — заберите у этого вислоухого подписку на онлайн-кинотеатры…       — Какой я тебе вислоухий?!       Очередная перебранка затягивается на долгие пять минут, отскакивая визгами от стен, пока остальные молча наслаждаются ужином.       Я больше уже не могу следить лишь за тонкими пальцами, то и дело поднимаясь глазами к лицу.       Потому что Тэхён улыбается.       Еще с момента упоминания Венелопы пряча приподнятые уголки губ за кружкой. Его лицо окутано мягкой доброй насмешкой, собираясь едва заметными морщинками в уголках глаз. Я не умею читать мысли, но почти уверен, о чем он думает.       Мне думается о том же самом.       Старик Хан считает, мы сутенеры да мафия с руками в крови. Если сказать ему, что у нас тут на самом деле детский сад на трапезе, вряд ли он поверит. Из общего с мафией только прозвища, ну и оружие, если совсем уж на чистоту. Аргумент весомый, но не самый пугающий, если вспомнить, что мой валяется под запасным колесом в машине, а Дюма с Милки умеют стрелять только по ногам, если верить тому, что постоянно балаболит Чанёль.       По расписанию за всеми посуду моет Минджэ.       Это становится нормой.       Это входит в привычку.       Шестеро жильцов вместо пяти. Запах чего-нибудь вкусного каждую неделю. Селфи-палка Рэя на обеденном столе, Перси, Дюна и Карл за стеклом рядом с ней. «Доброе утро, Шеф!» от Дюмы и Рэя спозаранку в дни рабочих смен, потому что Тэхён берет в привычку просыпаться раньше остальных, чтобы пошуршать на кухне и что-нибудь наколдовать одинаково талантливо. Ценящий вкусную кухню Глицин, который, вплывая вальяжно самым последним, каждый раз посылает повару благодарный, полный почтения взгляд, прежде чем поставить на плиту свою незаменимую турку. Минджэ, приноровившийся горным козлом нестись к нам в гостевой дом, чтобы узнать, что сегодня на завтрак. Нана, которая, само собой, нисколько не в обиде, когда забегает следом, свеженькая, бодрая и еще не накрашенная. Высокомерное лицо Милки, пока он пробует вместе со всеми что-то вкусное, полагая, что в его оценке кто-то нуждается. Постоянные уют и чистота на кухне. Запах хвои в моей комнате. Его вещи в корзине для белья. Его полотенце на вешалке. Его машина, припаркованная с остальными у дома. Неспособный насытиться его присутствием недохомяк-недопес.       Иными словами, я.       Я, который наблюдает за ним бесконечно, думает о нем, пока не видит, радуется за него, пока он смеется, гордится, когда в очередной раз красиво утирает нос какому-нибудь выскочке на треке.       Никому нет дела, кроме знающей Наны и очевидно разобравшегося во всем Глицина. Первая иногда незаметно для всех журит меня, качнув головой и закатив глаза, последний — никак не реагирует, только встречает иной раз мой взгляд сразу после того, как я изъем им Тэхёна, удерживает всего мгновение, а после ни в чем ни бывало возвращает внимание своему графическому планшету, телефону или скетчбуку.       Я не стараюсь что-либо с собой поделать. Я слишком долго глядел украдкой, поэтому теперь пялюсь откровенно и в лоб. Ем, обнимаю, рисую, мну, отслеживаю. Жесты, частоту дыхания, реакцию на вибрирующий смартфон, изменения в лице или тоне голоса.       Мы говорим чуть больше, он отвечает коротко, чаще спрашивает что-то сам, еще ему, наверняка, слишком заметна эта моя зрительная бомбардировка; мне думается, заметно непременно и будь здоров как, но он это никак не показывает, не перехватывает и не злится. Большую часть времени мой сосед по комнате на меня не смотрит. А если и встречаемся глазами, то кратко, неосновательно, щелчками моего повернутого движка, стабильно реагирующего за грудиной. Мне без конца снятся интимные сны. Как правило, в них я могу даже просто Тэхёна касаться, могу и не просто, но не вижу нужды извиняться или каяться: все дело в том, что прикосновения между нами совершенно отсутствуют, а моя воспалённая голова всего лишь пытается это компенсировать.       Из-за этого ли или просто потому что он теперь рядом, у меня изменилась манера сна, сделавшись агрессивно чуткой. Я смог выучить, что Тэхён легко просыпается утром, но тяжело засыпает ночью. Пару раз я намеренно заставлял себя бодрствовать, чтобы убедиться, что ему снится что-то неприятное, и он, бывает, резко дергается во сне, беззвучно пробуждаясь, будто выдернутый из сна ощущением падения или чего-то похуже. В такие моменты мне достаточно света луны или проблеска острого зрения, чтобы заметить, что чужая кожа слегка покрыта испариной.       Я уверен, что это кошмары.       Почти убежден, что они связаны с тем, что ему пришлось пережить месяц назад. Виню ли я себя за то, что тогда слишком долго рефлексировал, пока все фибры во мне щетинились кричащим сиреной чутьём?       Еще как.       Есть особая сила, о которой нам мало что известно, но из нее же состоит эта незримая паутина связи, протянутые нити подсказывающих ощущений, и когда она образуется — где бы такое ни случилось — отсутствие благодарности за нее или, чего хуже, намеренное игнорирование кажутся мне проявлением почти опасного неблагоразумия.       Я усвоил этот урок, но, если честно, предпочел бы, чтобы он был преподан мне не так радикально.       И очень хотел бы, чтобы мне позволили хоть как-то помочь с последствиями. Посторожить сон, дать возможность убаюкать, сказать «я здесь, это просто сон, ничего страшного, ты в безопасности».       Когда-то давно он любил повторять, что со мной засыпает как убитый без ворочаний и подсчета пресловутых овец. Когда кто-то из взрослых кричал снизу, что уже поздно и пора расходиться, Тэхён отчаянно утыкался мне в плечо щекой, сопел недовольно своим мыслям, а потом начинал жаловаться, до чего же плохо, что мы не можем спать вместе постоянно, чтобы он приходил на ночь ко мне, или я к нему, проклинал всю эту секретность, в которой мы должны были жить, все проблемы, которые она за собой несла, отца, устои, мир, все население и порой даже себя самого за то, что не родился со способностью перемещаться в пространстве, чтобы для остальных укладываться в свою постель, а на деле — телепортироваться ежедневно в мою.       Память о старом всегда отзывается во мне чем-то кисло-сладким. Обычно многие любят повторять, что хотели бы вернуться назад в прошлое и пережить что-то еще раз. Я же нисколько не горю желанием. Теперь не хочу нисколько. До появления Тэхёна на острове я часто ловил себя на мысли, что презираю свое детство за то, каким глупым и доверчивым был на всех его разноликих просторах. Судил за веру и преданность тому, кто этого не заслужил. Мое детство казалось мне жалким и постыдным, а все счастливые моменты с ним — лживыми и издевательскими. При определенном градусе самобичевания мне иногда даже думалось, что все это являлось реалити-шоу по типу того, в котором жил Труман, и все вокруг — начиная Тэхёном и им же заканчивая — в точности знали, когда именно закадровым голосом над моими наивными словами и действиями хохотала фокус-группа.       Да, всё очевидно было омрачено достаточно, чтобы я никогда не желал снова оказаться в прошлом и пережить подобное даже со знаниями себя настоящего, потому что неизменным все равно оставалась бы моя упрямая любовь, которой обычно нет никакого дела до знаний и аргументов.       Сейчас же я не прыгнул бы назад совсем по другой причине. Из-за тех лет, что следовали после. Ведь их тоже пришлось бы пережить заново. Неожиданный уход отца, отчаянный переезд, ломки свыкания с новым образом жизни, непринятие даже запахов стен и отзвуков чужих диалектов. Несколько лет разрушающей псевдоненависти и совершенно настоящей боли. Они дались мне тяжело. Сегодняшний я — результат маленькой смерти сломленной личности с последующими тяжелыми родами новой версии ее же. Чуть более мудрой, способной к адаптации, ориентированию по местности в нестандартных жизненных ситуациях, наученной адаптироваться к большей половине превратностей судьбы и впитавшей за короткий период экстренного взросления мудрость новоявленного окружения.       Чем больше я думаю обо всем этом вкупе, тем чаще признаю, что не пропаду и не рассыплюсь, случись в моей жизни новая непредвиденная встряска. Мне кажется, я смогу справиться с переменами. Восстановить себя, быт, львиную долю ресурсов. Приноровиться и адаптироваться. Не к смерти близких, конечно. Даже если я слишком хорошего о себе мнения, но настолько сильно заблуждаться мне не под силу. Но если говорить о смерти мира, покоя, стабильности, привычной картины мира — это уже другое, с этим я справлюсь, разберусь и переживу. По крайней мере часть ресурсов у меня на это найдется.       Чего я не смогу пережить точно, так это еще одно предательство. И только если оно будет исходить от Тэхёна.       В свете этого факта, если напустить достаточно пафоса и патетики, получается, что моя к нему упертая тяга в определенной степени самоубийственна.       Чем не шекспировские страсти под рёв движков и звук морского прибоя? Весь мир театр, все дела, а что это за постановка такая, если у героя нет дилеммы? Если он не поставлен перед выбором? Если никакой опасности и всё — лишь взвешенный поток до скрежета логичных решений? Здравомыслие — явно не мой жанр, чего притворяться? Всё ведь в действительности так и есть: то, что делает меня счастливым, при определенном развороте может меня уничтожить. Забавно? Скорее, неудивительно. Дядя Сун как-то сказал, что жизнь в целом точно так же двуполярна: мы держимся за нее неистово и безбожно, несмотря на то что именно она нас медленно убивает, не щадя.       Именно так, кстати, звучит часть моего поздравления, когда рано утром вся наша орава пробирается в основной дом тети Чхвэ, поднимается на второй этаж в комнату Наны и будит ее совместным исполнением песни «Under the sea» из диснеевской «Русалочки».       Много лет назад, когда Нана еще ходила в детский сад, на один из ее дней рождения были приглашены аниматоры в костюмах из вышеупомянутого мультфильма. Участник, одетый в краба Себастьяна, исполнял самую знаменитую партию своего персонажа и делал это очень хорошо, но проблема состояла в его костюме: тот был настолько ужасающим с этими громадными подвесными глазищами, что маленькая Нана тогда навзрыд разрыдалась от страха. Она сама всегда припоминает эту историю и пару недель назад даже откопала старое кассетное видео того празднования, чтобы показать всем нам. Мы посмотрели и потом, втайне от нее, общим собранием приняли решение спеть ей эту песню вместо заезженного «Happy birthday to you», а мне было поручено предварительно распечатать текст и всучить всем заранее, чтобы всякие вислоухие распиздяи вроде Чанёля чутка изучили строчки заранее. Заморачиваться с косплеем мы не стали, но постарались чем-нибудь отличиться. Именно поэтому почти на всех из нас сейчас синие резиновые шапочки для плавания — Милки нашел их в детском отделе спортивного магазина и купил пять штук из-за того, что на них изображен красный улыбающийся краб. Так что теперь вокруг постели еще сонной, но тоже улыбающейся Наны сейчас стоят пять здоровых лбов в детских резиновых шапках, которые мы напялили еще у себя в общей гостиной, из-за чего госпожа Чхвэ, поднявшаяся раньше дочери, хохотала до слез, когда увидела из окна, как пять головастиков гуськом пересекают ее лужайку. Чуть более стильно выглядит только Глицин — он человек не поющий, поэтому в рамках жанра ему был выделен парик из красных длинных волос — выполнять роль Ариэль. Иными словами, всё идет по плану. Мы зашли, Юнги изящно откинул красную прядь с лица и включил минус на смартфоне. Мелодия заиграла, Нана заворочалась, раскрыла глаза и показалась мне совсем-совсем еще ребенком с этими раскинутыми по подушке двумя косами, успевшими растрепаться за ночь.       Едва она приподнялась на руках, разглядывая малопривлекательный сброд у своей постели, Минджэ водрузил ей на голову пластмассовую диадему и вернулся в строй мальчиков-головастиков, нескладно, но ладно запевших первый куплет с распечатанных шпаргалок. Дюма был обижен тем фактом, что парик Ариэль достался не ему, поэтому взял с кухни кастрюлю и теперь звучно бьет по ней ладонью в попытке дополнить бит. На первом же припеве мы начинаем подключать тело и пытаться танцевать так, чтобы казалось, будто мы находимся под водой. Рэй тут же сбивается, проглатывая слова, потому что изо всех сил пытается не лопнуть от смеха — все его лицо под сплюснутым резиновым слоем шапки уже успело покраснеть до схожего оттенка с нарисованным крабом.       Нана выбирается из одеяла и тут же подскакивает на ноги, балансируя стопами на мягком матрасе, вырастает над всеми нами высотой, но все равно остается крошечной феей-пикси, которую каждый из нас мог бы поднять одной рукой. На ней розовая ночнушка из коротких шорт и тонкой майки, на груди последней принт черного человеческого черепа, пригубившего открытую бутылку рома с белой надписью на этикетке: «Happy memories».       На втором куплете именинница раскидывает руки в стороны и начинает делать ими волну, стараясь попадать в ритм. Позади нее на стенах висят гирлянды с прикрепленными снимками полароида — за полминуты до того, как мы, наконец, заканчиваем наш фарс, Нана успевает спрыгнуть с постели по другую сторону, схватить с письменного стола свою камеру и запечатлеть весь наш придурошный хор. Звучный щелк, выезжающий квадратик — и нужно чуть подождать, когда снимок проявится, чтобы хозяйка положения добавила его к своей остальной коллекции, развешенной крест-накрест по всей дальней части комнаты.       Когда минус на телефоне Глицина торжественно завершается, а Нана успевает снова запрыгнуть на кровать, Рэй вынимает из кармана хлопушку и стреляет ей над постелью, орошая ту взрывом разноцветного серебристо-желтого конфетти. Нана визжит и смеется.       А потом шокированно хлопает глазами, когда на секунду исчезнувший из комнаты Минджэ возвращается обратно с пышным роскошным букетом гортензий всех возможных цветов. Подарочная обертка деликатно шуршит, когда Нана сминает ее руками, опускаясь на пятки в ворох одеяла, чтобы не потерять равновесие от такой внушительной ноши. Минджэ чмокает ее лицо, говорит много сладких слов, уступает другим, и, когда подходит моя очередь, я вручаю пакет с новыми кроссовками для танцев и повторяю слова дяди Суна про двуполярность жизни. Мол, да, убивает, не щадя, а потом перехожу к главному.       — Но из-за таких, как ты, Нана, невероятно бойких и влюбленных в жизнь людей, она сжаливается над нами и посылает побольше радостных мгновений. Спасибо тебе за то, что спасаешь всех нас своей светлой натурой и раскрашиваешь каждые без исключения дни.       Фея-пикси уже успела аккуратно опустить букет на постель, так что после моих слов прижимает собранные в кулаки ладони к груди и поджимает губы так, как иной раз это делают дети, прежде чем основательно разрыдаться. Леди не плачет, но я вижу по глазам, что ей искренне приятны сказанные мной слова и она прекрасно знает, что я не из тех, кто станет молоть языком исключительно для красного словца или оттого, что наверняка знаю, что от меня хотели бы услышать.       Нана вообще заслуживает куда больше просто за то, каким человеком является. В ней обитает всё самое достойное в совершенно удачно замеренной пропорции. От благородства до саркастичности, из озорства к тактичности, через строгость в глубокий бассейн отзывчивости.       Сегодня ей двадцать семь, она сидит на постели в ворохе любимых цветов, подарочных пакетов и белоснежного постельного белья и кажется мне доказательством того, что люди способны ценить, что имеют, и, как следствие, взрослея, лишь молодеть.       И всё это действительно замечательный миг, который стоит отложить на хранение, но, едва я справляюсь со своей поздравительной задачей, всё еще способный любоваться и радоваться мгновению, я всё же мыслями спускаюсь по лестнице, выхожу за дверь, миную лужайку, калитку, двор гостевого дома, захожу внутрь и устремляюсь на кухню. Туда, где привычно вставший раньше всех Тэхён спокойно печет какие-то кексы с розовой глазурью и черничной начинкой, потому что Нана говорила ему, что души не чает в маффинах, и, когда они обсуждали ягоды, заявила, что черника — ее самая любимая.       Я слушаю слишком внимательно всё, что говорит он, говорят ему или говорят о нем, и так как уже успел бессовестно свыкнуться с мыслью, что Тэхён — неизменная часть моих будней, перелив множества голосов без редкого вкрапления его конкретного начинает сковывать меня какой-то неоправданной тревогой.       Наверное, поэтому, когда Нана вдруг обращается ко мне с вопросом:       — А где товарищ шеф?       Я и без зеркальных отражений чувствую, как расцветаю чересчур довольной тягучкой слов:       — Готовит праздничный завтрак.       Милки там, само собой, что-то вякает, но я смотрю только на Нану в ожидании ее следующей реплики, и она меня, конечно, не подводит. Взвизгивает «ЕЕЕЕЕХУ», хватает букет и с криком «все за мной!» босиком выбегает из комнаты.       Через десять минут стены уже гостевого дома сотрясает ее такой же оглушающий рёв:       — КАВАБАНГА! ПРЯМО ПО КУРСУ ЧЕРНИЧНЫЕ КЕКСИКИИИИИ! ПРИЁМ! ЭТО ЧЕРНИЧНЫЕ, МАТЬ ВАШУ, КЕКСИКИ, САЛАГИ!       Тэхёна, не привыкшего к такому поведению Наны, это неминуемо веселит.       Сначала он дергается, стоя спиной ко входу, когда фея-пикси начинает орать с порога, а потом смеется, стоит ей подлететь к столу, торжественно отвесить поклон противню с выпечкой и подобострастно произнести над ним:       — Доброе утро, о, святые Граали рода человеческого, да позволено мне будет пригубить вас в этот светлый солнечный день под пения ангелов.       Я напрочь одурманен, так что даже успеваю подумать, что, пока Тэхён тихо смеется, припав поясницей к столешнице, лично мне никаких песнопений ангелов вовсе не нужно.       На кухне стоит просто нереальный запах свежей выпечки, скрипят стулья и табуретки, пока ребята рассаживаются, чуть гудит чайник, набирая температуру, сквозь мытые окна пробирается обильными трапециями вставшее солнце, в его свете Перси, Дюна и Карл в центре стола кажутся качественно прорисованными 3д-моделями, веянием новых технологий так реалистично плавающих в пиксельной воде.       Все настолько мило и пушисто, что на какой-то миг почти кажется, что можно подойти и обнять Тэхёна, заправляя за ухо прядь, выбившуюся из темной банданы, но, к счастью, я еще не совсем поехал головой, так что остаюсь на месте и просто наблюдаю за тем, как она снова и снова цепляет ресницы каждый раз, когда он моргает.       Это всё по звукам, цвету и сути — полнейший контраст того, что встречает нас вечером этого же дня, который все как один постарались освободить от рабочих смен и прочей дребедени.       Минджэ снял целый сектор в клубе Винса ради отдельно намеченной развлекательной программы, которая оказывается такой колоритной, что один оглушенный я не успевает хлопать глазами, наблюдая за сменой тех или иных этапов.       Сектор VIP обычно для личных празднований, но вход свободный для всех, кто не против чужого движа и готов рассесться статистами за разбросанные по углам столики, так что народу в этом помещении немало, но вся наша компашка зависает в отдельной части с мини-сценой для караоке, полукруглым диваном катастрофической длины и небольшой площадкой сразу за ним со встроенными шестами, которые сейчас, спасибо большое, деликатно опущены в подпол за ненадобностью.       Нана сидит в центре общего длиннющего ложа в золотом переливающемся платье без бретелек и обмахивается веером после выступления, которое она приготовила для всех вместе со своей командой из танцевальной школы. Они сногсшибательно женственно двигались под трек Арианы Гранде «God is a woman», и все эти две с лишним минуты бедный Минджэ не мог отвести глаз от будущей невесты, натурально пуская слюну.       Теперь перед сценой у микрофона Детройт — вещает речь про ценность женской дружбы и спорит с Милки, когда тот выкрикивает с дивана какой-то контраргумент. Дженни, сидящая рядом, тычет в меня локтем, чтобы я сказал тому заткнуться — я тяжело вздыхаю, делая глоток из пивного стакана, потом подцепляю с журнального стола кусок пиццы и в нужный момент пихаю острым концом в чужой мозгоебательный рот, вызывая у всех, включая Детройт, аплодисменты. Последняя заканчивает тост и просит Нану пройти на сцену для следующего номера, который ее команда придумала в качестве подарка уже без нее. Фея-пикси усаживается на поставленный в центре площадки стул и поправляет струящееся по ногам газовую золотистую ткань. Ее волосы собраны в высокий хвост, роскошно облепивший плечи закрученными пышными локонами, на счастливом лице ослепительная улыбка, на глазах — подводка в цвет платья, а кожа еще до сих пор блестит от пота, выступившего после танца. Она всем довольна и в предвкушении, а это значит, что я могу позволить себе снова переключить свое внимание на собственные пиздострадания и с кислым привкусом мысли краем глаза зацепить самый дальний угол дивана, где рядом с Чанди и, само, блять, собой, Рэем, сидит Тэхён. Нана позвала его при всех во время завтрака, и я был до щекотки в груди доволен тем фактом, что это не вызвало ни на чьем лице даже тени несогласия или возмущения. Тот же заёба-Милки был настолько увлечен кексом и яблочным чаем с корицей, что не нашел времени для какой-нибудь поганой ремарки.       Сейчас Тэхён пьет соджу и ест жареный арахис, с горкой покрывающий блюдце на столешнице перед ним. На нем черные джинсы и того же цвета оверсайз футболка с вшитыми серебристыми линиями в области ворота, рукавов и подола. На груди болтается крупная длинная серебряная цепь с подвеской в виде змеи, сплетающейся в форму гитары, и я зачем-то снова и снова задерживаю на ней взгляд, когда оборачиваюсь. Я видел ее на нем и раньше, пару раз за те годы, что он живет на острове. Тэхён в принципе не по аксессуарам, только часы да харизма, а тут откуда-то одна конкретная подвеска. Да еще с гитарой. Какая, к черту, гитара? Почему? И вот Чанди сто процентов, наверняка, в курсе, потому что своими маленькими ручками уже пощупала подвеску и явно про нее спросила, потому что Тэхён опускает голову, наблюдая за чужой рукой, и что-то коротко говорит, явно отвечая на вопрос.       Я человек наблюдательный, так что в целом заметил еще в прошлые разы, что у Чанди губа не дура, девочка тихая и стеснительная, но симпатия в ней, судя во всему, так велика, что сегодня она, сделав над собой усилие, сама подсела к Тэхёну через час после начала мероприятия, хотя изначально ее место было с противоположной стороны между Милки и Дженни.       И вот сейчас, когда взгляды всех устремлены на сцену, Чанди продолжает украдкой рассматривать соседа, напряженно сжав на острых коленях кулаки. Она в изумрудной блузке и синих шортах. Прямые волосы все в том же стиле призрака из «Звонка», и дело в том, что это просто я не могу дать объективный комментарий, когда как на самом деле у Чанди всё очень даже в порядке, включая эти блестящие ухоженные волосы и искренний любующийся взгляд, с каким она изучает Тэхёна, пока тот сидит, опираясь локтями в колени, и закидывает очередной орех в рот, внимательно наблюдая за происходящим на сцене.       Да точно.       Сцена.       По ушам бьет музыка, на площадке впереди три девушки и два парня из труппы — все в зеленых кепках и спортивных штанах в цвет. Они слаженно танцуют под «Price Tag» Jessy J, выстроив композицию так, чтобы крутиться и вертеться вокруг человека в центре — то есть, ее величества Наны, которую вот прям сейчас под партию рэпа в песне закидывают купюрами в пятьдесят тысяч вон, параллельно вешая на шею вычурную цепь с кулоном в виде американского доллара.       Здесь приглушенное освещение, розовый неон и чуть белого света в районе сцены под караоке. Здесь стильно, свободно и недушно. Пахнет сладкой выпивкой, духами всех собравшихся и преимущественно для меня — двойной пепперони, которую под пиво хомячит Милки в перерывах между потребностью перебить ведущую вечера и попререкаться через меня с Дженни, которую «напоминаю еще раз, Чон, бросил я, а не наоборот».       Здесь всё очень хорошо и самобытно, потому что прелесть VIP-сектора еще и в том, что сюда можно притащить свою музыку, что и сделал Минджэ, накидав на флешку треки из плейлиста Наны, чем знатно и приятно ее удивил. Так что да, между выступлениями и тостами тут звучит всяко разное и иной раз неожиданное вроде заставки из «Чип и Дейл спешат на помощь», что, согласно моим наблюдениям, всё равно только и делает, что всех сближает, вызывая искреннее удовлетворение.       Я досматриваю выступление до конца. Музыка падает до нестройного фона, Детройт передает микрофон запыхающейся девушке с голубыми линзами, и та поздравляет Нану с днем рождения, в противовес тексту песни, под которую танцевала, желая ей много-много-много денег, чтобы ни фея-пикси, ни ее семья никогда ни в чем не нуждались.       За это предлагают поднять тост — так что все выпивают. Я, естественно, тоже, но очень немного, чисто пригубив, потому что, напившись достаточно, я могу начать откровенничать, а это дело сейчас совсем не к месту. Стоит чуть перебрать — и кто его знает: могу ведь и натворить чего, так ведь? Как минимум, поцеловать холодного засранца хотя бы в уголок его блядских губ. Как максимум, затащить куда-нибудь ото всех подальше и попросить никогда больше меня не оставлять, не предавать и не заставлять, господи боже, столько, черт возьми, ревновать.       С Тэхёном нужно осторожно и по шажочкам, иначе профукаю и придется потом начинать всё заново, но было бы просто, блять, замечательно, если бы вокруг него не порхали с таким рвением всякие пчелки со своей душистой пыльцой!       Оо.       Ооо.       Это провал.       Пить мне все-таки вообще не стоит.       Душистая, блять, пыльца?       — Выбирай песню!       От неожиданности даже чуть проливаю пиво, когда Милки впихивает мне кожаный альбом и при этом очень паскудно улыбается.       Что делать?       — Реще, Ментос! Представь, что ты на треке! — Детройт говорит в микрофон, и кто-то по другую от меня сторону одобрительно ей свистит.       Я парень неплохо ориентирующийся, так что вполне быстро смекаю, что профукал начало второго этапа караоке. Первый был до танца Наны, и последовательность счастливцев начиналась с моего конца дивана, тогда прервавшись на Дженни. Она исполняла песню Меган Трейтор «I am a lady», приятно удивив тем, что подобные композиции оказались в альбоме.       Да, том самом, который теперь впихнут мне в руки.       Хочу ли я петь?       Конечно, нет.       Я этого и изначально не планировал. Дело, конечно, не в том, есть ли у меня вообще голос. Проблема в том, что у меня нет настроения, а это страшное дело, потому что у тебя может не быть ни голоса, ни слуха, ни понимания текста, но, если при этом у тебя всё-таки будет настроение, ты сделаешь людям день.       К примеру, Дюма, таки урвавший себе парик Ариэль, уже успел спеть в нем «Sex bomb», половину слов произнося как вздумается и попадая в ноты только на куплетах, и это было настолько уморительным зрелищем, что даже незнакомцы не смогли сдержать улыбки и начали подпевать с другой стороны помещения.       Милки рядом тычет меня в бок и подстрекает всякой шакальной чушью, которая особенно абсурдна, учитывая, что я готов поставить свою Блю на то, что этот пиздобол сам ни за какие коврижки не выйдет на чертову сцену петь при других в караоке.       Я открываю альбом с выбором возможных композиций, только чтобы дать себе чуть больше времени на изобретение отговорки. Кожаный засранец распахивается на букве Х, и мой взгляд почти сразу цепляется за номер 454, присвоенный песне Даррена Хейза «Insatiable».       Будь я чуть более пьян, счел бы за знак судьбы.       Где-то год назад я был у бабушки дома, по радио заиграла эта песня, и мама сделала громче, отметив, что ее поет бывший солист группы Savage Garden и у нее до сих пор где-то есть диск с их первым альбомом. Я помню, что меня тронул текст и то, что среди множества песен о сексе конкретно эта была написана о занятии любовью.       Я тогда не поленился добавить ее себе в плейлист, и, если честно, не перечесть, сколько раз я думал о Тэхёне, включая ее время от времени. Спрашивал себя, слушал ли он ее. Понравилась бы она ему. Все бы слова с первого прослушивания он бы понял. Счел бы он некоторые из них такими же релевантными, какими с первого раза они показались мне.       Может быть, мне всё-таки действительно стоило пить еще меньше. Или не пить вовсе. А возможно, дело и не в алкоголе в принципе, потому что такой уж я есть сам по себе — непредсказуемый и дотошный. Поэтому… да, недочеловек-недопес поднимается с дивана, поправляя свои синие джинсы и одергивая подол белой рубашки, чтобы сообщить Детройт номер песни. Она кивает, исчезает с площадки, пацаны позади меня свистят, я же с легкой живостью зайца номер два запрыгиваю на сцену к подставке под микрофон. Экран с текстом есть у меня за спиной и продублирован впереди на ширме за диваном, так что поначалу я стараюсь сосредоточиться на нем и разводах красивой градиентной заставки.       Я правда стараюсь, запрещая себе смещать взгляд туда, куда до зуда в солнечном сплетении хочется. Тут мне отлично помогает Милки, отвлекая ехидной ремаркой о том, что под моей легкой майкой-борцовкой ему, сотруднику полиции нравов, видно очертания сосков.       Детройт объявляет песню. Я демонстративно распахиваю рубашку посильнее, улыбаясь одним уголком губ, а после, не глядя, вскидываю кулак с не загнутым средним пальцем. Чимин кричит:       — Это грубо!       Дюма из другого конца дивана решает со знанием дела вклиниться:       — Милки Вей не призна́ется, но ему нравится погрубее!       Нана перегибается через Минджэ и успевает звучно огреть Чанёля ладонью по колену. Вместе с этим из колонок раздаются первые аккорды, сразу обволакивая лирической неспешностью все пространство вокруг меня.       Я поднимаю глаза к экрану-суфлеру и, пока уши заливает начальный проигрыш, уже прекрасно знаю, что, несмотря на полный зал людей, собираюсь петь лишь для одного человека.       И я пою.       Мне откровенно все равно, насколько умело или посредственно у меня выходит. Моя задача совсем в другом: после первого куплета почувствовать, что освоился, перевести взгляд влево и вниз, к конкретной точке с копной стильного беспорядка на бедовой голове.       Тэхён все еще сидит, оперев локти на колени, и ловит мой взгляд блестящим глянцем своего.       Как и всегда в этом клубе, цвет его кожи чуть меняется в вездесущем бассейне розового неона, и как всегда в этом мире, я ловлю себя на мысли, что нет никого красивее и притягательнее моего упертого мучителя.       Я пою для него.       Пою ему.       Пою из-за него.       Текст мне почти целиком известен, так что я просто погружаюсь в мгновение и, по сути, делаю то, что уже привык — снова стучусь в конкретную дверь очередным разговором, просто на этот раз он состоит из чужих рифм и интерпретаций.       Тэхён не моргает.       Мне, наоборот, приходится, но, если бы было можно, я бы ничем не застилал эту проложенную в полумраке нить.       О чем он думает. Как ему песня. Пробуждает ли она воспоминания. Понимает ли он, как много я хотел бы сказать ему через нее. Видит ли он в моем неотрывном взгляде всю нежность, всю решимость, всю убежденность, которыми я наполнен, если речь идет про однозначность своего выбора.       Осознает ли он, какое душераздирающее влияние на меня имеет.       Чувствует ли, как много я о нем думаю.       Как сильно я его желаю.       С пятнадцати чертовых лет.       Во всех смыслах.       Всегда.       Черт возьми, постоянно.       И, боже мой, прямо сейчас, когда он продолжает смотреть, напрягая челюсть и сжав в кулаки повисшие между коленей ладони.       Он такой строгий.       Напряженный.       Пасмурный.       Торжественно беспощадный.       А еще… сводящий меня с ума.       Я сбиваюсь, путая слова.       Замолкаю, давая строчке смениться.       Вижу, как у Тэхёна двигается кадык, когда он сглатывает.       По телу проходит горячая волна, падая к коленям обжигающими углями.       Третий куплет как назло хлещет меня неминуемой точностью.       «Мы никогда не спим. Обычно мы держимся за руки,       Целуемся часами, болтаем и строим планы.       Просто находясь с тобой рядом,       Я чувствую себя совсем другим человеком.»       После школы мы часто лежали с закрытыми глазами, держась за руки. Мы много целовались и говорили обо всем на свете, бесконечно строя планы. Придумывая судьбы тем, кого уже нет. Обсуждая всё, из чего состоит человеческая жизнь.       Эта песня о занятии любовью. И мы занимались ей. Очень много и слишком рьяно. Но даже так, говорили и держались за руки мы всё-таки намного больше. А это ведь сумасшедше много — держаться друг за друга в прямом смысле и одновременно в переносном.       Что-то периодически застилает картинку — только сейчас замечаю, что на площадке передо мной, оказывается, успело высыпать пару человек. Все по парам: сочли мое исполнение достойным фоном для медленных танцев. Минджэ ведет Нану, второй дуэт состоит из ребят из труппы, а вот в третьей связке неожиданно Рэй и Чанди. Волосы последней облепляют плечи, переливаясь в виртуальном освещении при каждом незначительном движении тела.       Я возвращаюсь глазами к Тэхёну, чувствуя потребность узнать, смотрит ли он на чужие волосы. Или стройные ноги. Или черт его знает на что еще.       Не смотрит.       Я все еще держу его внимание.       Но потом текст заканчивается, оставляя заключительный проигрыш. Мне хватает настроения, чтобы тихонько помычать в такт битам, и в этот самый момент Тэхён опускает глаза ниже, натурально сбегает, на пару мгновений застывая в районе моей груди, а сразу после — прочь, в сторону, так, чтобы четкая линия его профиля исцарапала мне роговицу.       Я прекращаю голосить. Прекращаю держаться за стойку микрофона. Прячу ладони в задние карманы джинсов и покорно дожидаюсь конца мелодии.       В районе груди фантомно пощипывает, я чуть отстраняюсь от микрофона, чтобы вдохнуть и выдохнуть, восстанавливая дыхание.       Это не помогает.       Рэй что-то тихо говорит Чанди на ухо, Минджэ целует Нану в висок, Милки жует очередной кусок пиццы и покачивает головой в такт музыки. Изучить остальных не хватает времени — мелодия заканчивается, сменяясь улюлюканьем и одобрительным свистом. Я слышу даже аплодисменты. Но все, что замечаю, это Тэхён, который не хлопает. И не смотрит. Его взгляд так и застыл где-то в слоях пространства у дальней стены.       Я спрыгиваю со сцены, нахожу силы улыбнуться Нане, хвалящей мое исполнение, а потом поступаю крайне по-мужски — сбегаю в ближайшую уборную, чувствуя, что мне нужно время восстановить равновесие.       Здесь темная плитка, стандартно теплое освещение, столешница с черными квадратами раковин и три лакированные кабинки. Я закрываюсь в средней. Опускаю крышку унитаза и сажусь, широко расставив ноги. Вплетаю ладонь в волосы, ощущая влагу — оказывается, успел вспотеть.       Хочется скинуть рубашку и швырнуть об пол.       Воздерживаюсь. Слишком резко закатываю рукава и наконец замираю, въедаясь глазами в ровные щели чистой плитки под кроссовками.       По ощущениям, я как будто перенервничал. Ладони липкие, пульс слишком заметно гудит в ушах, почти затмевая собой отголоски чьего-то голоса, поющего следующую песню в караоке.       Предположительно, я слегка перевозбужден.       Может быть, дело в песне. Может, в чужих переливчатых глазах.       Может быть, в том, что мне немного не по себе от того, что я не могу выкинуть из головы тот факт, что, когда Тэхён отвел глаза, я услышал, как метнулась во мне шустрая жалкая мысль. «Только не смотри на Чанди. Не смотри на красивые волосы и стройные ноги. Не смотри на Рэя. На то, как хорошо и благородно он держится, уверенно ведя в танце».       Меня успело захлестнуть чувство беспомощности. Дурная нелепость растерянной самооценки. Я знаю себе цену, точнее, то, что мне нет цены, но тут ведь дело совсем не в этом. Будь ты хоть дважды Бред Питт или трижды Джаред Лето, кому какое дело, если тебя уже разлюбили?       Обычно у меня получается об этом не думать. Обособляться, подавлять и переключаться.       А сегодня просто не успел. Ничего страшного. Случается. Сейчас немного посижу, повздыхаю, пару минуточек поподдаюсь этой треклятой хандре, позахлебываюсь в обескураживающей меланхолии в лучших традициях элегий, а потом обязательно встрепенусь, шикну на всю эту безнадежность, рявкну, чтобы шла нахер, попрыгаю на месте, словно готовый к поединку боксер, хлопну по щекам для профилактики, чтобы кровь прилила к лицу и не казалось, что она утекает из меня вместе с прочими соками жизни.       Чертова пучина безответной любви. Знать ее не знал до него и после него! Во что она меня превращает? Я словно в чужой коже, незнакомый сам себе, развинченный и суррогатный. Какое же паскудное самоощущение, черт возьми. Я бы такого даже врагу не пожелал. Когда я жил предательством, во мне хотя бы были злость и обида, эти ребята более волевые, заносчивые и бронебойные, а когда их нет и ты наедине с одной только беспомощностью, это дремучий пиздец.       У меня дергается нога. Это провал. Вгрызаюсь растопыренными пальцами в подпрыгивающее колено, стискиваю, звучно вдыхая. Только и слышу, что гул в ушах и прибой собственного сопения.       Нужно просто подождать.       Это пройдет.       Я возьму себя в руки, отмахнусь от отрицательных сторон сложившихся обстоятельств и буду как огурчик и дальше гнуть свою линию. Моя линия охеренно простая. Я воображаю, что любить кого-то по-настоящему сильно — это как заядло и много курить. Даже если ты бросил и достойно долго не срывался, жизнь однажды может знатно вывести тебя из себя, чтобы ты снова сунул сигарету в рот и остервенело ее поджег, как следует затянувшись.       В рамках такого контекста можно же попытаться вызвать в человеке его прежние чувства?       Да знаю я, что это хреновое сравнение и дурной пример. Я же ведь и не серьезно. Я для того, чтобы хоть чем-то заткнуть свое прохудившееся чувство железобетонного упорства.       Допустим, у меня есть все время мира, чтобы расположить к себе, но что мне, блять, делать с бесконечным потоком хороших и достойных людей, которые крутятся вокруг и имеют тысячу и одну возможность украсть его сердце вот прямо у меня из-под носа?       Не-не-не-не! Так глубоко нырять опасно для здоровья.       Нет, нет и еще раз нет.       Так, Чонгук, Чонгуки, щеночек ты мой скулящий, собака ты, блять, сутулая, а ну взял себя сейчас же в руки, ссаная ты тряпка!       Жопу поднял, рубашку одернул, встрепенулся, скотина, и на выход!       Чутка понаматывал сопли на кулак? Здорово. Иногда всем полезно. А теперь вспомни, что у тебя есть цель, и ты эту….       Внутренний рев майора Пейна обрывается вместе с тем, как открытая мной дверь кабинки глухо ударяется ручкой о внутреннюю стенку.       В мир я возвращаюсь с резкостью отрубленной куриной головы. Внутренняя суматоха пресекается так же, как крик домашней птицы в моей воспаленной голове.       В нее же одновременно из-за стен просачиваются отголоски чьей-то очередной песни. Я делаю вдох — в нос и вниз по горлу забивается запах дыма. Он виснет рваными бесформенными массами между мной и им.       Между нами чуть больше метра.       Он стоит прямо напротив, припав поясницей к столешнице с раковинами и скрестив ноги в щиколотках. Одной рукой обнимает себя за талию, пальцами другой сжимает наполовину выкуренную сигарету.       В момент, когда я открываю дверь и врезаюсь взглядом в его, Тэхён отводит руку в сторону и, продолжая цепляться зрительным канатом, подбивает большим пальцем фильтр. Пепел с точностью несуществующих расчетов приземляется аккурат в одну из черных раковин.       Он снова затягивается. Я почти слышу шорох съедаемой бумаги.       Выдох разбредается облаком сизого дыма, редея медленно и вязко.       Я остаюсь на месте, ощущая, как к горлу подкатывает моя привычная одержимость.       Влечение переплетается с потребностью. Тоска с жаждой.       Мне приходится удерживать себя, мысленно одергивая.       Нельзя.       Пусть он и смотрит так одурманивающе пытливо, это не значит, что мне можно вжаться в него телом и погрузиться языком в рот под свое же собственное удовлетворенное мурчание.       Одно представление — и по телу скатываются зерном мурашки. Я вспотевший, так что это ощущается слишком сыро и неуютно.       — В детстве тебя было не заставить петь.       Он говорит негромко и просто. Ни интонации, ни претензий.       А я все равно не могу ничего сказать.       Я тяжело дышу. Может быть, задыхаюсь.       Со мной все очень не в порядке.       Это что-то спутанно хаотичное между желанием расплакаться к чертовой матери и шальной идеей опуститься на колени и расстегнуть эти черные джинсы багги.       Я бы обвел языком его пупок. Я бы смотрел, как сокращаются мышцы его живота, пуская заряды мне в грудь и пах.       Он бы, наверное, опять только приглушенно мычал, как тогда, в последний раз, когда я брал у него в рот в его спальне с коралловыми шторами.       Еще немного — и я сломаюсь пополам. С хрустом.       Подходить нельзя.       Нужно сместить фокус.       Да.       Отличная идея.       — Откуда у тебя эта подвеска?       Тэхён мельком опускает глаза к цепочке, снова стряхивая пепел:       — Подарок.       Нет. Все-таки хреновая. Чертовски дрянная идея.       Просто отвратительная.       — От кого?       Дым рябит завесой, оседая густой субстанцией на языке.       — От друга.       И вот опять.       Просто, без интонации, нейтрально. Я спросил, мне ответили. Только проблема уже нажилась. Из всех возможных способов отвлечь себя я зачем-то выбрал тот, который, предположительно, меня добьет.       — Почему гитара?       — Он научил меня на ней играть.       — Чему еще учил?       Я ляпаю, зная, что это звучит с вызовом.       — Смотреть правде в глаза.       Ну надо же.       Гитарист да еще и духовный наставник.       Заебись.       Куда мне, блять, со своими легендами о драценах.       — И зовут его?       — Роберт.       Вот так просто.       Смотрит, отвечает, не увиливает.       Клянусь, я пытался не заводить себя. Старался быть лучшей версией.       Но, похоже, лимит исчерпан.       Сегодня у меня, очевидно, не получается держать себя достойно.       Целых три недели я был паинькой, и, видимо, эта та самая максимальная планка моего образцового поведения.       Рокот чуть тушит вожделение, поэтому ноги находят достаточно стержня, чтобы я дотащил себя твердой поступью до раковины.       Здесь сосредоточие его одеколона. Вода сжирает накопленный пепел, унося в сток вместе с пузырями мыла с пальцев. Я не смотрю на себя в зеркало. Боюсь увидеть, как безбожно глаза выдают меня с потрохами. Слишком громко выдергиваю салфетки из металлического устройства на стене. Слишком резко вытираю руки.       Слишком пропащий, чтобы вовремя закрыть свой рот:       — И как ты его зовешь? Роб? Бобби? Боб?       Он прямо по правую руку. Дотянись и ошпарься.       — Берти.       Я кривлюсь.       Выплёвываю:       — Мило.       Тэхён уже докурил, опустив голову, смотрит на еще тлеющий окурок:       — Он так не думает.       Я хочу уйти.       Хотя кого я обманываю.       Ни черта я этого не хочу.       Но мне это необходимо.       Я уйду. Заставлю себя. Но сначала должен спросить. Мне нужно убедиться.       — Он же никак не связан с тем, что с тобой происходит? С теми ублюдками?       Тэхён отрывает взгляд от своих пальцев и переводит на меня, стрельнув поверх плеча пышнотой ресниц и татуажем снисхождения:       — Токсичные бывшие — не моя стезя, Чонгук.       Мое имя задевает натянутые нервы.       Я скалюсь, бесталанно мешая ехидство и злость:       — Все-таки не просто друг.       Тэхён неторопливо смещает взгляд в пространстве моих глаз. Будто каждый из них вдруг сделался разноцветным и вызывающим любопытство.       Вдоволь поизучав, мне возражают легким мотанием готовы.       Говорят:       — Просто.       И я — тоже просто — беру и верю. Это, черт возьми, в моих интересах.       Роберты, Эммануэли, Джеронимы или Вильгельмы — хоть троллейбус сомнительных гитаристов, мне начхать. Имеет значение только сейчас. Три недели назад он подтвердил, что свободен. Что у него никого нет. Это самое главное.       Просто вдох.       Просто выдох.       Я прекращаю скалиться.       Тихо отзываюсь:       — Хорошо.       За стеной аплодируют.       Голос Детройт усилиями микрофона доносится сюда обрывками.       Тэхён все еще смотрит на меня поверх плеча, пока в пальцах упрямо тлеет изжившая себя сигарета.       Я не могу прочесть его выражение. Не могу ничего понять. Только чувствую, что он глядит не сквозь, а именно на меня. Не прерывает зрительного контакта, но не пытается ничего им сказать. И выглядит при этом точь-в-точь как я до этого — неприкрыто меланхоличным.       Словно… словно я обречен.       Или он сам.       Или мы оба.       Последнее более вероятно, потому что именно так я себя и ощущаю под его взглядом, считывая каждый чужой вдох и сопящий выдох.       — Ты красиво поешь, Чонгук.       Имя снова мягко бьет мне прямо в голову.       — А ты — дышишь.       Наверное, поэтому я не сразу понимаю, что произношу это вслух.       Тэхён смыкает губы.       Шумно вдыхает, и в его взгляде, наконец, проявляется что-то еще. Легкая дымка беззлобного, но настойчивого порицания.       Я уже не могу взять свои слова назад. Но и нисколько о них не жалею.       Стыдиться положено лжи, а с правдой — смиренно жить.       Я и живу. В этом обожании даже деталей, которые многие сочтут банальными. Все верно. Я обожаю то, как мой мучитель дышит. Мне нравится, что, когда он делает вдох, его грудная клетка раздувается. Нравится это чувство предзнаменования — секунда потенциального ожидания, когда известно, что вот сейчас плечи начнут опадать, а легкие — пустеть.       Пока Тэхён дышит мне в лицо, слишком явно ощущается вкус сигарет. Плотный, горький и густой. Этот туман никотинового дыхания плавит меня достаточно, чтобы мутировать мыслями не к месту и не ко времени.       Я видел фото, на которых показывают разницу между лёгкими обычного человека и человека, любящего подымить. Зрелище неприятное. Как и положение вещей. Сигареты убивают, но недостаточно шустро. В нашем мире скорость что-то да значит, поэтому я по обыкновению спокоен. Но сегодня во мне алкоголь, поэтому я погружаюсь в свои дикие фантасмагории излишне глубоко. Лучше считать, что это именно пиво тянет меня представить, как я спускаюсь по стремянке в легкие этого засранца и начинаю всё там драить, снимая налёт.       И вау, мне хватает запала и шизанутости, чтобы тщательно продумать, чем лучше всего тереть с учетом того, что моющие средства не подходят. Я останавливаюсь на слюне. Естественно, своей собственной. Представляю в деталях забавные кадры того, как я плюю на стенки его легких с периодичностью в полминуты, чтобы добавить больше влаги.       Есть предположение, что вот эта мысль — верный признак того, что мне нужно заканчивать либо пить, либо любить, и желательно пойти выспаться. Проблема заключается в том, что думы про плевки в легких странным образом отсылают к дрянному порно, в котором актеров никто не снабдил лубрикантом, а уже после к тому единственному случаю в далеком прошлом, когда нам, насмотревшимся подобных роликов, приспичило попробовать довольствоваться только слюной. Типа, чем не вариант, когда ничего под рукой, а очень, блин, хочется забраться в друг друга поглубже. Это был тот ещё эксперимент. Нам он, конечно, не зашел нисколько.       Я не знаю, почему решаю, что это хорошая идея:       — Помнишь, как мы на Рождество по…       — Не нужно.       Он прерывает быстро. На скорости. Резкость ощущается даже в том, как повысился его голос. Неожиданно для нас обоих. Тэхён это понимает. Отворачивается, вновь опускает взгляд на сигарету и как будто только сейчас вспоминает, что она есть. Сразу после он отстраняется от столешницы, выпрямлясь, делает пару шагов вперед и влево — к первой открытой кабинке, легко забрасывая окурок в унитаз.       Я смотрю ему в спину. На серебристые линии воротника.       И я не знаю, намерен ли он просто молча уйти, разорвав этот миг, и опустошить меня хлопнувшей дверью. Не знаю, но все равно не сдерживаюсь. Меня накрывает паника потенциальной возможности. Недосказанное расставание — все равно что разлука, а я давно сыт ею по горло. Поэтому я и ляпаю, тщательно не взвесив.       Отчаянно торможу беспечной попыткой остановить:       — Если бы прямо сейчас у меня была возможность прочесть то твое письмо, ты бы хотел, чтобы я прочел?       Поначалу я понимаю, что это работает.       Тэхён застывает в полуобороте. Смотрит в стену у двери на выход, и я буквально вижу по плечам, как учащается его дыхание.       Я горблюсь, потому что чуть горбится он. Звуки за стеной вновь разбавляются незнакомой мелодией. Кто-то снова поет. Мир не рушится. Ничего не меняется.       Тишина между нами затягивается, и несколько секунд мне думается, что Тэхён не собирается ничего отвечать.       А потом его губы размыкаются.       — Она отдала его тебе.       Вся тяжесть складывается для него в эти четыре слова.       Никакое из них не звучит вопросительно.       Как это, черт возьми, работает? Я настолько очевидный лопух, что впору начинать носить маску и накладывать на голос фильтр, если планирую хоть что-то оставлять не растрезвоненным на весь белый свет? Чем я всё выдал? Интонацией? Глазами? Паузами между словами? Где я бросил себя на тонкий лед давать трещину?       — Отдала. — С моей стороны это как писк. Простое согласие.       Из-за него Тэхёна словно чуть встряхивает. Он не оборачивается.       — И ты его прочел.       Монотонная констатация отдает ничем не прикрытой безысходной прострацией. Будто я выключил ему свет и теперь он потерялся в пространстве.       — Нет. — Я тоже повышаю голос. Это выходит невольно. Из несдержанного желания хоть что-то еще спасти.       И вот ко мне оборачиваются. Немного заторможенно, совсем хищно. Когда мы встречаемся глазами, мои почти начинают соматически щипать в ответ на концентрацию загнанной обиды в чужом потяжелевшем взгляде. Мне не верят. Думают, что лгу. Сомневаются.       — Нет, Тэхён. — Я провожу черту линией подбородка — мотаю головой, подкрепляя слова. — Мама отдала мне конверт месяц назад, но я его не вскрывал.       Если бы можно было проводить допрос с пытками только глазами, Тэхёна вербовали бы все спецслужбы:       — И почему? — Его голос сухой и грубый.       Я знаю, что так он защищается.       И мне несложно вынести его оборону:       — Ты сказал, что этого не хочешь. Я говорил, что нам некуда торопиться. Я просто подожду, когда ты захочешь.       По-моему, я невольно чуть пожимаю плечами: мол, что в этом такого — просто подождать? В действительности же ничего критичного. Любопытно ли мне содержание? Пф. Морфею и не снилось. Но есть полным-полно вещей в разы фундаментальнее и значительнее этой жажды.       Я подбираюсь на случай резкой реакции. Выдерживаю взгляд.       Легкий хищный прищур — мерцающий гнет невербального межстрочья — длится еще несколько секунд. Мне кажется, я считаю их про себя.       А потом всё гаснет.       Смывается так стремительно, будто кто-то плеснул Тэхёну в лицо воды и она в одно мгновение забрала с собой весь грим. Проблема в том, что, когда черты разглаживаются, из хищника мой мучитель вдруг превращается в… жертву. Это всего мгновение. И вот его почти даже шатает, или мне так кажется, сложно сказать наверняка, но Тэхён чуть топчется и напирается спиной на косяк первой кабинки, та чуть гремит, а на меня смотрят теперь широко раскрытыми глазами — и я не понимаю, чего в них больше: опустошенности или переполненности.       А потом Тэхён эту встревоженную обескураженность прячет — накрывает лицо ладонями и трет. Я слышу, как он сопит. Вижу, с какой силой сгибаются пальцы в его шевелюре.       Его плечи опадают.       Он весь опадает, когда как-то совсем беспомощно опускает руки висеть вдоль тела.       — Я же просил тебя, — он мотает головой, прыгая глазами по напольным плитам, — просил прекратить это.       — Что именно?       Я действительно очень стрессую, не понимая, но он принимает за зубоскальство.       Вскидывает на меня взгляд, супится и дробит:       — Сводить. меня. с ума.       Слова с шипением протискиваются ко мне через преграды почти стиснутых губ. Это может иметь виртуозное множество интерпретаций, но здесь и сейчас я слышу одно только негодование. Лишь рокот неприкрытого возмущения.       Что он имеет в виду? Снова про сервилизм? Да это глупости! Его тут нет и в помине!       — Я не пони…       Он двигает челюстью в сторону с рваной резкостью роботизированного механизма.       Приказывает:       — Молчи.       — Тэхён, просто д…       — Ничего не говори! Я тебя, блять, умоляю!       Это громко. И это почти мольба.       На его лице сбивающая с толку мешанина из горечи и растерянности. Он как будто оторопел. Или даже напуган, пытаясь подавить это или скрыть. Я даже не замечаю, как делаю к нему шаг, сам ослепленный и озадаченный. Но Тэхён реагирует однозначно — излишне резко отступает в сторону, намеренно дальше, куда-то подчеркнуто наспех прочь от меня, к двери, совершенно точно сбегая, и осознание этого ударяет мне по вискам подобно запущенным со стороны арбалетным болтам.       Он… только что от меня… шарахнулся?       Мне не показалось?..       Судя по тому, как расквашивает грудину снарядом кислой горечи — нет.       Я не чувствую ног, когда рывком оказываюсь у двери за секунду до того, как он успевает потянуть ее на себя.       Не осознаю толком, с какой свирепой поспешностью хватаю его запястье.       — Только не сбегай из дома. — Его глаза бьют в мои острым ледяным предостережением. Но мне нипочем: — Не с сбегай от меня.       Я знаю, что звучу отчаянно и что упрашиваю. Знаю, что успел, наверное, стать белее мела. Меня это не волнует. Мне совершенно не стыдно. Я только думаю, что, если сейчас он выдернет свою руку и шарахнется от меня еще раз, я, черт возьми, распадусь на атомы и навсегда останусь в этом чертовом туалете парить под потолком вместе с молекулами дыма.       Секунды ожидания на вкус, как гнилая жижа надвигающегося ужаса.       Тэхён смещает взгляд на кончик моего носа:       — Ты меня переоцениваешь. — Его голос хриплый и измятый.       Он не выдирает руку.       Я ничего не понимаю.       — Что это значит?       Он сглатывает:       — Ничего хорошего.       — Мы не в кино, Тэхён. Прекрати говорить загадками! — Я встряхиваю то ли себя, то ли нас обоих. Он едва заметно морщится. — Я должен знать, где ты, иначе не смогу норм…       — Чонгук.       Его глаза все еще неотрывно цепляются за кончик моего носа.       — Да!       — Рука.       Это так тихо, но я распознаю.       Морщусь и не понимаю. Что?..       Он не помогает.       Замер и дышит. Плечи движутся вверх-вниз. Часто и быстро.       Осознание настигает холодным ознобом. Я опускаю голову, понимаю, что бессознательно тяну его руку на себя. Тяну отчаянно грубо. Здесь неидеальное освещение, но даже оно дает понять, что пальцы побелели от того, с какой силой я их смыкаю.       Понимание бьет в голову, отпускаю запястье порывисто и спешно. Тэхён отводит руку, но я успеваю заметить, как отпечатки моей хватки разбрелись по его коже жирными пятнами.       Растерянный и виноватый вскидываю голову, размыкаю губы, чтобы извиниться, покаяться, исповедаться, но Тэхён обрывает:       — Не волнуйся. — Его взгляд в упор обезоруживает мягкой обреченностью. — Я от тебя никуда не денусь.       А потом он уходит.       Просто выходит за дверь.       А по ощущениям: за пределы Вселенной.       Примерно так это ощущается — скребущее чувство фантомной боли от недосказанности, барьеров и дремучей дистанции.       Я сжимаю-разжимаю ладонь, только сейчас ощущая тепло и влагу, которую успел так грубо собрать с его руки.       Я делал ему больно, а он терпел.       Я был неосознанно груб, но он не выдернул руку. Он не в курсе, но, скорее всего, спас мне этим жизнь.       Драматично? Наверное. Но я не могу и не собираюсь ничего делать с тем, как остро я ощущаю всё, что с ним связано. У меня покалывает затылок. Я как будто только сейчас понимаю, что все очень плохо. Именно со мной. Я же по уши, я же совсем-совсем себя не щадя. Я не хочу без него, я не могу без него, я не… я не найду сил потерять его еще раз. Я просто не вынесу. Что я буду делать, если он отдаст себя кому-то другому? Что я, блять, буду делать, если он и вовсе решит уехать? Не из гостевого дома, а вообще? С острова? Что я там говорил? Могу всё вынести? Справлюсь со всем, кроме его предательства? Я не заметил, что всё куда хуже.       Профукал, упустил, не отследил.       Для меня не проблема подождать, постараться или потерпеть временное поражение. Я могу пробовать снова и снова, но… но что, если… нет никакого гребанного шанса, что он может полюбить меня дважды? Что, если я ничего не смогу сделать? Что, если…       Так, стоп, тихо…       Это совсем не хорошо.       Снова слышу только свой пульс. Снова падаю не туда.       Надо взять себя в руки…       Что там было?       Дышать. Отставить панику. Не зацикливаться на отрицательном.       Я же опытный, наученный временем и обстоятельствами. Так? Так.       Отныне еще и рассудительный, во всем с собой честный, в себе разобравшийся, определившийся и самую малость умудренный.       Так? Так.       Время, терпение, спокойствие. Мои три надежных кита.       Так? Так.       А, еще целеустремленность. Я уже не кит, я ебучий гепард как минимум — несусь тараном, беру нахрапом и только с разрешения. Мне не подходит без разрешения, мне без него не нужно, я без него не способен. Только не так.       Хорошо…       Потихонечку, полегонечку, шажок за шажком, слово за словом.       Так? Так.       Я достучусь. Я найду ответы. Я предложу помощь. Предложу себя. Я его заберу. Отберу. Вымолю. Он же ведь смотрит мне в глаза, он говорит со мной, он что-то от меня скрывает.       Я же… мне же видно, что его скорлупа трескается. Так ведь? Или нет? Да черт с ней! Даже если мне это только кажется в угоду своих желаний, будет лучше добровольно заблуждаться. Так проще быть смелым и не сдавать позиции.       Так? Так.       Кто-то влетает в помещение, от неожиданности чуть пугаясь моего статичного тела возле самой двери.       Это парень из танцевальной труппы.       Донхи?       Пусть будет так.       Я даю ему пройти.       По ушам бьет исковерканный, но знакомый текст. Снова поет Дюма.       Я заставляю себя вернуться в зал.       Сначала Тэхён. Он на своем месте смотрит в смартфон, опустив голову. Пальцы ловко скачут по дисплею, что-то печатая.       Рядом с Рэем шоколадный фонтан, возле которого с другой стороны на корточках сидит Детройт с откуда-то взявшимся праздничным колпаком на самой макушке. Подведенные розовой подводкой глаза довольно щурятся, пока ладонь медленно вращается, тщательно покрывая клубнику на палочке стекающей сладкой массой.       Дюма на сцене все еще в парике Ариель. Он поет «Tonight» Энрике Иглесиаса.       Точнее, пытается. Чанель не знает английского и даже не старается произносить слова правильно. Это комично, но мне все еще не до смеха. Перед сценой танцует много людей. Беглый взгляд дает понять, что некоторых я даже не знаю. То ли прикатили какие-то незнакомые мне друзья Наны, то ли решили присоединиться люди с другого конца VIP-зала.       Когда я дохожу до своего места, то не успеваю сесть. Нана налетает на меня откуда-то сбоку, щипая за бок, и от неожиданности я чуть не сбиваю стол, успевая во время восстановить баланс. От именинницы пахнет чем-то ягодным и алкогольным, она юрко запрыгивает на диван рядом с Милки, чтобы сравняться со мной ростом.       — А ну улыбнулся быстро! — Меня шлепают по плечу, вжимаются щекой в мою и, направив на нас свой полароид, быстро щелкают.       Отстранившись и переведя на меня довольный взгляд, Нана тут же смещает его ниже глаз, чтобы ойкнуть, хихикнуть, заявить, что мне идет, а после плюхнуться на колени ворчащего Милки со словами «твоя очередь, пепперони-бой!».       Я касаюсь щеки подушечками пальцев и, отстранив, понимаю, что Нана испачкала мне левую часть лица золотистым глиттером, который сегодня обильно украшает ее скулы.       Праздник кружится и блестит радужным йо-йо, ослепляя и оглушая рассеянного меня много раз за вечер.       Я больше не пью, не пою и не стараюсь участвовать в праздновании. Нана канючит и в отместку на мои мягкие «нет» достает из клатча крохотную баночку и мстительно измазывает мне блестками, по ощущениям, всё лицо.       Минджэ снимает это на полароид, ехидно улыбаясь, и это, оказывается, было буквально десять минут назад, а теперь он же стоит на сцене у микрофона и поет для Наны «She's the one» Робби Уильямса.       Всё завихряется, чередуясь от шумного до смешного.       Пран поет «Rockabay», Рэй — «Fight song», Нана — «Kill them with kindness», а потом кроткую Чанди уговаривают выйти на сцену. Она делает неожиданный выбор — «Bring me to life» Эванесенс, и, едва начинается первый куплет, Милки рядом со мной перестает жевать, выдыхая что-то похожее на «ни хуя себе…». Мне не нужно оглядываться, чтобы понять, что под столь чистое исполнение, по ощущениям, замирает даже шоколадный фонтан. У девушки очень сильный голос, потрясающее произношение, она даже не смотрит на экран, очевидно зная всю песню наизусть. Все три минуты Чанди почти не двигается, закрыв глаза и вцепившись обеими руками в подставку под микрофон.       У меня по-прежнему очень большие проблемы, потому что я оказываюсь не в состоянии ни восхищаться, ни спокойно наслаждаться музыкой. Вместо этого я как паршивая язва пытаюсь посчитать, сколько баллов эта девочка прибавляет себе ещё одним ярким проявлением собственной личности.       Сразу после я жмурюсь и очень сильно себя ругаю. После не выдерживаю — оборачиваюсь, чтобы проверить реакцию Тэхёна. Он сидит, облокотившись на спинку дивана. Сгорбленный и с этим своим волевым профилем. Его взгляд устремлен на сцену, Рэй рядом чуть склоняется к его уху, что-то быстро говорит, не отрывая глаза от Чанди, но Тэхён не реагирует ни кивком, ни словом. Я знаю, что это ничего не значит. Потому что наша новая знакомая привлекает внимание всех без исключения, и это не означает, что каждый тут в то же мгновение беззаветно в нее влюбляется. Просто это я слегка придурок, который, несмотря на всю свою мудрость, когда дело касается Тэхёна, все еще склонен вот к таким примитивным жалким реакциям. Дело ведь не в том, что я сам по себе такой заурядный, когда любим и точно знаю, что искренне. Я ревнив, но не ядерно и совершенно в разумных объемах, то есть, знай я, что Тэхён мой совершенно точно, сейчас бы просто наслаждался крутой песней и отличным исполнением.       Но он не мой.       И он свободный.       А я все еще слишком несовершенный для того, чтобы меня не посещали всякие низменно драматичные мысли вроде той, согласно которой любовь всей моей жизни крадут у меня из-под носа, вероятно, вот прям в эту самую секунду.       Я заставляю себя отвернуться.       Песня как назло длится чуть дольше половины вечности. У меня опять покалывает в затылке, и я, наконец, окончательно понимаю, насколько устал и вымотан своей собственной внутренней драмой.       Дальше меня хватает лишь на то, чтобы просто отсиживаться, переливаясь дискоболом из глиттера и долбоебизма, пока всё бесконечно прыгает, скачет, звучит и смеется. Нана порой ловит мой взгляд, чертит ладонью по горлу, намекая на то, что мне кранты, но в остальном остаток вечера мое внимание полностью крадет подвыпивший Милки, жужжа на ухо насчет очных и дистанционных программ обучения в каких-то вузах и демонстрируя на пальцах все плюсы и минусы, которые он «извлек путем тща-а-ательного анализа». Несмотря на настроение, в обсуждение я включаюсь со всей ответственностью, потому что Чимин ужасно загорелся поданной идеей обучения и остро нуждается в том, чтобы его поддержали, хоть никогда и не признается в этом вслух.       Все плавно подходит к логическому завершению, когда наклюкавшийся в ноль Дюма засыпает на плече девушки из труппы, с которой он, само собой, флиртовал весь вечер, посвящая ей все песни, которые пел в караоке. А пел он много. «Pocket of Sunshine», «Whenever, Wherever», «Dancing queen» и еще много чего танцевально-ритмичного, иной раз даже не выпуская бокал с коктейлем из рук.       Последней песней на вечер оказывается «Spun», и, пока все собираются, лениво пританцовывая, я вижу, как Нана тянет Тэхёна за руку из-за стола и требует, чтобы он покатал ее на спине.       На секунду мне даже становится смешно с выражения его озадаченного лица. Он переводит взгляд за спину девушки, видимо, пытаясь отыскать глазами Минджэ и свериться с его реакцией, но Нана не намерена ждать и терять время — она уже оббегает Тэхёна, пружиня растрепавшимися локонами, шлепает по плечам обеими ладонями и призывает присесть на корточки. Тэхён все еще в непонятках, но послушно позволяет забраться себе на спину и уже без тени сомнения крепко подхватывает именинницу за прижатые к бедрам колени, явно думая лишь о том, как ненароком не уронить вертлявую неожиданную ношу. Та изрядно пьяна, но в лучших традициях своей личности — так, что сознание все же крепко держится даже в хмельном расслабленном взгляде.       У Наны прекрасное настроение, румяные щеки и красный колпак именинницы, чуть съехавший набок. Она замечает, как Минджэ появляется со стороны уборных, машет ему рукой и через весь зал кричит «Минни, смотри: я как Ариана Гранде в караоке Джеймса Кордена!». Минни, если и не доволен импровизированным конем своей принцессы, никак этого не показывает, лишь по-доброму качая головой со снисходительной улыбкой. Сегодня он показательно мало пил, так что сейчас выглядит почти таким же трезвым, как Глицин, который умеет пить грамотнее всех нас вместе взятых.       Тот в свою очередь молчаливо трясет Чанеля — балагур продирает глаза и отплевывается от попавших в рот красных прядей парика. На фоне этого Нана велит Тэхёну подсадить ее повыше, а после очень громко объявляет о том, что всем, кто выпил даже один бокал, стакан, рюмку или бутылку, она наотрез запрещает садиться за руль и просит Минджэ вызвать всем такси. Она более, чем серьезна, повторяет еще раз, словно громкоговоритель, озвучивающий новость дважды, и ни у кого из близких такая настойчивость не вызывает вопросов. Отец Наны сел за руль пьяным и разбился насмерть, забрав с собой жизнь лучшего друга и его жены. Нане тогда было тринадцать. А сыну тех друзей, который остался сиротой, едва исполнилось девять.       Только когда все нескладным хором отвечают «Да!» на вопрос «всем всё понятно?!», трижды озвученный именинницей, она успокаивается, перестает махать руками и оплетает ими поудобнее шею Тэхёна.       Так он и выносит ее через основной зал, коридор и на выход, где под желтыми фонарями то тут, то там подпирает стену легко одетый народ, вышедший на перекур. Здесь немного слышны биты внутри помещения, надоедливая трель чьей-то сигнализации и иностранная речь где-то дальше по улице.       Трек уже опустел, впереди виднеются лишь редкие прожекторы, которые не отключают на ночь.       — Сильвер, а, Сильвер?       Я оборачиваюсь, наблюдая, как Нана дергает Тэхёна за цепочку и подносит ближе к лицу:       — Почему тут змея?              Щека Наны почти прижата к чужой шее, наверняка, тоже оставляя следы от блесток.       Из-за пушистого шлейфа платья эти двое напоминают кого-то вроде парадно одетого шмеля.       — Потому что рожденный ползать летать не может.       Фея-пикси супится и хлопает его по груди:       — Я серьезно!       Тэхён морщится, спокойно держит чужие голые ноги и с полным смирением принимает судьбу:       — Согласно юнгинианской психологии образ змеи подходит мне больше всего.       — Это чё за психология такая? — Хмельной голос Дюмы влетает из-за спины, и сразу после его тяжелая рука обрушивается мне на плечи.       — Карла Юнга, тупиздень. — Милки нарисовывается с другой стороны, пытаясь задрать повыше воротник черной атласной рубашки. От одного пахнет кисло-сладким соусом и алкоголем, от второго — треклятыми свиными колбасками.       — Ты, я смотрю, давно не получал в бубен, Милки? Только попроси-ииИ. — Чанель икает мне прямо в ухо и, слава богам, отлепляется, чтобы драматично откинуть с плеч распушившиеся красные волосы и по-боксерски запрыгать на месте, играющими выпадами кулаков надвигаясь в сторону Милки.       У них начинается мини-заварушка со взаимными толчками-тумаками, и никто, само собой, даже не пытается их разнять.       Ребята из танцевальной труппы уезжают первыми благодаря тому, что та девушка с голубыми линзами не пьет из-за курса антидепрессантов и может спокойно сесть за руль.       Остальные из нас ждут, пока приедет такси.       В руках Минджэ горящий смартфон с приложением, он то и дело с ним сверяется, параллельно умудряясь держать подмышкой сумочку Наны, слушать пересказ какого-то фильма от Рэя и поправлять струящийся шлейф невесты, пытаясь прикрыть ее оттопыренную пятую точку, пока сама леди только хихикает и что-то говорит рядом стоящей Детройт про… мицеллярную воду?       Глицин флегматично курит, глядя в сторону пустующего трека, Чанди не сводит глаз с Тэхёна, и в этом мы с ней блядски несправедливо похожи.       — Сильвер, а, Сильвер? — Нана опять капризно дергает его за цепочку.       Мы с ним пересекаемся взглядами.       Он мычит:       — Мм.       — Ты, богатая морда, решил отделаться от меня одними кексами? Где мой подарок?       Чанди застенчиво улыбается, Детройт откровенно ржет, по классике снова жуя длинную лакрицу, взявшуюся черт знает откуда. Иногда я забываю, как тяжело ей дается эта третья попытка бросить курить.       Тэхён переводит взгляд себе на грудь, потом ниже и в сторону, словно пытаясь найти на себе невидимые попрятавшиеся руны.       — Часы пойдут?       Нана обдумывает три секунды, а потом легонько шлепает Тэхёна по правому предплечью — тот послушно отпускает ее колено и поднимает руку, чтобы девушка могла вцепиться в его запястье и изучить поближе классические наручные часы со стальным ремешком и серебряным циферблатом.       Тэхён терпеливо ждет, пока Детройт с Наной вдоволь посовещаются только понятными им взглядами, а после именинница провозглашает взвешенное:       — Беру! Снимай.       — Нана. — Минджэ одергивает подлетающим ввысь тоном.       — Что? — Ей это до лампочки. Она спрыгивает со спины, давая Тэхёну возможность расстегнуть ремешок, и смотрит на будущего мужа так, словно он не способен отличить кроссовер от минивена. — Дают — бери! Ты не знаешь этой заповеди?       — Я знаю, но не думаю, что э…       — Солнышко мое любимое, — Нана чмокает Мина в нос, подпрыгнув, — не будь букой!       Я думаю, что выпивка делает из этой девицы в некотором роде настоящую вертихвостку.       — Твой парень вызовет меня на дуэль, — Тэхён тем временем расправляется с ремешком и, послав Минджэ краткий несложный взгляд, протягивает часы взбалмошной леди, которой вчера исполнилось двадцать семь, — и застрелит с девяти шагов.       — Ты так плохо стреляешь? — Девушка уже примеряет подарок, протягивая Детройт, чтобы та, зажав лакрицу меж зубов, помогла получше застегнуть.       — Не пробовал.       — Это чё, Картье? — Дюма сует свой нос, нависая над запястьем Наны вместе с качающимися на весу красными прядями. — Серьезно? Ты отдал ей часы от Картье?       Тэхён никак не комментирует, вынимая из кармана пачку сигарет. Пока он прикуривает под возгласы Милки с Чанёлем, я успеваю засмотреться на тонкие красивые пальцы и поймать тот миг, когда чужие глаза вбирают блики пламени зажигалки, на пару кратких секунд становясь янтарными.       — Я могу научить тебя стрелять, бро, — Дюма басит так громко, что перекрывает собой звуки музыки за стеной, — если есть шанс, что однажды мне достанется от тебя дорогая побрякушка!       — Ты-то? Научить стрелять? — Милки фыркает, снисходительно шлепая друга по плечу. — Народ не смеши давай! Ты не можешь даже в дартс попасть в среднее кольцо, какой из тебя учи…       Договорить Чимин не успевает, потому что Чанель налетает на него рывком, и дальше там лишь что-то похожее на поросячий визг.       Глицин успевает отойти в сторону, чтобы этот комок из двух придурков не задел его, но тут же переводит взгляд на шоссе, замечая подъезжающее такси, и ловко меняет тактику. Зажав дымящуюся сигарету во рту, хватает буянящего Чанеля за локоть и чуть ли не кулем протаскивает через себя, второй рукой открывая пассажирскую дверь. В процессе Дюма теряет парик, но без проблем приземляется в слегка подсвеченный салон. Милки поднимает руки в жесте капитуляции — мол, я сам, сам, и падает в машину следом. Глицин неторопливо подбирает волосы Ариэль, закидывает парням в салон и закрывает дверь. Пока Юнги обходит машину, чтобы сесть на переднее сиденье, эти двое на заднем все никак не могут успокоиться, швыряя в лицо друг друга многострадальный парик.       Пока я слежу за всем этим, почти пропускаю момент, когда Чанди тактичным скромным «можно тебя на секунду?» тихонько зовет Тэхёна в сторону.       Зная, что к чему, Нана сразу же переводит взгляд на мое лицо, и на нем, по всей видимости, проступает такая блядская палитра эмоций, что фея-пикси сразу же начинает давать мне какие-то невербальные знаки бровями, и, если я правильно понимаю, переводятся они как «сделай лицо попроще, дебил, ты сейчас хуже зубастого Хагги Вагги из Poppy Playtime!».       Определенно хуже, думаю я! Определенно, блять, хуже! У меня начинает гореть в груди, и это никакие, сука, не метафоры! Какая же эта паршивая хрень, Господи! Кто придумал чертову ревность? Кому было насколько, блять, скучно просто любить без нервотрепки, что ему пришло в голову создать вот это мучительное ощущение, из-за которого кажется, что прямо сейчас я, сука, вытошню собственные поломанные ребра?!       — Чанди, давай с нами! — Голос Рэя оглушает меня ледяной водой из душа, после которой даже очень пьяное сознание обречено против воли трезветь. — Завезем тебя с Ютой, а последним меня!       Я понимаю, что приехало два других такси. Понимаю, что, стоя спиной, Чанди кивает, отводит руки за спину, сжимая смартфон в ладонях, и, когда она поворачивается к нам и пролетает мимо к машине, я замечаю, что все ее лицо розово-красное, будто классические бутоны шток-розы дяди Суна, которые я высаживал неделю назад.       Пока я пытаюсь прийти в себя, меня за руку хватает Нана и тащит к последней оставшейся машине. На правах королевы дня и ночи она распоряжается так, чтобы Тэхён сел у правого окна, Минджэ — у левого, сама фея — по центру между ними, а я — на единственное свободное рядом с водителем.       Полдороги на заднем трещит только Нана, периодически гремя своими новыми часами, а я смотрю в окно на предрассветные улицы, ловлю розово-оранжевый восход из-под обрывающихся зданий вдоль дороги и не могу унять этот свербящий зуд в груди и чуть выше у самого горла.              — Скажи, тебе нравится, как выглядит Чонгук?       Суть вопроса проезжается по ушам вместе со свистом автомобиля, промчавшегося по встречке с ослепительно ярким дальним светом.       — Что? — Тэхён спрашивает очень тихо и будто бы растерянно.       — Ну, прическа его нравится? — Нана звучит как чертов Шерлок Холмс, в гробу видавший всех нас — несмышленных и медленно соображающих.       — Нравится.       Ответ Тэхёна осторожный. Я борюсь с желанием фыркнуть, проглатывая подкатываемую горечь.       — Реально? Классная?       — Классная.       Излишне агрессивно разминаю шею, катая язык во рту и всеми силами запрещая себе начинать дергать ногой и тарабанить пальцами по бедру.       — Моя работа. — Самодовольство у именинницы забивается во все щели, покрывая собой шелест шин и негромко вещающую радиостанцию.       — Да, я в курсе.       — Приходи в салон завтра в четыре, я тебе тоже что-нибудь намучу.       Я почти слышу, как тяжело вздыхает Минджэ где-то у меня за спиной.       Тэхён молчит несколько долгих секунд, прежде чем мягко прощупать:       — А может не надо?       — А может, — фея-пикси явно подрывается на месте, неприятно скрипя на кожаном сиденье, — ну его — отказываться, когда предлагают такие мастера своего дела?       — Технически…       Мы с водителем одновременно чуть вздрагиваем, когда по салону разбрызгивается слишком громкий вопль кривых неудачных нот:       — I'm covering my ears like a kid! — Я оборачиваюсь, чтобы увидеть, как Нана демонстративно закрывает уши ладонями и горланит, мотая головой: — When your words mean nothin', I go, «La, la, la»!       Поймав мягкий обреченный взгляд Минджэ за креслом водителя, только смиренно вздыхаю. Корпус против воли изворачивается, чтобы найти глазами Тэхёна. В сумеречно-розовой темноте салона уличные огни скачут по скрытому в тени лицу, соскальзывая плавным каскадом от левого виска к правому уголку губ. Он упирается локтем в стекло и держит кулак у рта. Мы встречаемся взглядами. Медовый блеск в пухе ресниц убивает трогательной глубиной, пуская трепет вниз по моей спине. Я думаю о том, что отдал бы всё на свете за возможность протянуть к нему руку и почувствовать, как он тепло и уверенно переплетает наши пальцы.       — Мини, включи мне эту песню, хочу переслушать!       Зрительный контакт разрывается с искрящимся шипением провода, лопнувшего под напряжением.       Остаток пути мы едем под включенную Минджэ музыку, крутящуюся на повторе.       Нана подпевает, прыгая на месте, а, когда бедный водитель высаживает нас у ворот дома, она скачет на одной ноге, снимая сползающую босоножку, и тычет ею в Тэхёна:       — Завтра в 16:00! — Минджэ подхватывает ее на руки, осторожно пронося через калитку. Нана выглядывает из-за его плеча, размахивая босоножкой и глядя на каждого из нас по очереди: — Спокойной ночи и вам не хворать!       Такси озаряет фарами зеленый забор и почтовый ящик, а после погружает подъездную дорожку в мягкие тени.       Мне все еще паршиво.       Я смотрю в точку между лопатками Тэхёна, пока мы проходим через двор, поднимаемся на веранду и заходим в дом.       Дюма ожидаемо не нашел сил дойти до своей комнаты и сейчас валяется на диване, уткнувшись лицом в декоративную подушку. Он все еще в этом дебильном парике и, судя по всему, забыл нормально застегнуть брюки после сортира, потому что те сползли и открывают на всеобщее обозрение верхнюю часть его неугомонной задницы.       Будь у меня иное настроение, закатил бы глаза, но сейчас могу только тормознуть у лестницы, чтобы дать Тэхёну возможность подняться наверх без меня.       На кухне не горит свет. Рэй либо еще не приехал, либо уже у себя и завалился спать.       Я забредаю призраком и падаю на табуретку у стола, сразу же вплетая пальцы в волосы и больно впиваясь локтями в столешницу. Здесь как будто все еще пахнет черничными кексами. По навесным шкафам изо окна тянется оранжево-розовая лента раннего солнца.       Я пытаюсь припомнить те мантры, что повторял себе несколько часов назад, сидя почти точно так же в туалетной кабинке.       Вспоминаю дословно.       Повторяю.       И еще четыре раза после.       Нога под столом монотонно подпрыгивает, разнося по тишине глухое бесполезное постукивание. Волосы слегка влажные под пальцами, я пытаюсь медленно массировать голову, всматриваясь в бледно-лиловые разводы рассвета на столешнице.       Мне кажется, что так просто не может дальше продолжаться.       В голове вспышками сменяются кадры. Тэхён смотрит на меня с дивана через пространство танцпола. Вплетается в меня взглядом среди черных плит и керамических раковин. Замечает мое внимание, поддерживая руками колени повисшей на его спине коалы. Зажигает сигарету, на секунды окунаясь в оранжевый ореол пламени зажигалки. Смотрит поверх прижатого к губам кулака рядом с фальшиво голосящей именинницей.       Если бы только можно было бы прикоснуться и переплести с ним пальцы.       Если бы только было дозволено потереться носом о его щеку.       Черт.       Я жмурюсь и с силой тру лицо, так и замирая с ладонями, прячущими лицо. От них пахнет приторной отдушкой косметического глиттера.       Что я ему тогда сказал? «Хочу дружить»? Ха. Горькая усмешка получается мокрой из-за скопившейся во рту слюны.       Я сглатываю, вдыхаю, выдыхаю.       Да. Так не может продолжаться дальше.       Я должен быть с ним честным. Мне нужно хотя бы дать понять. Озвучить, в конце концов.       Мне нравится здесь. Я хотел бы остаться столько, сколько могу. Но если ты будешь вести себя так, как ведешь, мне придется искать себе другое место.       Ах ну да.       Очнись, пожалуйста.       Чертова подпрыгивающая нога начинает меня нервировать.       Я начинаю сопеть и паниковать. Накаты собираются со дна живота и волнами доносят нервную щекотку к горлу. Так несколько раз. Всё ужасно просто: мне нужно внести себя в уравнение, дернуть его за штанину, показать, чего я хочу, но что я должен буду предпринять, если это заставит его тут же сбежать, разрывая меня на части?       — Чонгук?       Я вздрагиваю, убирая руки.       Тэхён стоит с другой стороны стола, возвышаясь над всем этим житейским фарсом.       Лилово-розовые оттенки из окон тянут к нему руки, обрисовывая силуэт кистью моей глубокой одержимости.       Я смотрю на него снизу вверх, разбирая на атомы и соединяя созвездиями.       В груди всё сжимается от сладкой пронизывающей боли.       Мне приходит в голову, что я никогда бы не поверил в детстве, что на этой треклятой планете может существовать такая блядски запредельная сердечная привязанность.       — Тебе нехорошо?       Понятия не имею, насколько разбитым выгляжу, раз он делает еще один шаг, касаясь спинки стула животом и шаря взволнованным взглядом по моему лицу. Его голос звучит пронзительно, красясь яркими красками беспокойства.       Я думаю: ты себе представить не можешь, насколько.       — Немного. — Ложь слетает мятой и сиплой.       Мне хватает наглости откашляться.       — Что именно? — Тэхён хватается ладонью за спинку стула. — Как если отравился или заболеваешь?       Как если не могу быть уверен, что у меня в скором времени не разобьется сердце.       — Наверное, просто укачало в машине. — Я опускаю переплетающиеся пальцы ладоней на стол. Они переливаются блёстками и кажутся чужими. — Все нормально. Не беспокойся.       Он рассматривает меня с пытливой настойчивостью, несколько раз задерживаясь взглядом на щеках, максимально вымазанных глиттером.       С его лица такие же отпечатки пропали — линия роста волос заметно увлажнена после умывания. Тэхён уже переоделся: серые свободные брюки на резинке, широкий разворот белой хлопковой футболки.       — Налить тебе воды?       Мне достает эгоизма продолжать идти на поводу упавшего мне на голову сценария.       Поэтому я киваю. Пользуюсь нащупанной возможностью урвать себе его внимание.       Он исчезает за моей спиной, с минимальным шумом добывая предложенное. Когда Тэхён ставит передо мной кружку, меня обдает нежной смесью его тепла и мятной зубной пасты.       Я обхватываю посуду переливающимися пальцами, и что-то странно корябается внутри, когда понимаю, что сжимаю в ладонях свою личную кружку. Белую и простую, с подсолнухом в солнечных очках и дымящейся папиросой, зажатой в импровизированном подобие рта. В этот момент Тэхён обходит стол, и на меня иррационально и нахраписто накатывает заочное чувство потери, я стискиваю зубы и упрямо не поднимаю головы, ожидая, когда шаги прошаркают и утихнут, оставив меня задыхаться от безнадежного тупого отчаяния.       А потом раздирающий шторм пронзает грудину зенитным импульсом, в следующий же миг сменяясь теплым, почти обжигающим штилем.       Это Тэхён бесшумно отодвигает противоположный стул и опускается напротив. Я вскидываю взгляд и, наверное, слишком жадно отслеживаю движение его пальцев, машинально убирающих чернильную прядь за ухо.       Мне приходится напомнить себе дышать. Ладонь, которой я подношу к губам кружку, кажется слепленной из ваты. Вода на вкус как свежесть горных вершин и надежда вовремя найденной таблетки.       Я делаю маленькие глотки, наблюдая, как Тэхён упирается грудью в край стола и тянется рукой к аквариуму, отбрасывающему причудливое свечение на столешницу. Дюна, Карл и Перси лениво виляют шифоновыми хвостами, заставляя разбросанные вокруг блики подрагивать и рябить.       Тэхён легонько вращает стеклянный купол, а потом просто опускает ладонь рядом, молча рассматривая встревоженных рыб. Пряди все равно выбиваются, струясь по его вискам. Мне слышно, как размеренно он дышит, фоновое гудение электрических приборов сдвигается расходным материалом, оставляя мне возможность изучать вздымающуюся грудь и мерно смещающийся уровень плеч.       Тэхён выглядит грустным, но спокойным. Мерцающий блеск зрачков концентрируется на движении рыбок, повторяя их незамысловатую траекторию, и в этом акте душераздирающей простоты он кажется мне намного моложе, уязвимее и беззащитнее.       Я зачем-то думаю о том, как он был совсем один наедине с двумя ожесточенными ублюдками, считавшими, что могут делать с ним что угодно. Зачем-то вспыхиваю образами того злосчастного дня, вспоминая его кричащий болезненный взгляд поверх диванной обивки, и красные истертые губы, и хруст стекла под моими подошвами. Яд жестких слов, слетающих с его губ, обманчиво небрежные пальцы, вращающие в руках оружие. Крик пережитого ужаса, запертый во вздымающейся груди, испуганно прячась за маской вульгарного цинизма.       Я опускаю кружку со слишком резким грохотом дна о столешницу.       Сжимаю кулаки, сглатывая всю подкатывающую к горлу злость.       Тэхён вскидывает голову, легко выхватывает глазами топорные диалекты языка моего тела, делая свои выводы:       — Еще тошнит?       — Как тебе Чанди?       Осознание сказанного приходит запоздало.       Мне даже непонятно по-настоящему, что мной движет: потребность себя добить, добавив к чувству вины равного ему зверя, или невзвешенное желание отвлечь себя настолько мазохистским образом.              — Что?       Тэхён хмурит брови.       Я больше не дергаю ногой, собираясь тучей суровой однозначности:       — Ты слышал.       Меня рассматривают новым взглядом. Настороженным. Выжидательным.       Тэхён медленно выпрямляется, мягко скользя ладонью по столешнице, пока не раскидывает локти, сплетая пальцы в замок.       — Хочешь знать, как мне Чанди?       Это вопрос-подсечка. Вопрос-предупреждение. «Передумай», «смени тактику», «подумай дважды».       Я думал сотню, поэтому:       — Да. Я так и спросил.       Грудная клетка все так же вздымается, плечи смещаются, пока на меня смотрят с холодной беззаботностью:       — Скромная, красивая, смешливая.       Я вдыхаю, стараясь хоть как-то тушить вспыхнувший внутри огонь:       — Что-то еще?       — Ты хочешь что-то конкретное услышать?       Я чувствую, как у меня сводит скулы.       — Она дала тебе свой номер?       Тэхён на мгновение теряется в реакциях, искажаясь непонятной мне рябью эмоций. Я не успеваю интерпретировать, натыкаясь на быструю смену из ледяного тона и остроты надменного взгляда:       — Ты хочешь, чтобы я дал его тебе?       Что, блять?       Я не зацикливаюсь, выводя данные с кислой сокрушительной усмешкой:       — Значит, дала. А ты взял.       — Она тебе понравилась?       Тэхён гнет свою линию, искривляя мою. Мне непонятно, во что он играет, поэтому я поддаюсь буре внутри себя, копируя его позу, и иронично выплевываю:       — Если скажу да, что будешь делать? Уступишь мне ее, как в старые добрые времена?       Его черты лица заостряются. Я могу проследить, как дергаются крылья носа и напрягается шея. Воспоминания, наверняка, саднят ему горло неприятными язвами воспалений.       — Для начала скажи, а там посмотрим.       По крайней мере именно так звучит его голос, когда он это произносит.       Я мог бы издеваться над собой и дальше.       Но внутри, по ощущениям, дым сотни выжженных гектаров уже забили все легкие, невыносимо сдавливая грудь.       — Нет, она мне не понравилась.       Он чуть щурится, копируя тон:       — Нет, я не взял ее номер телефона.       Шумный выдох через рот получается бесконтрольно:       — Почему?       Какое паршивое блеяние, черт возьми.       Я все никак не могу нормально вдохнуть обратно.       Тэхён плавно отталкивается от стола и припадает спиной к спинке стула, опуская сплетенные пальцы на живот. Его глаза становятся почти брезгливо снисходительными:       — Потому что хорошо петь, красиво выглядеть и уметь поддержать разговор — список, недостаточный для того, чтобы я потерял голову, Чонгук.       Мне нестерпимо хочется зарычать.       — А что нужно, чтобы потерял?       Он вздыхает:       — Еще парочка таких глупых надоедливых вопросов вполне могут свести меня с ума.       — Это не одно и то же.       — Допрос закончен?       Нет.       — Значит, она тебе нисколько не понравилась?       Тэхён вздергивает подбородок:       — А тебе?       А я однолюб.       Но если так и скажу, он закончит разговор, уйдет и весь этот миг закончится.       Поэтому приходится выбрать другую формулировку:       — Я не влюбчивый.       — Аналогично.       И что это, блять, значит?       — Это всё еще не ответ, Тэхён.       — Поверь мне, это он, Чонгук.       Да неужели.       Так хочется спросить про всяких ебучих Бонсу и чертовых дарителей подвесок с вычурными именами, но я прикусываю язык и цепляюсь за другое, позволяя себе немного болезненного облегчения:       — Ты стал называть меня по имени.       Тэхён медлит, опуская быстрый взгляд к неспящим рыбкам. Облизывает губы, прежде чем пронзительно влететь глазами обратно в мои:       — Тебе больше нравится Ментос?       — Мне нравится как угодно, если только это не попытка искусственно от меня дистанцироваться.       Я говорю очень честно, опадаю плечами и потом… вдруг чувствую даже кожей, как всё почему-то меняется.       Сходит невидимой волной, смывая тонны настроенных барьеров и ломая изгородь обороны. Я не сразу понимаю, что дело оказывается не во мне.       Сначала по лицу напротив краткой вспышкой проходит нечто, отдаленно напоминающее смирение или отчаяние. А потом мне остается только ловить чужие движения, отслеживать, как Тэхён выдыхает в прислоненные к лицу ладони, сдавливая мышцы так же, как я некоторое время назад.       Так же, как я, следом он вплетает пальцы в волосы, и, когда опускает их безвольно стекать на колени, пряди застывают взлохмаченной массой, напоминая внезапно выросшие рога.       — Извини меня за мое поведение.       Это он произносит на выдохе.       И сразу же уводит взгляд в сторону, опуская подбородок и поджимая губы — едва заметно, кратким движением, так, будто недоволен, будто хотел сказать не это, или не так, или вообще велел себе не открывать рта.       У меня сводит живот в токсичном предчувствии предполагаемых опасностей.       Я до конца и не ведал, до какой степени меня пугают слова извинений из его уст. Годы бестолкового упрямства приучили меня приравнивать их к потенциальному «а теперь прощай».       — И я не только про сегодня. Вообще. Прости меня. — Возвращая взгляд обратно, Тэхён налетает потоком сильного категоричного ветра, закладывая мне уши безжалостной дробью: — Я не должен был так себя вести. Я думал, что повзрослел, но, очевидно, ошибся. Ты ни в чем передо мной не виноват, Чонгук. Вообще. Слышишь? — Он глядит неотрывно, словно… проверяет мою реакцию, ожидая чего-то, выискивая, опасаясь, и у меня выходит только приоткрыть свой бестолковый рот, чтобы почти сразу же его захлопнуть, замечая, что он еще не закончил. — И я не должен срываться на тебе. С самого начала не должен был. — Он мотает головой, подчеркивая телом, выделяя буквы. — Прости, что мне потребовалось время, чтобы понять, что я перегибаю.       Ощущение наступившей тишины давит мне прямо на грудь упавшей бетонной плитой. На мгновение всё вокруг кажется враждебным и полным опасностей. Несколько секунд мне даже кажется, что слишком громкое тиканье часов может спугнуть что-то хрупкое и вернуть нас обоих на три года назад в день, когда я совершил свою роковую ошибку.       Пока я трясусь от страха, внутри меня теплеет и сжимаются раскалённые металлические спирали.       Я не уверен, что дело в извинениях как таковых. Скорее всего, со мной творит нечто подобное простой факт его озвученного участия.       Я понимал, что он не со зла. Мне известно, что у него есть причины, что ему нелегко, и что он просто не справляется, что вполне нормально: все мы люди, вечно плутающие в джунглях собственного восприятия. Я никогда всерьез и не воспринимал его зубоскальство, а сейчас просто… просто могу оттенить страх и найти успокоение в том, что он смог, наконец, открыто и вслух дать мне знать, что все это время я не зря так безосновательно и слепо позволял ему шипеть и кусаться.       — Всё хорошо. — Я смотрю в ответ со всей переполняющей меня мягкостью. — Ты же знаешь, что я не обижаюсь.       — Что все равно не дает мне право вести себя как мудак.       — Предположим. — Расцепляю руки, накрывая кулак ладонью. — Но и я не образец безупречности.       — Предположим.       У него такие усталые глаза.       Он мало и плохо спит.       Между нами чертов стол, аквариум и неразрешенное прошлое, а мне думается: если бы сейчас он протянул руку к моей и коснулся пальцев, я бы взорвался сверхновой.       — Я не поблагодарил тебя. — Он заговаривает тише. Облизывает губы. — За то, что ты оказался там. Спасибо, Чонгук. Если бы не ты, я бы… — Тэхён переводит взгляд мне за спину, перескакивает глазами по предметам позади хаотичным рядом, пока не застывает где-то в районе часов над дверью, — был бы уже не я. Совсем.       В лилово-розовом зареве его волосы меняют цвет.       Он насыщенный и глубокий.       Не такой смазанный и серый, каким казался на фоне кофейной диванной обивки в квартире с коралловыми шторами.       — Прости, что я не появился раньше.       Он молниеносно прибивает меня к месту силой колючего взгляда:       — Не надо глупых извинений. Тебе — не за что.       — Есть за что. — Теперь моя очередь быть категоричным. — Я должен был меньше думать и больше делать. И… — я сглатываю, собираясь с духом, — еще та ночь. Когда мы везли твоего… знакомого в отель. За нее тоже прости. За мое поведение и слова.       Тэхён хмурит брови, искажаясь смятением. Словно даже не понимает, о чем я.       Но потом это мгновение сходит. Он мотает головой, очевидно, готовый спорить, так что я съезжаю на табурете ближе и упираюсь грудью в край столешницы:       — Я серьезно. То, что я говорил про твоего отца, про заголовки газет и насилие. — Против воли морщусь, в очередной раз вспоминая свою глупость. — Я переживал и злился, поэтому не следил за языком. Это было отвратительно, я не д…       — Всё хорошо. — Тэхён медленно кивает, взгляд на мгновение получается исподлобья. — Оставь это. — Видимо, на моем лице написано три тома неуверенности, раз он добавляет особенно тихо и мягко: — Правда, оставь.       Я киваю.       Получается точно так же, как у него — медленно-медленно, будто мы считаем друг друга очень пугливыми ланями, каждый опасаясь любой хрупкой ветки под ногами друг друга.       — Тебе лучше?       — Намного.       И это правда.       — Тогда идем спать.       Звучит ужасно мягко.       Будто нам в одну постель. В один сон. В одну жизнь.       Он смещает руки, ведет корпус вперед — готовится подняться, у меня из-за этого начинает сжиматься горло и пульсировать в животе, я даже не контролирую свистящий вдох и дергающий за штанину выдох:       — Тэхён.       Он замирает.       У меня учащается пульс.       — Я правда не читал письма.       Самые красивые глаза не обжигают и не огрызаются.       — Я знаю. — Его плечи заметно расслабляются будто в бессилии, когда он снова припадет к спинке стула. Я смотрю неотрывно, пьяно, с упорством, пока Тэхён изучает мое лицо, собирая с него все мои внутренние вопли. Может быть, именно поэтому и сжаливается: — Я не ответил на твой вопрос тогда. Ответ: нет. Я не хочу, чтобы ты его читал.       — Так и не скажешь, почему?       — Я уже говорил.       Мне не надо припоминать.       Все его слова лежат, вибрируя, на самой видной полке внутри моей головы.       Поэтому:       — Нет, тогда ты сказал, что бесишь самого себя из-за того, что наивно полагал, что письмо может на что-то повлиять. Ты не говорил, почему не хочешь, чтобы я его прочел.       На меня смотрят целую минуту, медленно возвращая взгляду и лицу прежнюю оборону. Отслеживая вырастающую броню, с горечью думаю, что ничего больше не услышу.       Но потом Тэхён произносит:       — Потому что я не готов. — Его тон слегка небрежный.       — К чему?       Медлительность не пугает. Она подготавливает:       — К чему-то, кроме ненависти.       И это звучит как черная безысходность, с которой насильно соскребли все краски, маскируя под холодную отрешенность. Тэхён прямо передо мной. Его доспехи матовые и потертые, изношенность оставляет бреши: едва заметная дрожь ресниц, дергающиеся уголки губ, рваная сеть дыхания.       Я три года смотрел украдкой, а нужно было бессовестно в упор, подсвечивая все трещины фасада тем неумолимым прожектором обожания, которым я привык выделять его из толпы еще с детства.       Тогда бы я понял гораздо раньше, что нужно было дать ему знать с самого, блять, начала:              — Я никогда тебя не ненавидел, Тэхён. — И опускаю руки на столешницу тыльной стороной вверх в бессознательной потребности выглядеть совершенно и полностью раскрытым. — Несмотря на то, что сказал тогда. Ты знаешь когда. — У него расширяются глаза, импульсивно дергаются губы, по всем обострившимся чертам скользит тень мрачной выдержки. Я велю себе не сбавлять оборотов. — В первые месяцы казалось, что ненавижу, а потом отец умер, и у меня был странный период пустого равнодушия ко всему. Как будто отключили что-то внутри. — Его зрачки впиваются в меня острыми зубьями альпинистских кошек. — Я тогда начал заниматься цветами в саду бабушкиного соседа. Он сказал сажать лилии и маки, потому что они связаны со смертью и могут забрать боль. Я не поверил, но все равно стал сажать, потому что нужно было чем-то себя занять.       — Твой отец умер в январе. — Голос Тэхёна похож на хлипкую паутину. — Что ты мог тогда сажать в саду?       Столь точная память о конкретном месяце сдавливает мне горло.       Осознание неосмотрительно выпавших данных отражается на лице напротив краткой вспышкой растерянности, в следующую же секунду смываясь плотным сжатием губ.       Но я уже поймал.       — Дядя Сун сказал сажать, а мне было настолько похер, что я беспрекословно сажал. Ничего, естественно, не прижилось, но на то и был расчет. Весной он принес мне купленные луковицы снова и тоже велел посадить. Эти до сих пор цветут каждый год. Он у меня спросил потом, какие выводы я из этого сделал. Ему хотелось показать, что времена, как и сезоны для семян, бывают разными. И порой нужно лишь подождать их смены. — Я небрежно пожимаю плечами, позволяя себе тень легкомысленной улыбки: — Не то чтобы меня прям осенило, но он дал мне время прийти к этому самостоятельно. Не всегда пожинаешь то, что сеешь. Иногда оно не укореняется и не прорастает, даже если почва классная, и семена что надо, и время года идеальное.       Тэхён сглатывает, я безвольно прослеживаю движение его адамова яблока.       — Не понимаю, — получается хрипло, он откашливается, не сводя с меня пронзительных глаз, — к чему ты ведешь.       Где-то наверху приглушенно хлопает дверь. Судя по звуку, ванной комнаты.       — Всё ты понимаешь. — Убежденность ложится мягким звучанием на мои протянутые руки. — Всё было для ненависти: причина, почва, семена, время года. А не прижилось. Не могу я тебя ненавидеть.       Слова расщелкиваются наручниками.       Тэхён ныряет глазами в замкнутое пространство аквариума.       Его руки под столом двигаются, смещаются, шелестят по одежде, смыкаются вокруг живота веревками, заключая хозяина в бессознательное объятие, — я замечаю, как пальцы сжимают футболку на боках, натягивая ткань на груди.       Когда он, наконец, решает дать комментарий, тот больше направлен заключенным в плен рыбкам, чем мне:       — Очень глупо с твоей стороны.       — Тэхён.       — Всё нормально. — Он поднимает взгляд кратким прыжком, тут же возвращаясь обратно к стеклянным стенкам. — Ты всегда был лучше меня.       — Я никогда с тобой не соревновался.       Он кивает. Больше самому себе:       — Тебе и не нужно.       Молчание растягивается, прерываясь вновь хлопнувшей наверху дверью.       Я выпрямляюсь, обхватываю пальцами кружку и смачиваю горло.       Один глоток.       Второй.       Третий.       Тэхён больше ничего не говорит.       Не пытается парировать или переиначивать.       Не напоминает об очевидном. О том, что, даже если во мне ненависть к нему не прижилась, его к себе, напротив, все эти годы цвела пышными токсичными цветами.       Я не задаю других вопросов, потому что ответы на них для меня очевиднее распускающегося утра и сменяющихся электронных цифр на панели микроволновой печи.       Ответы на них прослеживаются в обессиленно опавших плечах человека напротив. В том, каким обезоруженным он вдруг становится, продолжая обнимать себя собственными руками, вжимаясь в спинку стула.       Он переводит взгляд в сторону, к окну, являя мне профиль, запорошенный черными прядями, снова выпавшими из-за уха.       Это почему-то выглядит, как полное отсутствие сопротивления. Как звенящее безмолвием согласие со всем, что я мог бы о нем сейчас подумать.       Мимолетная совершенная нагота.       Как новый образ в моем альбоме, состоящем лишь из его фотографий.       Мне не надо его открывать, чтобы помнить каждый сектор с того момента, как я подрос достаточно, чтобы научиться его заполнять.              Первые листы начинаются с гордого, иногда заносчивого ребенка с привычкой язвить и ухмыляться лишь одним уголком губ.       Этот ребенок спас меня, закрыв собой от разъяренного пса.       Следующие страницы посвящены подростку — остроумному, игривому, беспредельно сметливому и осознающему свою авторитетность.       Этот подросток не испугался своей горячо-нежной влюбленности и научил меня быть любимым.       Чуть дальше — сектор второго этапа нашей общей юности. Эти снимки забрызганы дерзостью, на них мой вечный кумир сплошь и рядом самонадеянный, упрямый и мятежный.       Мы варились в чужом котле контроля так долго, что никому из нас не могло прийти в голову, будто один телевизионный выпуск про скулшутинг будет способен спровоцировать весь тот ряд изменений, к которым нам впоследствии удалось найти в себе склонность.       Это был тот случай, когда в ком-то другом подобное оставило бы, может, лишь пару ахов и охов, других — снабдило бы страхом, третьих — нездоровым вдохновением подражателей, но для двух мальчишек, существующих по чужим правилам, это стало тем самым буйным импульсом, ускоряющим реакцию катализатором, поражающим сознание обстоятельством, которое является ниоткуда, давит под собой многолетние авторитеты и ослепляет прямо с порога, навсегда оставаясь в сознании выжженными узорами извлеченных уроков.       Ты когда-нибудь задумывался о том, как много мы уже просрали? В понимании того, что по-настоящему важно? Щас, погоди, дай воды… это что? Газированная? Да пофиг…. Тебе… да не поперхнусь, всё нормуль! Послушай! Тебе приходило в голову хоть раз, что однажды, придя в школу, мы можем оттуда не вернуться? Допустим, схлопотать по шальной пуле и на этом подвести итог?       Мои слова звучат в ушах, будто я в сердцах скандировал их только вчера.       Что тогда из себя будет представлять наша короткая жизнь? Одну только сумасшедшую бесконечную учебу? Эту трясучку над какими-то гребанными баллами на листочке? Желание получить одобрение предков?       Двадцать пятого декабря две тысячи четырнадцатого года я закончил смотреть телевизор, после набрал Тэхёну и уже через двадцать минут сидел в его комнате, брызгая слюной.       Ты не считаешь, что мы сгорим со стыда перед своими собственными душами за то, что шестнадцать чертовых лет жизни, которые успели прожить перед смертью, только и делали, что угождали другим из страха быть наказанными? Как ты думаешь, будет иметь значение эта чертова контрольная по корейскому? Гребанный тест по английскому, который ты сдал на средний балл?       Тэхён никогда не отмахивался от новых интересов, с которыми я слишком часто залетал в его комнату, никогда не кривил лицо и не строил подозрительных гримас. Он умел слушать, принимать и вовлекаться в процесс с легковесной готовностью разделить со мной что угодно.       Если завтра кому-то в нашей школе придет в голову притащиться с парой автоматов и выпустить все обоймы, что тогда будет иметь значение, Тэхён? Что будет по-настоящему важно?       Что угодно впоследствии принесло мне кучу проблем и стоило слишком многого, но, прежде чем это произошло, в нас случилось то, что обычно именуют открывшимся вторым дыханием. Мы чувствовали себя так, будто кто-то пробудил нас двоих от Матрицы. Отлепил трубки и раскрыл главное заблуждение, согласно которому все задачи и все цели, существовавшие в наших умах, оказались внедрены туда другими. Были загружены, как удобные программы, более продвинутыми пользователями, прожившими на планете чуть дольше нашего.       Проще сказать: мы словно бы столкнулись лоб в лоб с озарением, найдя в конкретных происшествиях личное сообщение и руководство к действию. Не такое, конечно, каким объяснял убийство Леннона Чепмен, но, тем не менее, чуть позже назначенный психолог с очень назидательным видом тоже распишет его как «очевидно разрушительное», с чем восемнадцатилетний я — очевидно — так и не согласится.       Потому что единственная деструктивность, которая была мной освоена в то время, определялась таковой исключительно моими родителями, и не потому что я вдруг стал непослушным, а оттого что просто сделался неудобным, что, в их системе координат, сразу же приравнялось к ментальной ненормальности. Когда я говорю «сделался неудобным», то имею в виду сделался задающим вопросы. Осознавшим, что порой можно что-то не сделать идеально. Сообразившим, что иногда это так же важно, как и позволить себе пропустить один день учебы. Первое может дать шанс понять, что ты больше, чем сумма твоих достижений. А второе… Как оказалось, второе иногда может даже спасти тебе жизнь. И не только в прямом смысле.       Но каким ограниченным родителям понравится, когда взгляды и поведение детей начинает выбиваться из плана? Когда их прежнее «сделай» парируется резонным «зачем?», а на «ты должен быть лучше» прилетает бунтарское «не хочу»?       Моему отцу не понравилось точно. А уж про господина Кима нечего и говорить.       Мы с Тэхёном прошли через уйму сражений, чтобы сбросить ебучие оковы синдрома перфекциониста, и удалось нам это в разных пропорциях.       Тэхён освоил выход из Матрицы с бо́льшим размахом. Если раньше наказанный он послушно отсиживался в комнате, вынашивая вину и усиленно пытаясь вбить себе что-нибудь в голову, с того времени ему ничего не стоило сбежать, собрав подошвами черепицу, и, спрыгнув с крыши, удрать из дома ко мне.       Я же действовал постепенно, по бунту за раз, прощупывая почву и готовя пояснительные речи, Тэхён, напротив, шёл ва-банк — разрывал все цепи разом, не выжидая и не ища компромиссов. Ему всегда было тяжелее, и ответственности он нёс больше, и задачи ему ставили выше, и, когда в нем нашлись силы сопротивляться, он не жалел их нисколько. Ему не нравились боевые искусства, не нравились дополнительные курсы игры на фортепиано, на которых настояла мать, не нравился конный спорт, навязанный отцом по примеру старшего сына, не нравилось до скрежета зубов — так непримиримо, что иногда он тратил целый час на то, чтобы гневно высказаться на этот счёт, когда мы оставались вдвоём и могли доверить друг другу все хранимые от других секреты.       Тэхён всегда обожал лишь плавание и французский, так что, когда пришла новая эра — эра истинной важности каждого дня — он отрезал всё прочее, отказался от лишнего и ненавистного, и стоило это тяжёлых сражений и неописуемых конфликтов с родителями, которым его фривольность страшно не понравилась.       Это я был и остаюсь по природе азартным, упрямым и неугомонным, в нем же всё это было взращено искусственно через насильственное внедрение кодовыми фразами вроде «не подведи», «ты должен» и «сдаются только трусливые неудачники».       Это я так и остался с не до конца сожженными ростками стремления доводить всё до совершенства и показывать лучший результат, а он разрешил себе быть свободным от чужой оценки и обвинений в слабости.       Если бы тогда кто-нибудь дал ему заполнить анкету, думаю, в графе «что вы цените в себе больше всего», он написал бы «свободу воли».       Так мне, по крайней мере, казалось в те годы. Казалось, что он бесстрашный. Что ничто не способно его спугнуть и в один миг отвернуть от венца полного личного суверенитета.       Именно этот мятежный ангел предложил нам тогда сделать парные татуировки и сидел со мной в салоне рядом, как и я убежденный, что «It doesn’t matter anymore» — наш специфический способ показать, что мы, наконец, узнали правду: в жизни есть вещи фундаментальнее списка успеваемости и вечного стремления быть лучше других.       Запечатлеть на себе слова маленького человека, разрушившего множество судеб, — странный выбор телесной эмблемы, но это я осознаю теперь, а тогда нам было шестнадцать, мы были молоды, нам хотелось раскричаться от того, как много мы поняли и осознали, и желательно сделать это максимально возмутительно и непристойно.       Следом в моем альбоме начинается заключительный отсек нашей общей юности.       Снимки кривые, рваные и исцарапанные моими ногтями.       На них человек, который был дороже мне всего чертового мира, позирует охладелым чужаком. Бесчестным, непричастным ссыклом.       Этот трусливый кумир предал меня, отвернувшись. Когда наша гомосексуальная связь стала известна родителям, мой сияющий ориентир сделал меня козлом отпущения, обвинив в том, что это я склонил его к ней. Он оставил меня один на один со взрослыми. Они нашли у меня под кроватью распечатки всех известных в мире случаев скулшутинга с обведенными именами погибших и не стали ничего слушать. Мне было восемнадцать, когда отец счел меня носителем идей субкультурного течения колумбайн и потащил к психологу выявлять предпосылки деструктивного поведения.       Следующий сектор альбома делится на две части.       Первая — это молодой человек, мужественный и уязвимый в своей благородной смелости.       Именно таким он приехал ко мне на остров спустя годы разлуки, чтобы попросить прощения, получить злую пощечину от моей матери и безжалостные слова от нас обоих.       Вторая часть уже иная. В ней снимки его постороннего. Резкого, осторожного, колючего. Холодного и отталкивающего, закованного гремящими браслетами цинизма.       Этого человека таким сделал я, пресекая все его способы начать нормальный разговор и приучая считать, что мне он нужен только для быстрого грязного секса.       И, наконец, самый свежий отдел моего потрепанного годами альманаха.       Отдел, который верещит о том, что моя мама, скорее всего, права: я не обязан принимать его извинения, как и не обязан прощать.       Но мой неминуемый кумир сидит сейчас передо мной — распятый, неподдельный и исповедальный, как всегда, неукротимо выразительный, а я смотрю на него, дышу им и в сто тысячный раз убеждаюсь, что нет никакой разницы, из какого сектора альбома он сегодняшний. Всё перечисленное — и есть он. И я, сука, люблю его, люблю эту невыносимую сволочь в любом его грёбаном проявлении. Даже того гнусного его, однажды повернувшегося ко мне спиной. Люблю все равно как ненормальный. Вопреки всему и просто потому что это мой выбор. Моя свобода воли. То, что я считаю по-настоящему важным, хоть и найдутся те, что постарается доказать мне обратное.       Я люблю человека мятежного. Я люблю человека покорного. Я люблю человека трусливого. Я люблю человека смелого. Люблю человека, разбившего мне сердце. Человека, сумевшего каким-то образом его собрать. Человека, который никак не может себя простить. Человека, который себя ненавидит.       И если его ненависть не размером с мою любовь, тогда есть не менее одного шанса, что я смогу рано или поздно найти способ с ней справиться.       — Мне не нужно читать письмо, чтобы знать, что ты сожалеешь. — Это вырывается из меня ощущением свободы. Открытым небом после тысячи лет заточения. — Не нужно, чтобы понимать, какими паршивыми были твои годы наедине с этим пожирающим чувством вины. — Профиль Тэхёна кажется застывшим изваянием. Мне достаточно и участившихся взмахов ресниц. — Я был ослом, который заставлял себя все игнорировать и не давал тебе выговориться, так что это справедливо, что сейчас ты приучил себя держать оборону. Это уже и моя ответственность. То, что позволил тебе укорениться в этой ненависти к себе. Я найду, чем ее перебить. — Выдох выталкивает из меня что-то горячее и буйное. — Посмотри на меня, пожалуйста. — Он оборачивается медленно, волосы облепляют лентами скулы, оставляя глаза без прикрытия. Я напираю на стол грудью, тяну корпус ближе, вжимаясь пальцами в кружку. Истина нисходит полушепотом — плотным и хрустящим: — Я не отстану, понимаешь? Буду прыгать и скакать, пока ты снова не сможешь устоять. Пока, блять, не потеряешь голову. — Я пользуюсь его словами, удерживая взгляд. В его прикованном — треск горечи или вопль сострадания. — Сейчас я должен сказать: «если ты всё-таки пожелаешь окончательно всё оставить позади, я это приму». Но я не хочу этого говорить. Представь, что ты это услышал. Вообрази, будто я само благородство и способен побороть свой эгоизм. От тебя ничего не требуется. Только дай мне, пожалуйста, знак, когда у меня получится. А если, — гребанное «если» ощущается на языке, как гниль и пепел, — если нет, не вырывай себя с корнем. У меня. Когда ты уезжал тогда на две недели, я подумал, что это насовсем. Пока я так думал, я чуть не сошел с ума. Не делай так больше, пожалуйста. Всё, о чем я прошу.       Я вдыхаю шумно и резко, понимая, что задерживал дыхание.       Всё внутри дребезжит, и, наверное, если бы такое было возможно, я бы вытошнил сердце прямо на стол, чтобы было наглядно видно, на каких опасных оборотах оно во мне так истошно ревёт.       Тэхён вжимает в себя руки, натягивая ткань уже совсем беспощадно.       Обескураженность растекается пятном густого мазута от его лба к вмиг заострившемуся подбородку, оставляя мне чувство вязкого засасывания.       Он не моргает. Его глаза раскачиваются в районе моих бешеным танцем маятника, пока лицо застывает бледно-лиловой маской в утреннем зареве.       Его выражение напоминает мне те кадры в кинолентах, когда считающий себя непобедимым персонаж вдруг получает стрелу в сердце или острие меча в живот, и следующие несколько секунд перед смертью на его лице застывает эта ослепительная смесь шока, поражения и почти детского страха.       Мне следует переживать, но всё, что я чувствую в этот момент под давящим шпилем чужой враждебной оторопи, это облегчение.       Я не сказал «я люблю тебя». Не сказал «пожалуйста, будь моим, принадлежи мне, властвуй надо мной и служи лишь мне», не сказал «останься со мной навсегда и дай мне тебя любить». Я хотел бы, но эта прямота — все равно что удар топора, а мне нужно быть плавным, как чертова вода, мерно и постепенно точащая самый твердый из камней.       Я допиваю воду залпом, плохо ощущая пальцы руки.       Тэхён выглядит так, будто я влепил ему пощечину.       — Я спать. — И поднимаюсь, двигаюсь, отставляю кружку в раковину, мажу по нему взглядом: — Догоняй.       Потом отворачиваюсь и покидаю кухню.       Пока иду, ноги кажутся ватными и игрушечными.       Сердце по-прежнему шарахается от реальности, лупцуя тяжелыми кулаками где-то у меня в горле. Сквозь его шум плохо ловлю даже храп Дюмы и скрип лестницы под ногами.       В комнате на меня смотрят все мои цветы, и я не знаю, отчитывают они или подбадривают.       Я нахожу глазами телефон Тэхёна у матраса. Потом ключи от машины на столе. Следом сумку кросс-боди, висящую на ремешке на спинке стула.       Приходит в голову спрятать всё, что может ему понадобиться, если он прямо сейчас вынашивает идею максимально скоро сбежать отсюда, исчезнув за ближайшим поворотом.              Отметаю мысль, отнекиваюсь и выгоняю.       Смысла всё равно мало: если Тэхён захочет, он щелкнет пальцами — и трансгрессирует от меня просто по закону подлости вселенной.       Так что падаю на кровать, даже не раздеваясь, и просто решаю ждать его дальнейших действий, отгоняя любые намеки на сон.       Двери не хлопают, шаги не раздаются.       На часах уже пять утра.       Я весь в блестках, чувствую себя эмблемой выражения «слабоумие и отвага», пахну как алкоголь, решительность и отчаяние.       Тэхён так и не поднимается наверх.       Всё, что мне хочется, это прикоснуться к его пальцам и почувствовать, как молния вспарывает меня, превращая в бессвязную смесь электрических разрядов.