Титановый нимб

      До десяти часов утра я пребываю в состоянии воспаленной полудрёмы, вздрагивая от любого шума.       Несколько раз выхожу на балкон, отслеживая, не пересекает ли двор в такую рань кто-то очень конкретный, чтобы выйти за калитку или завести машину. Один раз тихонечко спускаюсь на первый этаж, чтобы еще на лестнице успокоиться и по запаху понять, что Тэхён занят готовкой. Мне хватает дурости прокрасться к порогу кухни почти на цыпочках, чтобы выглянуть из-за дверной рамы и убедиться, что мне еще можно дышать и ощущать землю под ногами.       Причина и следствие перемещается вдоль гарнитура в тех же серых брюках и белой футболке, завязки фартука бантом свисают с его поясницы, черно-белая бандана полностью прячет волосы на макушке и висках.       Чувство вины топчется кошкой в районе ключиц, давая мне понять, что я и мой бескостный язык — единственные причины, почему на столе рядом с рыбками две открытые бутылки энергетика, а шеф-повар выглядит уставшим и долго потирает глаза костяшкой указательного пальца, пока на фоне из магнитофона негромко звучит такая же вялая музыка.       Когда я возвращаюсь в комнату, телефон Тэхёна вибрирует от звонка. Следом, очевидно, короткими вжиками по матрасу приходят сообщения.       Я ухожу в ванну, наконец, смывая с себя блестки, пот и сожаления, и даже успеваю переодеться, когда Дюма орет с первого этажа, чтобы я тащился завтракать.       Тэхён сидит на столешнице уже без фартука, но все еще в бандане. На какую-то реплику Рэя он только мычит, прижимая губы к дымящейся кружке, но не отпивая. Мое присутствие подчеркивает Милки каким-то язвительным комментарием про караоке, и в этот момент чужие плечи идут рябью, будто со мной явился беспощадный северный ветер.       Завтрак умопомрачительно вкусный, но я почти не ощущаю этого, на фоне всеобщей болтовни о прошедшей ночи в клубе ясно осознавая, что Тэхён избегает моего взгляда. Он в целом большую часть времени смотрит в содержимое своей кружки, а потом, когда я остаюсь, принимая свою очередь мыть за всеми посуду, мне стоит отвернуться лишь на мгновение, размещая тарелки в раковине, чтобы, развернувшись обратно, обнаружить, что Тэхён неслышно покинул кухню.       Дом постепенно выплёвывает почти всех, отправляя по рабочим местам через дремучие заросли сильного похмелья. У меня же второй выходной, поэтому следующие часы я решаю провести в гостиной, чтобы дать Тэхёну больше пространства. Рэй некоторое время что-то сосредоточенно клацает на ноутбуке в соседнем кресле, но через час возвращается в комнату, сетуя на севшую зарядку. Первый «Рэд» по телевизору я кое-как смотрю в оба глаза, борясь с сонливостью, но на середине второй части растягиваюсь подобно Дюме на диване и засыпаю, несколько раз выныривая из сна на звуках стрельбы.       Меня будит мелодия звонка — разлепив один глаз, соображаю, что мой смартфон скуляще елозит по кофейному столику.       Нана на слух как резко вопящая магнитола после оборота ключа зажигания. Брюс Уиллис с экрана телевизора смотрит на меня почти с сочувствием.       — …мни, что Тэхён должен быть у меня через шесть минут, и тащи свой зад сюда — мне нужна помощь.       — Какая еще помощь?       Пару мгновений тупо изучаю происходящее на экране. На канале, скорее всего, что-то вроде марафона фильмов с Брюсом Уиллисом: если верить кадрам, идет середина «Петли времени».       — …адо, чтобы ты собрал.       — Еще раз?       Нана на том конце чем-то гремит и, по слегка измененной подаче звука, скорее всего, пытается удержать телефон возле уха при помощи плеча:       — Я говорю, что мне надо, чтобы ты повесил новое зеркало и собрал стул. Как в прошлый раз, на колесиках.       Я переворачиваюсь на спину, морщась от того, как ноет поясница.       — А что случилось со старым?       — Ты давай мне тут не…       Я не дослушиваю, потому что замечаю по теням и шагам, что кто-то пересекает гостиную — через секунду поверх дивана глаза выхватывают одну конкретную спину, обтянутую простой черной футболкой.       — …дешь говорить мне «спасибо» до конца своих дней, если, конечно, у те…       — Всё, я понял, сейчас буду.       Я кладу трубку и поднимаюсь на ноги достаточно вовремя, чтобы, объявившись через секунду в коридоре, застать там Тэхёна, обувающего кроссовки. Он сидит спиной на одном колене, шнуруя обувь, и я засматриваюсь на линию талии, подвижность лопаток и густой загривок, усыпанный завитыми линиями прядей.       Мне неизвестно, что задумала Нана, так что только сейчас приходит в голову, что в таком же виде и цвете я, возможно, не увижу эти волосы еще долгое время.       Желание вплести пальцы и потрогать — хуже судорог, но я держу себя в руках и быстро обуваюсь, наконец, привлекая к себе внимание. Тэхён выпрямляется, оборачивается через плечо и ловит мой взгляд впервые за прошедшие часы. Он явно чуть поспал, его глаза не такие усталые, но всё такие же пронзительные. Он ничего не говорит, просто смотрит отчасти настороженно, отчасти с вызовом. Нас окружают желтые стены прихожей, рой разноцветной верхней одежды слева и справа на крючках и рассада стеллажей, под завязку заполненных обувью. Я хочу спросить, почему он так и не пришел спать в комнату, но, едва открываю рот, Тэхён бросает на него взгляд почти с опаской, тут же предупредительно вскидывая его обратно к моим глазам, чтобы одной суровой остротой дать понять, что мне надо поиметь, наконец, совесть и не испытывать судьбу с такой откровенной бесцеремонностью.       Я поднимаю ладони в воздух символом капитуляции, и, будучи глубоко неисправимым дурнем, для пущего эффекта смыкаю пальцы вместе, и, поднеся к лицу, веду линию от одного уголка губ к другому, делая вид, что застегиваю молнию, запечатывая себе рот.       Тэхён часто моргает, его подбородок дёргается, я слышу, как шумно он набирает в грудь воздух, а потом от меня отворачиваются, выходя из дома, а я, конечно, иду следом, цепляясь за шлейф одеколона и тот крохотный, малюсенький, едва уловимый миг, когда, прежде чем повернулась ручка двери, глаза Тэхёна так обезоружено смягчились, с треском проигрывая неотёсанной безвкусной придурковатости, свойственной мне с детства.       Из здания, пристроенного к основному дому семьи Чхвэ, доносятся отзвуки радиоприемника, но первое, что встречает нас на пороге, это цунами приторно сладких духов и оглушительно звенящее восклицание, которое, согласно третьей из десяти заповедей христианства, можно считать прямым проявлением греховности:       — Господи Боже мой!       На тете Ли зеленое платье с беспорядочной россыпью желтых тюльпанов. Женщина хватается за грудь наманикюренной ладонью и смотрит на нас с Тэхёном по очереди, сильно задрав голову из-за того, что приходится нам обоим по грудь:       — Это как же такое понимать! — Если бы не тот факт, что на нас глядят со смущающей долей нездорового блеска в глазах, я бы решил, что успел чего-то натворить и благополучно этого не заметить. — Какие чудесные молодые люди здесь, оказывается, обитают, вы только на них посмотрите!       На чистых рефлексах мы с Тэхёном так и делаем: не сговариваясь переглядываемся.       Женщине перед нами где-то около шестидесяти. У нее напудрено лицо, подведенные черным глаза и красиво уложенные волосы, свежевыкрашенные в приятный рыжий оттенок.       — Линхэ, тебе не стыдно? — Женщина коротко оборачивается, переставая хвататься за грудь и вцепляясь теперь уже двумя руками в ярко-желтую лакированную сумочку. — Ты специально скрываешь от меня такие алмазы?       Позади нее я вижу маму Наны, экипированную парикмахерским фартуком со множеством заколок на карманах. Оборачиваясь на крик, она застывает с ножницами и маленькой расческой, зависая руками над головой какого-то мужчины:       — Куда тебе-то, Сани? При живом муже!       — Так а я не себе! — Названная Сани упирает руки в боки, окончательно перекрывая нам путь. — У меня две племянницы не пристроены!       — А они что, хозяйственные помещения, чтобы их пристраивали? — Язвительный голос феи-пикси раздается откуда-то сбоку.       Тетя Сани морщит нос и отмахивается от ремарки ладонью, будто отгоняя муху:       — Линхэ, скажи-ка мне, — она осматривает нас обоих цепким оценивающим взглядом с ног до головы, — достойные хоть парни?       Госпожа Чхвэ улыбается мне сочувственно из-за чужого тюльпанного плеча, но все равно весело подтверждает:       — Достойные!       — Женатые?       Я киваю как болванчик со скоростью инстинкта самосохранения и периферийно ловлю точно такой же кивок от Тэхёна.       У нас получается синхронно.       Своим локтем я касаюсь его руки, впитывая тепло и обретая в этом необходимый покой.       Тетя Сани подозрительно сужает очень наглые черные глаза:       — Нехорошо тетю обманывать. Тетя она же все видит. — Мне по боку прилетает ебучей лакированной сумочкой. — Колец-то нет!       — Они не свободны, тетушка! — Голос Наны как высшая благодетель. — Ищите других!       — Мало ли что не свободны! Замуж не зовут, значит не такими уж занятыми себя считают, а? — Женщина хмыкает и задирает подбородок, бодая нас взглядом, который у некоторых представителей ее поколения называется уничижительной благосклонностью: — Верно, говорю? Я ж вас знаю! Мужики — это как стадо б…       — Сани, — госпожа Чхвэ заметно повышает голос, — как насчет скидочки в следующем месяце?       Сводница внезапно застывает взглядом поверх моего плеча, смыкая губы и явно производя какой-то важный ментальный анализ.       В конце него она разворачивается полубоком, чтобы уточнить елейным голосом, упавшим на пару октав:       — Для меня и для моих племянниц?       — Непременно!       — А для Данвана?       — Ну не наглей, Сани, мне ж на что-то краску надо покупать вместе с тем чаем, который ты любишь.       Тюльпанная Сани бессознательно почесывает бок:       — Тоже верно! Ну, я ушла! — И театрально смахнув пряди с лица, буквально отпихивает нас двоих с дороги, обдавая сладким душком с примесью раствора для химической завивки.       — Иди-иди.       Госпожа Чхвэ отзывается уже ей в спину, а мы с Тэхёном, отброшенные в разные стороны, снова переглядываемся. Я почти уверен, что выражение насмешливого раздражения, которое я замечаю на его лице, полностью идентично моему собственному.       — Простите, ребята, она бывает бестактной! — мама Наны возвращается к работе и улыбается нам обоим уже через зеркало, в котором я замечаю старика Хана с его вечно неудовлетворенной физиономией.       Перед нами внезапно вырастает Нана, чуть наклоняясь с тихим шепотом:       — Если бы вы только знали, как мне иногда хочется сжечь этой Сани волосы.       Сразу после она хватает Тэхёна за запястье и тянет вглубь зала к свободному креслу перед стандартным зеркалом и небольшой столешницей, заставленной разными баночками и склянками.       Я осматриваюсь в поисках обещанных мне задач. Помещение небольшое, знакомое от и до: панельные стены цвета пыльной розы, ореховый паркет, яркие лампы, три рабочих места по одному у каждой из стен, оборудованный отсек для помывки волос чуть дальше от входа, напротив него дверь в подсобное помещение.       — И где, позволь узнать, обещанный фронт работы?       Нана ловит мой взгляд через зеркало:       — А?       Она уже усадила Тэхёна на кресло и сейчас держит ладони на его плечах, будто опасаясь, что он вскочит и сбежит.       Я сдержанно вздыхаю, подходя ближе:       — Бэ. Стул, зеркало?       Я еще раз демонстративно обвожу все глазами. Все кресла целы, все зеркала на месте, пространство для нового тут даже не получится вообразить, а вот ощущение, что меня немножечко наебали, даже и представлять не нужно.       — А, — Нана делает шкодливое лицо, усиленно выжимая подножку у кресла, чтобы отрегулировать его высоту, — Минджэ уже собрал.       Из радио доносится что-то в стиле ретро, я поднимаю бровь, прекрасно осознавая, что мне вешают лапшу на уши:       — Тогда какого ч…       — Не гунди, дорогой, — Нана умудряется глянуть на меня через плечо, подмигивая, — вышла накладочка.       Пока я обреченно переглядываюсь с Тэхёном через зеркало, борясь с желанием скорчить гримасу, чтобы вызвать у него какую-то реакцию, Нана уже гремит колесиками, прикатывая свободное кресло с другого конца зала.       — Присаживайся, Чонгук, составишь нам компанию! — Разместив мобильный трон слева от своего рабочего места, она смачно лупцует по кожаной обивке ладонями: — Втроем веселее!       Где-то тут я окончательно просыпаюсь, понимая, для чего она все это вообще затеяла.       Пока соображаю, меня волочат за руку и буквально впихивают в кресло так, что оно, согласно законам физики, отъезжает назад, ударяясь спинкой в стену. Я держусь за подлокотники, будто смертник, и уже собираюсь выразить возмущение, но, раскрыв рот, довольно быстро смекаю, что на меня уже забили внушительных размеров болт. Нана берет фартук с крючка рядом с зеркалом, надевает, подвязывает и всё это — не смещая фокус внимания с вольно-невольного клиента, покорно восседающего напротив кресла с россыпью горящих лампочек.       — Сначала по поводу вот этого. — Фея-пикси слегка теряет налёт бесстыдства и кивает в сторону призеркального столика. Я только сейчас замечаю среди банок толстый потрепанный сборник судоку, поверх которого чинно-мирно лежат те самые часы от Картье, которые Тэхён вчера отдал Нане. — Я протрезвела и поняла, что это слишком нагло с моей стороны. Вообще мне не стоило клянчить и что-то предъявлять в принципе. — Она распускает высокий хвост волос, только чтобы собрать его сноровисто снова, зачесав не глядя все выбившиеся пряди. — К тому же, черничные кексы были божественны, это шикарное подношение такой королеве, как я, так что часы забери, пожалуйста, договорились?       Я знаю Тэхёна с детства: если он что-то отдал, то не возьмет назад. Поэтому молча подпираю голову кулаком, заранее зная, чем все кончится.       Мужчина моей мечты смотрит на часы, как на детскую головоломку, расслабленно раскинув руки:       — Их несколько лет назад купил мне отец.       Нана на мгновение замирает, прекращая бессвязно перемещать заколки с фартука, полностью идентичного тому, что на ее матери.       — Так это еще и подарок? — Она упирает руки в боки, глядя на Тэхёна со стыдливым волнением.       — Нет. Мой отец не дарит подарки. Он совершает вложения. — Его тон обманчиво бесцветный. Грудь под футболкой вздымается мягко и ровно, когда он отрывает взгляд от часов, чтобы поднять его к зеркалу. — Конкретно эти часы он вручил мне после того, как я опоздал на благотворительный бал в канун Нового года. Он сказал: «это не подарок, это напоминание: надежность — черта настоящих мужчин. Если ты не в состоянии прийти вовремя, как на тебя может положиться хоть кто-то?».       Тэхён кажется таким спокойным, но мне известно, насколько строг и безжалостно черств человек, участвовавший в его создании.       Кукольное личико феи-пикси на мгновение покрывается почти кричащим возмущением.       — Терпеть не могу холодный тип воспитания. Он отдает чувством превосходства.       Тэхён многозначительно хмыкает, снова кивая в сторону часов:       — Я не возьму их обратно. Можешь продать их, если хочешь. Считай, это подарок на грядущую свадьбу.       Нана думает около минуты, пытливо сверля Тэхёна взглядом, будто проверяя броню его принципов на все возможные трещины.       В конце концов, она пожимает плечами:       — Что ж.       И вытягивает перед ним правую руку с видом герцогини саксонской, ожидающей, когда камердинер закончит украшать ее руку перстнями.       Тэхён принимает правила, неторопливо забирая часы со столика и помогая надеть их на чужое запястье с мягким отзвуком щелкнувшего замка.       Едва он опускает руки, Нана негромко хлопает в ладоши:       — Итак. — Она натурально потирает руки, с блеском безумного ученого рассматривая чужие волосы. — Есть пожелания?       — Никаких.       — И это прекрасно. Никаких рамок и обременений!       За спиной старик Хан что-то бурчит под нос на этот комментарий, а в фее-пикси срабатывает рубильник, ответственный за поток деловитой энергии, предположительно поднимающей дыбом даже волосы на ее затылке.       Она вынимает телефон из кармана джинсов, показывает Тэхёну какие-то фото, говорит, что хочет так и эдак, свапает пальцем по дисплею, приближает, отдаляет, стучит ногтем по экрану и очевидно щекочет Тэхёну шею своим свисающим хвостом, когда наклоняется к нему со спины. В какой-то момент к ним даже подходит госпожа Чхвэ, с интересом поглядывая на экран и вслушиваясь в рассуждения дочери об этапах достижения какого-то там оттенка. Минут пять они на пару теребят Тэхёну волосы, зачесывая пальцами и разделяя пряди, говоря на языке парикмахерского искусства, и выглядят при этом очень гармонично, обе завернутые в фартуки, облепленные заколками и почти полностью совпадающие в росте, мимике и даже прическах.       Когда с этим сектором работы покончено, фея-пикси накрывает своего подопытного серым пеньюаром, оборачивает вокруг шеи специальный воротник и отводит в отсек помывки головы, откуда тот возвращается с белым полотенцем на голове и безропотным видом на абсолютно смиренном лице.       Дальше Нана вооружается ножницами и погружается в работу, изредка отвечая на комментарии матери из другого конца зала или пританцовывая под какие-то песни из радиоприемника.       Я решаю взять сборник с судоку с заложенной между страницами шариковой ручкой и погружаюсь в клеточки и цифры на несколько долгих минут, изредка проверяя положение дел и настроение Тэхёна.       Я перехожу к судоку повышенной сложности, когда по радио начинает играть Шер и Нана делает погромче, умудряясь продолжать подравнивать кончики чужих волос ножницами и покачивать задницей в такт песни. В какой-то момент она даже делает вокруг себя оборот и с точностью подпевает всем словам из куплета небезызвестной «Strong Enough». Госпожа Чхвэ под хмурым взором своего клиента подхватывает веселье дочери и виляет бедрами почти синхронно. Старик Хан ворчит, ножницы щелкают, ручка выводит цифры. Когда песня кончается, радио так и остается играть чуть громче обычного, а старика Хана благополучно отпускают домой с миром и ухоженными волосами.       Через два часа Нана нахлобучивает на голову Тэхёна немерено слоев фольги и усаживает ожидать, когда краска под ней достаточно свыкнется с новым местом дислокации. Госпожа Чхвэ принимает курьера с доставкой и делает нам всем чай. Мой оказывается слишком горячим. Нана говорит про свадьбу и показывает Тэхёну какие-то референсы будущего платья на смартфоне. К тете Линхэ приходит следующий клиент — мужчина лет шестидесяти, а потом по радио начинается что-то национально этническое — в уверенной манере, подозрительно смахивающей на «Still» Стинга.       Книжку с судоку выхватывают из моих рук почти варварски. На странице даже остается длинная несуразная линия ручки, которой меня лишают следом.       — Физкульт-минутка, Ментос!       От Наны пахнет химозностью красок и цветочными духами. Она хватает меня в охапку и заставляет встать в стойку для вальса, самостоятельно укладывая мою руку к себе на талию. Госпожа Чхвэ смеется с моего невпечатленного вида и красочного SOS, горящего невербальной голограммой поперек лица.       Я покорно выношу ниспосланные мне испытания, позволяя кружить себя в импровизированном квадрате между креслами, и даже ни слова не вякаю, когда крошечной Нане приходит в голову идея встать носками балеток мне на ноги, чтобы я служил и ходунком, и танцором одновременно. Сама пикси хохочет, вставляет комментарии и отчитывает мои навыки, заявляя, что мне, видите ли, не хватает страсти. Я закатываю глаза, покорно умалчивая о том, что страсти во мне как раз-таки более, чем достаточно, просто она не растрачена и заперта-перезаперта на семи замках, чтобы окончательно не спугнуть предмет обожания.       Он — этот самый предмет — чинно восседает в кресле с импровизированным кокошником из фольги и смотрит на нас с легкой улыбкой и глубиной выразительного взгляда.       Только ради этого я решаюсь войти в раж и, подхватив Нану крепче за талию, кручу непоседу каруселью так, что слетают обе балетки, а госпожа Чхвэ с клиентом даже синхронно нам аплодируют.       Остатки чая уже остыли, когда мне разрешают вернуться на свое кресло и снова схватиться за томик с головоломками. Перелистнув пару начальных страниц, узнаю почерк и понимаю, что почти всё разгадано рукой Наны.       — Не знал, что у тебя такая страсть к судоку.       Леди опирается локтями о спинку Тэхёнова кресла и укладывает подбородок в районе локтя:       — Папа его обожал. Говорил, что судоку очень похоже на жизнь.       — Каким образом?       — Игровое поле девять на девять и состоит из восьмидесяти одной клетки. Восемь плюс один тоже в сумме равно девяти. От игрока требуется заполнить свободные клетки цифрами от одного до девяти. Девятка там везде. Девять — это цикл зарождения человеческой жизни в утробе матери. — Нана улыбается, подмигивая Тэхёну через зеркало. — В начале игры тебе уже даны некоторые числа, называемые подсказками. В жизни они тоже есть уже в самом начале: вот ты родился, и мама с папой тут как тут, или другие люди, или книги, или чей-то еще опыт. На основе этого ты живешь, пока не заполнишь все клетки. Иногда допускаешь ошибки — и тогда приходится все анализировать с самого начала и искать, как всё исправить. Ну и так далее. Сплошная аллегория на человеческую жизнь.       Я хмыкаю, Тэхён продолжает глядеть на мир через отражение, пока пикси чуть поддевает фольгу где-то у него на затылке, проверяя, насколько краска успела схватиться.       После время летит быстро и однотонно. Меня больше не заставляют вальсировать, томик в руках оттягивает руки, а потом перестает писаться ручка — я пытаюсь расписать целую минуту, а в следующую уже плюю на это дело и решаю скатиться на самый край сиденья и прикрыть глаза, вслушиваясь в разговор Тэхёна с Наной на фоне разношерстых песен по радио.       Так как я, считай, ни черта не спал, меня почти сразу смаривает, даже невзирая на весь сторонний шум, и просыпаюсь я уже к моменту, когда в кресле госпожи Чхвэ сидит пожилая леди в синем сарафане, а рядом со мной Нана сноровисто орудует феном и брашингом, заканчивая укладывать свежевыкрашенные волосы человека, который теперь выглядит, как… ну как тот самый охуенный аниме-персонаж с очень броскими данными, картинку которого ценители обычно ставят в качестве аватарки во всех своих аккаунтах.       Глубокий родной черный теперь соседствует с пепельным — тот начинается почти незаметным переплетением от макушки, к кончикам перетекая в абсолютную холодную сталь.       Я медленно усаживаюсь по-человечески, облизывая губы и изучая новый образ с достаточно откровенной жадностью, чтобы Нана, выключив фен и убирая его на стол, умудрилась задеть мою ступню своей и ехидно подмигнуть, перехватив мой взгляд.       — Ну? — Она спрашивает у Тэхёна сразу же, как снимает с него пеньюар, зажимая тот подмышкой.       Тот разглядывает себя с очень сдержанным выражением лица и в конце концов кивает с легкой улыбкой:       — Мне нравится.       Нана подбоченивается, хмыкая:       — Скупо, Сильвер. Попробуй еще раз.       — Мне очень нравится, Нана. Вышло круто.       Он говорит искренне. Я могу нащупать искрящееся тепло в его голове.       Нана, судя по смягчающейся физиономии, тоже.       — Принимается. — Она бросает локоть на спинку кресла, кивая Тэхёну в отражении: — Дружить будем?       Тот замирает, теряясь от неожиданности.       На фоне гудит что-то из отечественной поп-музыки и в другом конце зала госпожа Чхвэ пытается уверить даму в летах, что цвет, который та выбрала, «не имеет возрастного ценза и подойдет всем, кому он приглянется, так что считайтесь со своим мнением, дорогая, а не с чужими».       — Я не очень хороший друг.       Голос Тэхёна мягкий, но серый, как неприметный навесной потолок.       Я поднимаю руку, словно местный школьный всезнайка:       — Протестую.       Оба смотрят на меня по-разному.       Нана — как если бы я был вывернут перед ней наизнанку всей своей плюшево-единороговой очевидностью. Тэхён — так, словно меня в младенчестве трижды роняли из окна и теперь всем только и остается, что прощать мне глупости, то и дело вылетающие изо рта.       — М-м, а я не очень хороший танцор. — Нана берет дело в свои руки, отлепляясь от кресла с видом наимудрейшего сенсея, воспитанного гуру-отшельником среди пещер и храмов высокогорного Тибета. — Меня в школе называли С-3РО: настолько я не владела своим телом. Но видал вчера, как я смогла его прокачать? — Она склоняется к нему низко-низко, оперевшись ладонью в подлокотник: — Всё можно исправить. — И подмигивает, откидывая хвост волос с плеча и придирчиво изучая собственную работу. — Вышло что надо, звездный мальчик. — После кивает самой себе и резко выпрямляется, скосив взгляд на часы. — А теперь брысь оба, мне надо успеть прибраться до закрытия.       Нас выплевывает из помещения в сгущающиеся сумерки вечера, ошарашивая меня быстротечностью времени.       Сколько мы там просидели? Часа четыре? Этапов было немерено, какую-то часть из них я проспал, другую провел за судоку, и только теперь ощущаю все последствия, потирая ноющий зад и затекшую спину.       Тэхён идет впереди безмолвно, в районе шеи у самого ворота я замечаю тонкие отстриженные волоски, упавшие с защитного салонного плаща. Против воли проигрываю в голове, как подношу ладонь и теплыми пальцами смахиваю, прослеживая глазами мурашки, тут же сбегающие под ворот через ключицы.       Еще больше, чем коснуться, мне хочется спросить, может ли он еще раз улыбнуться мне или просто поговорить о чем угодно, словно вчерашний разговор ничего не испортил, не отодвинул и не исказил.       Впереди слышится болтовня и почти припадочный хохот Дюмы, вокруг беседки уже горят гирлянды, и еще до того, как мы равняемся с аркой, я улавливаю запах еды и отголоски хмыков, присущих только Детройт.       На ней сегодня кроваво красный спортивный костюм, верхняя часть едва закрывает грудь, являя проколотый пупок и почти демонстрируя нижние косточки бюстгальтера в момент, когда леди поднимает руку над головой, завидев нас с Тэхёном.       — Сильвер, мне выдали твою лазанью, это просто сказка! — Юта почти подпрыгивает на стуле, жуя и облизывая блестящие губы.       — На здоровье. — Тэхён прислоняется к выступу арки, вынимая из переднего кармана пачку сигарет.       Рэй сидит за столом напротив входа и с завидной выдержкой терпит маленькие розовые маршмеллоу, которые скачущий рядом с ним Чанёль прицельно кидает ему прямо в лоб.       — У вас опять две заявки на завтра. Мерседес и Макларен. — Детройт запивает лазанью соком. — Какие-то молоденькие индонезийцы. Очень настойчивые, кстати. — Она ловит мой взгляд, когда я приваливаюсь к другому выступу арки плечом: — Когда у тебя выходной?       — Через два дня.       — Ммм. — Не выпуская приборы из руки, свободной она разблокировывает лежащий на столе планшет и на целую минуту пропадает в яркой подсветке. Отлетевшая ото лба Рэя зефирка прилетает Юте в тарелку. — Тогда ставлю третьего на восемь тридцать. Пойдет?       Я киваю.       — Сильвер?       Тэхён затягивается и выдыхает с дымом:       — Пойдет.       — Красота. — Юта блокирует гаджет, подцепляет маршмеллоу пальцами и швыряет в Дюму, сразу же отвлекаясь на Тэхёна: — Крутая прича.       Рэй согласно поднимает два пальца вверх. Чанёль, наконец, решает обратить внимание на что-то кроме своеобразного дартса:       — Ебать-колотить, я сражен! — Пачка зефира в его руках скулит от того, как эмоционально он вжимает ее в грудь. — Тебе очень к лицу, серебряная ложка! Захотелось перемен?       Тэхён лишь пожимает плечами.       Юта проглатывает остатки лазаньи:       — Перемены всегда к лучшему.       Я бы поспорил, но не в том настроении.       — Я, кстати, вчера — точнее уже сегодня — узнал, что Чанди первый раз на Чеджу. — Рэй не глядя отбивает ладонью очередной мягкий снаряд. — Не видела ни одного водопада и не срывала ни одного мандарина прямо с ветки. Я решил провести ей экскурсию. Айда со мной?       Он смотрит на Тэхёна.       — Эй! А я? — Дюма натурально задет.       Я же напрягаюсь.       Вдыхаю, выдыхаю, оборачиваюсь, всматриваясь в чужой профиль, укутанный сизым дымом и всеми моими пороками.       Тэхён отводит руку, чтобы стряхнуть пепел за пределы веранды. Его глаза застывают где-то в текстурах пространства, будто он намеренно медлит с ответом, что-то просчитывая или взвешивая.       По всем правилам это не очень хорошая идея. Чанди и Рэй совсем не кажутся мне безопасным тылом, не говоря уже о том, что экскурсия по острову в сложившихся обстоятельствах звучит как что-то очень легкомысленно неразумное.       Когда я собираюсь встрять, Тэхён снова затягивается и встречает мой немигающий взгляд.       Сначала я смотрю на него настороженно, пытаясь понять, хочет ли он им что-то мне донести, потому что по ощущениям как будто… хочет, и даже говорит, и возможно, выговаривает, продолжая производить дым и невербально царапать мне роговицу. На фоне Дюма канючит, ворчливо излагая Рэю всё, что он о нем думает, а мне начинает казаться, что Тэхён чуть приподнимает брови будто самую малость… вопросительно? Уточняюще?       Словно… спрашивает у меня разрешения? Что в целом отдает душком моих бредовых фантазий, потому что с чего бы ему сп…       О.       Оо.       Может это быть из-за того, что я сказал ему месяц назад? Из-за того, что попросил тогда на лестнице, пусть некорректно и грубо, но заикнулся, чтобы он не выбирал Рэя прежде меня?       Я начинаю моргать как олух, стараясь расписать подсохший маркер здравомыслия и провести черту между своими желаниями и общей действительностью, но, наверняка, выгляжу при этом слишком бестолково, раз Тэхён, очевидно, устав наблюдать мою придурошную физиономию, с тяжелым выдохом отворачивается к Рэю:       — На чем? У моей одно пассажирское.       Я слышу в его голосе вселенскую усталость. Будто он сыт мной по горло.       Моё даже не сразу сбрасывает оцепенение. Приходится откашляться и бросить в мир свою тормознутую удочку:       — Я вас отвезу.       Рэй удивленно моргает.       Раз. Два. Три. А потом расплывается в довольной улыбке и запускает кулак над головой с возгласом «йййей!».       Зефирка прилетает ему в висок, и он, наконец, не выдерживает: заносит ладонь и смачно вдаривает Чанёлю по затылку.       Пока они возятся, Юта отодвигает пустую тарелку от греха подальше и хватается за остатки сока.       Тэхён никак не комментирует и на меня больше не смотрит.       До того, как мы возвращаемся в комнату.       Потому что я не могу на него налюбоваться. Не могу отвести глаз. Вообще. Это невозможно не заметить со стороны, так что Тэхён, конечно, ощущает, по большей части игнорируя, но иногда степень моей наглости, видимо, превышает все установленные нормы — тогда он на краткий миг недовольно вонзается в меня глазами с разбега из другой части мансарды и задерживает на две секунды, чтобы потом так же резко отвести.       Нана оставила родной цвет пробиваться сквозь стилистически неровное мелирование, поэтому его новый имидж нет-нет да напоминаем мне мой собственный.       Ему сумасшедше идет. Серебристая платина ярко контрастирует с густыми бровями и чернотой глаз. Рваные пряди свободного падения, часть локонов за ушами, другая — каскадом по вискам и макушке. Из-за этого посылаемые мне недовольные взгляды отдают шипением углей и кажутся такими чертовски… выразительными.       Если бы у меня не было совести и уважения, я бы засунул руку себе в штаны и заныл бы, просто смотря на него со стороны, пока он читает книгу. Закончив, я взялся бы за блокнот с карандашом и впервые в жизни попробовал бы нарисовать не цветы, а этого хмурого человека, всю мою чертову жизнь действующего на меня вот так тотально и немилосердно. Возбуждая, вдохновляя, губя и исцеляя. И всё в течении одного мгновения, будто я делюсь на четыре части и каждая из них пытается перекричать другую.       С мыслями об этом я засыпаю, а утром за завтраком Рэй сообщает, что рассказал про экскурсию Нане, и та — само собой — оставаясь легкой на помине, является собственной персоной, докладывает, что едет с нами, уже набросала план на несколько дней и не распланировала разве что только точное время для посещения уборных.       Два дня я работаю.       Третий отсыпаюсь, вечером обгоняя индонезийцев.       А на четвертый Нана будит нас стуком в дверь и командой поднимать задницы уже в семь утра, потому что у нее «подробный план, и всем кранты, если хоть что-то в нем пойдет не так».       Погода на Чеджу — это лотерея, в которой тебе никогда не выиграть. Попытка подгадать не венчается ни пользой, ни успехом, но в первый день природа нам благоволит. Солнце печет с самого утра, то есть, определенно греет, что отлично вписывается в план Наны, согласно которому с самого начала нашей новой знакомой необходимо поглядеть на водопады.       Мы приучены не спорить, так что покорно завтракаем и заезжаем за Чанди, у которой привычно смущенный вид и все те же украдкие взгляды в одну конкретную сторону, которую, будь моя воля, я бы исключил из списка сторон в принципе. Но меня, конечно же, никто не спрашивает, так что Тэхён дружелюбно и сдержанно улыбается, когда девушка садится рядом с ним на заднем сидении, а всё, что могу я — это наблюдать за ним через зеркало заднего вида. Сегодня у него небрежно притягательный ворох вместо укладки, и на кончиках пряди все еще слегка влажные — Тэхён успел наскоро вымыть голову рано утром сразу после завтрака.       Чужую флешку я предварительно спрятал в бардачок, так что, пока мы едем, играет радио — им заправляет сидящая впереди Нана, переключая станции на свое усмотрение. Она в лимонного цвета сарафане и с крохотным красным рюкзаком на коленях. Пока егоза все время вертится, норовя протиснуться головой между передних сидений, чтобы видеть собеседников позади, эта несчастная пародия на ридикюль сползает уже в третий раз, плюхаясь мне на коробку передач.       Рэй сидит за моей спиной и, перекинувшись через Тэхёна, вещает в прикрепленную к палке экш-камеру о том, что это за экскурсия, какие у них — нас — стоят задачи, а потом, предварительно объяснив, вероятно, подписчикам, что передает слово их «стратегу и мандариновому сенсею», направляет камеру на Нану. У той опять валится рюкзак, когда она с готовностью начинает вещать, куда мы едем первым делом и почему Чанди — и всем подписчикам — стоит при возможности последовать нашему примеру.       Мое дело, слава богу, за малым — я просто кручу баранку и периодически тяжко-тяжко вздыхаю.       — Это вечно недовольное недоразумение за рулем — Ментос. — На светофоре Нана тычет в меня камерой Рэя. — Поздоровайся с народом!       Я опираюсь локтем о стекло окна и подпираю голову кулаком, провожая взглядом маленькую девочку, бодро семенящую впереди мамы на пешеходном переходе.       — Ментос, не зли меня.       — Здрасьте.       Мандариновый сенсей шлепает меня ладонью по плечу:       — А повежливее?       — Это прямой эфир?       — Не, — Рэй позади, кажется, открывает бутылку воды, — я потом общее видео смонтирую.       Я оборачиваюсь к Нане:       — Слышала? Рэй все равно вырежет все кадры, где я крупным планом.       — Почему?       — Зачем?       Блогер и сенсей задают вопрос одновременно, пока я снова набираю скорость.       — Если он хотя бы раз покажет меня на своем канале так близко, как ты сейчас тычешь в меня этой штукой, его завалят комментариям в стиле «кто этот красавчик?». Охват будет большой, это плюс. Я украду всё внимание. Это минус.       Рэй смеется, Нана говорит Чанди, чтобы она не велась на мой псевдонарциссизм, потому что «наш Чонгук только притворяется себялюбивым». Я не спорю и просто еду дальше, довольный, что в мою сторону перестали совать палки с объективами.       Первый водопад в плане — Чонджиён.       Он впадает в водоем, поэтому подойти вплотную и постоять под струями нельзя. На подступах к нему есть подводные колонны, которые показываются на поверхности воды лишь выложенной плиткой плоских квадратных камней, по которой, словно классики, прыгают дети и, само собой, Нана, чей рюкзак грузно скачет вверх-вниз за открытой наполовину спиной. Пока она гарцует с камня на камень, Рэй снимает, а Чанди, присев на корточки, трогает воду ладонью и, задрав голову, внимательно слушает, как попрыгунья по мере движения рассказывает ей сводку из истории водопада, чье название переводится как «небо, соединенное с землей».       Тэхён стоит чуть поодаль, пряча глаза за линзами солнцезащитных очков. На нем бежевые бриджи чуть ниже колен и легкая оливковая сорочка с укороченным рукавом и расстегнутыми пуговицами свободного воротника. Волосы выбиваются из образа сдержанного стиля олд-мани, но даже этот контраст идет ему безоговорочно, заставляя меня просто молча любоваться.       Я думаю о том, что видел его всяким. Простым. Сверх меры лощенным. По-деловому строгим. По-хулигански небрежным. Слишком взрослым. Недостаточно юным. Я видел его задыхающимся от удовольствия. Выворачивающим желудок. Плачущим. Поверженным. Непобедимым. Нагим. Возбужденным. Злым. Раненым. Уязвимым. Нахальным.       Мне было позволено видеть его разным, и та уверенность, с какой я не хочу когда-либо отводить взгляд, сидит в груди безответной тяжестью, часто давя на легкие.       Я отворачиваюсь вовремя, чтобы поймать заболтавшуюся Нану под локоть, прежде чем она, оступившись и намочив кроссовок, плюхнулась бы целиком в воду.       Вскоре мы, наконец, добираемся поближе к самому водопаду.       Весь народ снуёт на мощенной плитами платформе в метрах тридцати от самого потока. Здесь очень шумно — бурно плещется с неровных камней вода, пузырясь в основании, и очень визгливо кричат дети, которым не удается постоять на одном месте даже две секунды.       Люди делают фотографии. Очень много фотографий. Рэй со своей палкой вписывается более, чем идеально. По большей части, вокруг туристы азиатской внешности приезжающими семьями, но попадаются и европейцы, два американца, если верить говору, и кто-то очевидно славянской внешности с большими походными рюкзаками за спинами.       Нане приходится поднапрячь связки, чтобы за шумом воды Чанди слышала каждое слово своего неуемного гида.       Я улавливаю что-то про лимонные деревья, камелии и ежевику. Потом про угрей и памятники природы.       — …сота двадцать два метра, ширина двенадцать метров и глубина — двадцать.       Чанди кивает и любуется.       Чонджиён немного похож на обнаруженную бухту в открытом море. Темный водоем глубоко синего цвета. Над ним скала, с нее круто вниз — один массивный поток падающей воды и еще парочку совсем скудных, выше них — крупные деревья протянутого вперед леса.       Это красиво и прекрасно, но, к сожалению, давно для меня привычно.       Когда мы приехали на остров, нам с матерью было не до достопримечательностей и красот, и даже спустя год ситуация не изменилась. Как и еще через один — тоже. Но бабушке было чхать: она взяла нас за шиворот и потащила по самым разным местам, веля поднять головы и послушать, как звучит остров. Эта женщина — тиран метр с кепкой, и я до сих пор помню, как несколько лет назад она выдернула у меня из ушей наушники и швырнула их в воду, когда я отказывался фокусироваться на чем-либо, кроме своего внутреннего горя.       Рэй крутится то тут, то там, ведя камерой с очень сосредоточенным лицом, скрытым в тени черной кепки с тремя пирсинг-колечками на кончике козырька. Когда он переводит объектив в сторону Чанди с Наной, в меня сзади врезается нечто беспардонное и визгливое. Мальчик в зеленой панаме даже не извиняется, продолжая носиться за девочкой семи лет. Их родители кричат, чтобы они прекратили бегать, пока не попадали в воду, но детям, естественно, совершенно на это плевать. Они не слушают, в данный момент наворачивая круги вокруг Тэхёна, благоразумно отступившего от края платформы на добрых три метра. Его руки в карманах бриджей, он даже не обращает внимание на вертлявых щенят под ногами, смотря на бьющуюся со скалы воду.       Я вспоминаю выражение его лица, когда сказал ему, что намерен заполучить его снова. Эту противоречивую маску трескающейся сдержанности. Сейчас в нем есть нечто схожее. Очки прячут самое важное, служа достаточным барьером, и весь он вытянут как струна с этой своей осанкой и изяществом позы, но посреди всего холодно аристократического все равно пробивается надлом и прячется печаль, плотно сдавленная характером.       Я слышу, как Нана просит новую знакомую не стесняться камеры, слышу голос Рэя, он говорит, что полностью согласен, а Чанди красавица и отлично смотрится в кадре. Я слышу обрывки нескольких языков за спиной, продолжительно скандальные возгласы детей и непрерывный шум воды. От нее идет скудная липкая прохлада — под моей белой футболкой как будто бы собирается конденсат. Тэхён так и стоит, а я слежу за тем, как мерно поднимается и опускается его грудь. Наблюдаю, как теребит волосы ветер. Они у него блестят. У него такая ровная спина. Мне хочется подойти сзади и прижаться к ней грудью. Я хочу вдохнуть запах с шеи. Хочу прижаться к ней губами и замереть так, прикрыв глаза. Я бы слышал весь рядовой шум, но сосредоточился бы только на дыхании. На температуре его тела. На поиске сердечного ритма в районе сонной артерии. Я бы очень многое отдал за то, чтобы, почувствовав моё прикосновение за спиной, Тэхён позволил мышцам расслабиться и опал, чуть на меня навалившись. Кульбит доверия и трамплин привилегированных полномочий. Так бы я это назвал.       Так бы я этого желал.       Кто-то кричит кому-то встать чуть левее, когда я понимаю, что Тэхён чуть ведет головой в сторону, обращаясь лицом ко мне. Дети всё еще бегают вокруг него под бестолковые крики родни, но я точно знаю, что его глаза устремлены на меня. Он дает мне знать, что прекрасно чувствует повышенное внимание. Что ощущает мой взгляд. Возможно, это прямота разворота — вызов и попытка меня усмирить, но, бога ради, подобное со мной уже не прокатит. Я был серьезен в ту ночь. Я намерен демонстрировать это каждую чертову минуту. Мне совершенно точно нестрашно проигрывать и оступаться, выбирая неправильную тактику, так что в ответ я лишь чуть озорно приподнимаю брови, а после одним движением сбиваю собственные очки с макушки, приземляя их себе на нос, и копирую чужую позу — всё один к одному: руки в карманы шорт, ноги на ширине плеч, карикатурно грудь вперед и чересчур наигранно плечи назад.       Он понимает, кого я изображаю.       Отворачивается, слегка осуждающе качая головой. Но я замечаю в уголках губ тень почти блестяще подавленной улыбки. Это отдает чем-то очень густым и теплым у меня в желудке.       Нана кричит что-то в камеру, держась за лямки рюкзака, а потом посылает в нее воздушный поцелуй.       Через пару минут Рэй предлагает Тэхёну сфотографироваться всем вместе, но тот отказывается, так и не двигаясь со своего почетного места. Сразу после Нана вспоминает, что прошло уже минут двадцать с тех пор, как она последний раз меня донимала, так что в следующую же секунду она сует мне палку Рэя и требует снять их втроем на фоне водопада так, чтобы никакие другие представители человеческой расы не попали в кадр. На немой вопрос о том, как я должен исхитрится это сделать, учитывая количество людей, мне отвечают: «не моя забота», и следующие десять минут к ряду я стараюсь поймать момент, когда дети перестанут бегать, а взрослые — бессознательно влезать в будущую фотографию.       Когда мне это удается, Нана забирает камеру, изучает, что получилось, хвалит снисходительным «очень прикольно» и делает свой любимый жест — чмокает свои сложенные вместе пальцы, а после прислоняет к моей щеке так, будто ставит на ней печать. На самом деле раньше она всех целовала в щеки губами, пока Минджэ не попросил ее поиметь, наконец, совесть и оставить привилегию касаться ее губ лишь ему одному. Милки с Дюмой издевались над ним еще несколько месяцев, постоянно подставляя Нане свои щеки и тыча в них указательными пальцами.       Мы решаем двигаться дальше, когда детей вокруг нас становится в разы больше и все из них — удручающе неуправляемее. В машине Нана сверяется с заметками в смартфоне и, пристегнувшись, выбрасывает вперед руку, чтобы поймать мой взгляд и провозгласить:       — В сторону Чонбана, товарищ кучер!       Я мог бы возразить, но какой смысл, если я, в принципе, на эту роль изначально и вызвался? Так что молча завожу мотор, проверяя Тэхёна в зеркале заднего вида, и выезжаю со стоянки.       Дорога до новой точки назначения состоит из расспросов Чанди о том, где она научилась водить и есть ли у нее еще какие-то скрытые таланты, кроме обалденных вокальных данных. Так выясняется, что этот ангел во плоти умеет вязать, играть на скрипке, побеждала в массе математических олимпиад и очень неплохо владеет французским.       Рэй с Наной начинают закидывать ее разными фразами с просьбой перевести их на иностранный язык, и это продолжается достаточно долго, пока беглый мелодичный французский лепет не стопорится на фразе «коэффициент моего полезного действия равен одному проценту», потому что Чанди не может вспомнить устоявшееся выражение для «коэффициента полезного действия».       Фоном щелкает поворотник, когда я вхожу в поворот, а Тэхён негромко, но четко подсказывает своим низким мягким баритоном.       Я множество раз слышал, как говорят на французском другие. Женщины и мужчины. Реклама, сериалы, видео в социальных сетях. Чанди шпарит уже минут десять, и мне, как и всегда, совершенно ровно и безразлично. Я не из тех, кто считает этот язык особенно красивым, выделяя среди прочих, мне достаточно просто уважать его, как и все остальные.       Но, блять.       Я знаю, что я до абсурдного субъективен.       Всего три французских слова из его уст — и я уже поплыл. Да я всегда из-за этого плыл, как дурной, еще в юности, пока Тэхён учил этот язык по наставлению отца. Я просил его читать мне глупые тексты из учебника, зная, что не пойму в них ни слова. Это мог быть любой другой язык в принципе. Суть была в возможности слышать тембр и чувствовать особое таинство чего-то неопознанного именно из его уст. Я не знаю, почему меня всегда это так… будоражило. Почему даже сейчас, стоило ему произнести, и вот я уже чувствую вспышку колюче-сладкого разряда в животе и непроизвольно сжимаю на руле пальцы, ощущая предательские сокращения мышц пресса.       В салоне же буря возгласов удивления. У Наны опять падает с колен рюкзак, Рэй жалуется, почему Тэхён не сказал ему, что знает французский, Чанди говорит, что у него очень красивое произношение, а я чувствую, что начинаю злиться. Толкаюсь языком в щеку и стараюсь не давить по газам, чтобы куда-то перенаправить эти накатывающие приступы желчи.       Я осознаю, что это совсем не нормально. То, что я ревную его к каждому столбу. Это ведь даже смешно. Сначала Рэй, потом Бонсу, чертов Бобби-Боб, кто бы он ни был, теперь еще и Чанди. Кто будет дальше?       Что, блять, будет дальше?       Я готов его добиваться вечность, но снова и снова напарываюсь на эту херь. На ебучую ахиллесову пяту — если он влюбился в кого-то, мне можно просто пойти и начать биться лбом об стену, потому что, если он влюбится так же, как когда-то в меня, все мои потенциально возможные шансы сразу же уйдут в минус. Одним росчерком. Уж он умеет любить. Мы это уже выяснили. Я это уже во второй раз осознал, когда пришел в себя и убедился, что он не разменивается на множество, предпочитая одну связь за раз, даже если она состоит лишь из бессмысленного скупого траха.       — Чонгук, ты куда так гонишь?       Голос Наны влетает мне в ухо поверх звона и раздражающих битов музыки.       Я сбавляю скорость, пытаясь сделать вид, что просто увлекся ездой. Бросаю что-то вроде «сорри» и тру левой рукой подбородок с излишним остервенением.       Есть таблетки от ревности?       Я засыплю в рот всю пачку, только дайте мне рецепт и понимающего фармацевта.       Надо мыслить здраво, так?       Тэхён сказал мне, что Чанди ему не нравится. В смысле… он же это имел в виду? Мне было сказано, что он не брал ее номер, но… твою же мать, какого хрена я не уточнил, давал ли он ей свой? Ведь это она тогда подозвала его к себе, попросив поговорить в сторонке. Значит, она, скорее всего, и спрашивала его номер, а не наоборот.       Мне нужно дышать.       Я имею в виду, нормально.       Всё окей.       Паркуемся, хлопают двери, держим путь к шумящему в отдалении водопаду. Второй в списке Наны. Тропинки. Ступеньки. Чеджу — это ходьба. Чеджу — это воздух. Тропинки. Ступеньки.       Ступеньки.       Тропинки.       Шум воды.       Туристы.       Мандарины.       И Тэхён, держащийся за парапет прямо передо мной. Я замыкаю наш ход, смотря на его лопатки. Выпуклые позвонки. Свободный воротник рубашки. Густота цепляющихся прядей. Он пахнет так же, как теперь моя комната. Наша комната. Как все цветы, которые я когда-либо сажал. Как покой и боль. Как истома и ревность.       Похоже, я одержимый.       Ну просто наглухо.       Перекаты его плеч — просто пытка.       Я знаю, как они движутся, когда я беру его со спины. Как переливается от слоя пота кожа между лопатками.       Я еще вменяемый, так что понимаю, что думать о сексе с ним сейчас — крайне плохая идея, но я все равно думаю, вспоминаю, заныриваю, и, конечно, меня накрывает и утягивает. Волна утраты. Невыносимая трясина сожалений.       Ну каким же дураком я был. Просто непроходимым идиотом. Столько раз был с ним так близко и все время трусил что-то изменить, все показать, во всем себе, наконец, признаться.       Нана опять повышает голос, чтобы что-то объяснить Чанди, и здесь ужасно мокро буквально повсюду, и надо бы включиться в мир, но всё, что я делаю, это пялюсь в чужую спину, осознавая — возможно только сейчас — как много у нас с ним было близости за эти три года на острове.       Мы же трахались каждую неделю.       Нет, я ничего не путаю.       Блять. Я совершенно точно ничего не путаю! Как так получилось? Мы виделись хотя бы раз в неделю. Виделись, чтобы заняться сексом. Стабильно. Если не считать первого месяца отчуждения и тех двух недель, на время которых он уезжал не так давно.       У этого должно быть какое-то значение, но пока всё, что обрушивается на меня обухом, это осознание того, что все это время у меня было непростительно много возможностей показать ему всё как есть. Было уже сто шансов заняться с ним любовью, а не просто поиметь так же, как он — меня. Сто блядски реальных моментов, когда он подпускал к себе так близко, в течение которых я мог дотронуться до него нормально, поцеловать в эти лопатки, или в грудь, или в шею, я мог бы сто раз не просто совать в него свой член, притворяясь для всего мира возмездной обиженкой, а, блять, любить его, показывать, как, сука, я могу его любить, с какой нежной страстью и просто, нахер, до ебучих звезд и гребанных галактик! Я бы мог сбить его с толку лаской, озадачить этим штормом искренности, развеять все эти бредни о том, что он не заслуживает ничего хорошего, в которых я же в том числе и помог ему так по-бараньи укорениться.       — Чонгук?       Я фокусируюсь на его лице.       Он очень близко.       В линзах его очков я вижу искривленную версию своего лица.       — Да?       — Всё нормально? — На фоне его тихой озабоченности шумят пенистые потоки воды и довольно перекрикивается народ. Все такое разноцветное — чьи-то панамы, футболки, штаны.       Я все еще стою у подножия лестницы и почему-то чуть сгибаюсь вперед, держась за живот рукой. У меня липкие ладони. Я чувствую себя самым несусветным глупцом.              — Прости меня.       Тут больше шума, чем у Чонджиёна. Здесь так громко, что мне не слышен собственный голос. Видимо, я говорю очень тихо.       Но он слышит.       Мне видно, как он хмурит брови.       Его губы приоткрыты, и я могу нащупать его дыхание.       — За то, что не дал тебе увидеть с самого начала, как сильно я рад, что ты ко мне приехал.       Я хочу сказать в разы больше.       Больше, чем теперь можно. Свыше того, что нужно.       Лучше, наверное, вовсе замолчать.       Но я не умею быть лучше.       Крики глушатся, а потом нарастают снова.       Мне ничего не отвечают.       Тэхён просто делает шаг назад, сжимая губы в одну сплошную линию.       После второго шага на увеличение расстояния я выпрямляюсь, повышая голос:       — Прости, хорошо?       Это не звучит отчаянно. Но я обрастаю решимостью. Мне нужно, чтобы он услышал.       Тэхён мотает головой.       — Хватит, Чонгук. — Мне приходится напрячь слух. Напрячься целиком. Вся эта кутерьма вокруг страшно раздражает. Всё слишком суетливое. Как тут услышать природу, если я едва могу слышать его? — Тебе не за что извиняться.       Это не так.       Но он уже отступает и уходит к остальным. Я знаю, что на данный момент это всё. Это максимум, что я могу сейчас сказать и сделать.       Всё нормально.       Все ошибаются.       Было бы очень цинично твердить ему, что я простил его, но при этом не прощать самого себя.       Такой себе пример для подражания, так ведь?       Вот и разобрались.       Я всё исправлю. Ничего нового в планах. Всё, как и намечено: просто заботиться, просто слушать, просто любить делами и словами. На самом деле, абсолютно ничего сложного.       — Чонгук, подойти сюда!       Очевидно, срок перерыва без доёбов опять закончился — Нана машет мне рукой и, едва я послушно до нее добираюсь, сгребает на меня свой рюкзак и две сумки — Рэя и Чанди.       Водопад Чонбан, возле которого мы находимся, отличается от предыдущего тем, что тут нет никакого водоема, что дает возможность подходить к ниспадающей воде достаточно близко. Чтобы это сделать, нужно пересечь большие валуны, и именно это троица из блогера, сенсея и их протеже намерены сделать, естественно, с условием, что весь этот процесс должен быть непременно заснят на видео. Поэтому Тэхёну всучивают чертову палку с экшн-камерой, а меня обвешивают лишним грузом, которым лучше себя не обременять, потому что валуны все разных размеров, опасно неровные и очень-очень мокрые — поскользнуться на таких скорее вопрос времени, чем везения. Иными словами, лучше делать это налегке и максимально неспешно.       Народ это, само собой, не останавливает. Многие лезут даже особенно высоко, как можно близко к бушующей воде, чтобы помахать друзьям или членам семьи.       Мы с Тэхёном стоим на вверенном нам месте между небольшими камнями, и даже с учетом, что это далеко от вертикального потока, оба уже чутка промокли. По ощущениям мы находимся в центре десяти мощных садовых разбрызгивателей — капли оседают точечными микро-ударами, очень похожими на мягкий ледяной дождь из елочных иголок.       Я держу чужие вещи и смотрю сквозь воду и разноцветные майки туристов.       Это красивое место, но, как и множество ему подобных, бесчисленная масса моих сородичей заляпывает его так же, как отпечатки жирных пальцев пачкают идеальную глянцевую поверхность защитного стекла от смартфона. Голосов, затворов камер и бесконечной возни слишком много, за всем этим шум мощной воды, вид могучих скал и даже сочность окружающей зелени кажутся забитым под лестницей кладом, по которому в неведении ежедневно топчутся множество торопливых ног.       Пальцы Тэхёна сжимают глупую палку, ребята на камнях тормозят и хохочут, смешиваясь с брызгами и чужаками. Я ощущаю свое присутствие будто бы со стороны, как если бы кто-то снимал все это с дрона. Мне приходит в голову мысль о том, как много лет назад мы с Тэхёном планировали совместное будущее, воображая сотни его интерпретаций. Я не уверен, что сбывается хотя бы одна, но для меня значит невероятно много и сам факт того, что, несмотря на жестокие отклонения, я и он каким-то образом все равно стоим рядом, смотря сейчас в одном направлении.       Я думаю об этом важном аспекте всё то время, что троица ликует и позирует. Выбираю думать об этом по дороге до машины, пока слегка промокшие исследователи-следопыты хвалят Тэхёна за отлично сделанные кадры. Размышляю по пути до мандариновой фермы, пока в салоне стоит гул из множества искусственно воспроизведенных голосов тысячи людей — Нана держит свой смартфон повернутым к ребятам и показывает запись с концерта какой-то корейской группы, на котором они с Минджэ были в Сеуле прошлым летом.       Думать о хорошем — очень удачная затея, потому что это работает как громоотвод, позволяя отвлекаться от всякой чертовщины вроде моей полоумной ревности ко всему, что движется и дышит вокруг моего дурного человека.       Вот Чанди срывает мандарины с деревьев и укладывает в выданный на входе пакет. Она застенчиво улыбается, спрашивая, почему Тэхён не взял такой же и не собирает себе фрукты. Они разговаривают, Нана рассказывает, на что обращать внимание на висящем меж веток плоде, чтобы понять, считается ли он спелым. Рэй носится со своей палкой, а я повторяю свои аффирмации — благодарю за возможность быть здесь и сейчас, наблюдать, рассматривать и боготворить.       Когда ребята ведут Чанди в кафе внутри мандаринового сада, я уже преуспел в концентрации на положительных вещах, так что даже участвую в беседе на тему вегетарианства, заказываю стандартную выпечку вместе со всеми и даже искренне любопытствую, как и когда девушка познакомилась с Детройт.       — У меня было плохое настроение. Я тогда… — Чанди бегает глазами по еще пустому столу со стопкой салфеток в плетенном ведерке по центру, — бродила одна вдоль дороги. Пошел дождь. Детра проезжала мимо и предложила меня подвезти.       Пока нам несут заказ, Нана осторожно прощупывает почву и подталкивает Чанди к тому, чтобы та не стеснялась говорить о своем плохом настроении.       Новая знакомая сжимает свой локоть пальцами противоположной руки, избегая смотреть на кого-то конкретного. Ее шея краснеет, и я думаю, что она промолчит, но девушка решает быть смелее.       Она рассказывает про выпускные экзамены.       Про то, что готовилась к ним не один год, просиживая вечера за учебниками без отдыха и развлечений. Рассказывает, что родители вселили в нее слишком много страха с этим их постоянным напоминаем о том, что от этого зависит ее будущее. Признается, что из-за всего этого она очень стрессанула во время самих экзаменов и завалила всё, что только можно.       — Перед каждым из них меня тошнило. И потом тоже, когда нас отпускали из класса. Не знаю. Я просто… — Юное создание отворачивается к проходу и выдыхает через нос так шумно и обильно, что ее плечи, кажется, на глазах уменьшаются в размерах. — Я была подготовлена совершенно ко всему, но, как только садилась за парту, из головы вылетало абсолютно всё, путаясь и не давая ни за что ухватиться. Я никогда так себя не чувствовала. Я пыталась объяснить это родителям, но они не поняли. Их волнует только то, как они будут смотреть остальным в глаза. Моя мама входит в родительский совет, так что… — Она возвращается лицом к нам, ловит взгляд Наны. — Я поставила ее в неловкое положение. Раньше она всегда хвасталась моей успеваемостью: я была лучшей в старшей школе.       Знакомая ледяная злость расходится лужей пролитой боли по желудку.       Глупая одержимость родителей пылью социальной костюмерности, мерзкая озабоченность своей репутацией ценой детской психики, жестокая, в корне неверная расстановка приоритетов, остающаяся неизгладимой травмой в маленьких, несовершеннолетних, всё-всё впитывающих губках, которыми мы являемся, пока зовёмся детьми.       Всё это знакомо.       И не только мне.       Когда я поднимаю взгляд, Тэхён ловит его краткой вспышкой своего.       Я почти что чувствую, как фантомно покалывает от его внимания татуировка у меня под джинсами.       Ликование длится всего три секунды. Ровно через столько Тэхён разрывает цепь и возвращается ко всему, кроме меня.       Все поочередно берут слово, чтобы заверить Чанди, что не случилось ничего катастрофического. Что всё это — чепуха и глупости, поправимая неудача, смешная потеря, банальный удар локтем о твердую поверхность — обманчиво пронизывает до самых ногтевых пластин, щетиня все нервные окончания, но проходит через пару минут без каких-либо серьезных осложнений. Иными словами, очередная тривиальная ерунда, которую нас приучили бояться, заставив думать, что только баллы и цифры могут определить, достаточно ли мы удовлетворительны, чтобы остальные имели приемлемые основания без пренебрежения ездить бок о бок с нами в одном лифте и говорить «прошу прощения», нечаянно наступив нам на ногу.       Когда приносят заказ, Рэй с Наной воркуют над Чанди, рекламируя ей популярный тут мандариновый латте и какой-то желейный десерт на основе этих же фруктов, который они заказали специально для нее.       Потом она пробует, мычит, улыбается и оказывается в полном восторге достаточно, чтобы залегшие тени печальных воспоминаний исчезли, сдавшись детским искрам радости приятных впечатлений.       Погода балует ее не меньше новоприобретенных друзей.       Солнце пробивается даже сквозь широкий тентовый зонт с рюшами, под которым находится выбранный нами стол. Сладковатый запах мякоти и горьковатый — цитрусовой кожуры прилипает к рецепторам намертво. Мандарины здесь повсюду: лежат продуманными инсталляциями между столиками, свисают с веток и содержатся почти в каждом рецепте.       Разговор заходит о популярной национальной еде, Тэхён сидит напротив меня рядом с Наной и в этой теме не участвует, неторопливо перестукивая подушечками пальцев по чашке с простым беспрецедентным капучино. Рисунок бабочки на пенке до сих пор кажется почти идеальным, несмотря на то что Тэхён отпивает маленькими глотками в одном и том же месте раз в пару минут.       — …сыр из овечьего молока в Испании. Там он называется манчего. — Рэй сидит по мою правую руку весь в бодром запахе своего одеколона. Сейчас он упирает локти в стол и, собрав ладони в кулак, прижимает их к щеке. — В Аргентине я пробовал локро, это рагу из кукурузы, фасоли и мяса. По-моему, туда также входит тыква. Да, точно входит. — Кепка козырьком назад придавливает уложенные волосы и чуть гремит кольцами, когда он дергает головой: — Вот еще вспомнил суп. Он называется мо-ке-ка ди пеш, это бразильский фирменный суп из креветок или рыбы с кокосовым молоком. Специфическая штука, если честно.       — Ты и в Бразилии тоже был?       Рэй кивает, кольца звенят, я страшно рад, что взгляд любознательной Чанди сейчас прикован к путешественнику в кепке, который уже пять минут рассказывает, какие блюда пробовал в позапрошлом году во время своего двухмесячного тура по разным странам.       — А то! Я там познакомился с ребятами из Канады — Луи и Айрис, и их желудки отнеслись к мокеке не слишком гостеприимно, это был целый забег в ближайший туалет.       Чанди по его правую руку хихикает, пряча пол-лица за своей пухлой чашкой с мандариновым латте. Сегодня ее волосы собраны в небрежный пучок на самой макушке, а в ушах качаются сережки в виде металлических половинок сердца.       — Если говорить про Италию, то это вроде как пицца и спагетти, но если покупать всё это в обычных забегаловках, то ничего особенного, иногда даже невкусные совсем. Я пересекся там с одной американкой, Ритой, у нее в Риме живет подружка. Ее зовут Бьянка. Она нам показала, где можно поесть настоящую итальянскую пиццу. Стоящая итальянская пицца, о которой все обычно говорят, думая про Италию, на самом деле вещь недешевая. Это надо ходить по ресторанам.       Нана многозначительно мычит, на пару мгновений переставая жевать, — с запиханным за щеку непрожеванным десертом она выглядит, как миловидный заинтересованный бурундук.       — А в Индии ты был? — Чанди ставит чашку на стол и мельком оглядывается на европейцев, проходящих мимо нашего столика.       — О да. Меня заверяли, что одно из самых вкусных индийских блюд — это ягненок или цыплёнок на гриле. Оно у них называется сикх кебаб. Его готовят прямо на улице в этой их духоте, так что я не решился попробовать. Но у них крутые хрустящие печенья с сахаром и специями. Мне зашли. Не помню, как называются.       Я наблюдаю за Тэхёном, у которого периодически загорается на столе смартфон. Он скашивает взгляд, бегло пробегает по экрану, очевидно, вчитываясь в сообщение, а после снова возвращается глазами к окружению. Несмотря на то, что я сижу прямо напротив, на меня он больше не смотрит.       — Ты такой смелый. — В голосе Чанди почти что благоговение. — Я бы так не смогла. Поехать куда-то одной и с такой легкостью заводить разговоры с незнакомцами. Я вообще… — она неловко пожимает плечами, опуская глаза и снова хватаясь пальцами за спасительную чашку, — очень застенчивая и скучная.       — Вот уж не согласен. — Рэй звучно фыркает, сползая локтями со стола. — Застенчивая — да, но и что в том плохого? А про скучность — глупости.       — Согласна! — Нана аж подпрыгивает на месте, в своем желтом сарафане на фоне зелени очень напоминая неугомонного солнечного зайца. — Ты крутая!       Я ничего не говорю, потому что чутка скотина.       Но про себя думаю что-то вроде: ну ничего себе скучная. Ребята заваливали ее вопросами полдня, так что теперь все в курсе, что, помимо скрипки, вязания, олимпиад и французского, эта девица, вдобавок ко всему, является строгой вегетарианкой и одарена шикарными вокальными данными.       Справедливости ради, всё это не делает человека обязательно интересным и более выигрышным на фоне кого-то, кто, допустим, ничем из перечисленного похвастаться не может, потому что в жизни на самом деле все упирается только в то, что мы думаем о себе сами. Валяйся ты хоть всю жизнь на диване, играя в видеоигры, если при этом ты ужасно от себя в восторге, многим ты покажешься занятнее любого достигатора с уймой наград на полках.       Наверное, я мог бы так и сказать, чтобы поддержать этот разговор, но вместо этого мои ладони на столе сжимаются в кулаки и я заверяю самого себя, что чужих возражений вполне достаточно.       — Спасибо. — Чанди кажется такой юной с этим румянцем на щеках. Гораздо младше своих девятнадцати. — Но я имею в виду… Я из тех, кто… ну знаете, — она неопределенно тарабанит пальцами по, наверняка, остывшей чашке, — будет подпирать стену на вечеринке или в большой компании.       — Ты бы хотела наоборот?       Я не сразу понимаю, что вопрос вылетает из моего рта.       Все почему-то одновременно переводят на меня свои взгляды. Будто мой тон звучал звонче, чем я планировал. Тэхён смотрит исподлобья, его пышные ресницы касаются верхних век, я бессознательно облизываю губы от своего напитка — его глаза резвым прыжком приземляются в районе моих губ, отчего у меня сразу же простреливает в животе.       — В том-то и дело, что нет. — Голос Чанди почти что вспарывает купол моего дурмана, заставляя порывисто к ней обернуться. — Мне больше нравится наблюдать и слушать. Просто… когда я такая… мне сложно найти друзей и вообще обратить на себя чье-то внимание.       — Пф. — Рэй даже откидывается на невидимую спинку стула, изображая на лице нежно осуждающую гримасу: — Ради Бога, Чанди…       Нана тянет руку через стол, чтобы накрыть запястье новой подруги ладонью и подбадривающе сжать:       — Не стоит пытаться нравиться всем, дорогая.       — Да. — Чанди прикусывает уголок нижней губы, медленно вдыхая — ее хрупкая грудь заметно раздувается под серой майкой с тонкими лямками. — Я это понимаю.       Это звучит страшно обреченно. И закономерно, конечно. Естественно, она понимает. Головой мы все обычно разбираемся, что с нами не так. Умом нам претит собственная зависимость от чужого мнения, но с применением этого знания на практике в девяноста девяти процентах из ста всегда возникают трудности. Уж мне ли не знать. Дядя Сун придумал для меня целый символический барьер, чтобы я научился с этими трудностями справляться.       За столом на некоторое время повисает сквозная мандариновая тишина. Все прекрасно знают, что в вопросах того, что плотно сидит в наших головах, пара контрзаверений, даже приправленных искренними комплиментами, на самом деле может сделать до смешного мало.       Я, конечно, еще та скотина, но у меня достает желания облегчить чужие страдания, делясь знаниями, так что уже открываю рот, чтобы разразиться чем-то из арсенала, врученного мне дядюшкой Суном.       — Что ж.       А после всё, что получается, это врезаться в собственный вдох где-то в районе выше ключиц и резко поднять глаза.       Короткие два слова из уст Тэхёна стелются по столу фоном шелесту листьев, когда он делает паузу, давая себе время на что-то важное.       Каждый оборачивается к нему, пока он ведет указательным пальцем по краям своей чашки и смотрит в постепенно редеющую пенку молока.       — «Я где-то слышал, что жизнь — как танец       И я обязан станцевать хоть раз.       Но вон я вижу: другой за мною наблюдает,       И он с меня не сводит глаз».       Я смыкаю губы, чувствуя какой-то адский прилив запертого внутри трепета.       Тэхён, черт возьми, читает сейчас… стихотворение?       Низко, чётко, с долей раскованной уверенности в своем голосе и том, что его внимательно слушают. Лишь дети с определенным воспитанием умеют выглядеть так авторитетно даже в тени чёртового тента с рюшами среди почти абсурдной фантасмагории мандаринов.       — «Как, право, странно: я еще пока в сторонке,       А он глядит занятно, с интересом,       Как будто видит свинг в моей унылой стойке.       А мне другое твердили в детстве:       «Умелый в танце любим и больше привлекает».       Ну, что ж, похоже, тот говорун       По танцам — спец, а вот о жизни мало знает,       Иль просто лгун».       Движения его пальца по кругу прерываются вместе с последним словом.       Так я понимаю, что он закончил.       Так это, очевидно, понимают и все остальные.       Чьи-то голоса за пределами нашего гнезда кажутся несусветно отдаленными.       — Вау.       Я заставляю себя посмотреть на Рэя. Он поджимает губы в одобрении и опирается сложенными руками о столешницу, ухмыляясь одним уголком губ и глядя на Тэхёна поверх заостренного плеча.       — Мистер, — Нана коротко хлопает в ладоши, разрывая пузырь драматургии, — да вы поэт?       Тэхён позволяет себе тихо фыркнуть, пока обхватывает ручку чашки и делает небольшой глоток кофе, сводя меня с ума дрожанием своих ресниц и прядями густого черного серебра, прижатого очками, ранее смещенными на макушку.       — Это не мои стихи. — Он посылает снисходительный взгляд впечатленной Нане, а после переводит свой к Чанди. — Но они как раз об этом. — Он смотрит на нее так выразительно, что у меня возникает неприятное вакуумное ощущение в груди. — Какой бы ты ни была, не пытайся притворяться или стараться наступить себе на горло, лишь бы заработать какой-то социальный статус. Не пытайся кого-то впечатлить. — Он выглядит строгим и смотрит не на меня, но мне не нужен прямой зрительный контакт, чтобы видеть, как посреди суровой решимости донести свою болезненную мудрость, на дне его глаз дрожащими спиралями сворачивается пена лично прожитой печали. — Кто надо, впечатлится и просто так, Чанди. Просто заметив тебя в углу, подпирающей стену. Так это работает. И никак иначе. Всё остальное — тщательно замаскированная ярмарка костюмов из эстетики и навыков на бесконечных социальных смотринах.       Последующая тишина меня даже не удивляет.       Я с силой заставляю себя отвести взгляд, застыв на окрыленном выражении лица той, кому весь этот монолог был адресован.       Чанди просто, блять, очарована.       У нее блестят глаза. О, я вижу со своего места, как она влюбляется навылет и даже почти не дышит.       Как мило.       Я вдыхаю медленно и сжимаю в пальцах ни в чем неповинную чашку, чувствуя небольшую тошноту.       Какая прелесть.       — Ты что творишь, Тэхён! — возмущенный крик Наны кажется резким непредвиденным визгом. Я не реагирую. Просто смотрю в свою омертвевшую пену и чувствую, как сжимаю челюсть. — Не пудри голову бедной девочке! Ты сейчас ведешь себя, как сказочный принц, а мы тут все знаем, что это остров Чеджу, а не киностудия Дисней!       Рэй как-то сдавленно смеется:       — Позвольте узнать, — его голос отдает несвойственной ему язвительностью, — все выходцы из богатых семей владеют таким красноречием, как вы, господин Ким?       Это могло бы быть любопытным, но я не вижу ничего, кроме дремучей жижи в своей многострадальной чашке.       — Боюсь, что нет.       — Хочешь сказать, — Нана гремит ложкой на своем блюдце, видимо, возвращаясь к недоеденному десерту, — это только ты такой особенный?       — Назови мне хотя бы одного идеального принца из диснеевских фильмов, и, может, я пересмотрю свое мнение.       Тэхён профессионально прячет всю глубину за маской безобидного высокомерия, которого от него ждут так же, как от Глицина ожидают многозначного молчания, а от Дюмы — глупого опошленного замечания.       Разговор смещается в стороны Эриков, Филиппов и Юджинов, перетекая в пылкие дебаты касаемо тенденции непременно снабжать главную героиню мужчиной, и всё оставшееся время я чувствую на себе чей-то взгляд, но не желаю отрываться от разглядывания остывшего кофе, а после — переписки с Имоджин, начинающейся с всегда одинаково дерзкого «как дела на любовном фронте?!», выведенного капслоком.       Эпистолярный разговор с ней помогает мне отвлечься и не фокусироваться на том, что заставляет мой живот сжиматься.       Пока мы возвращаемся на парковку, Имоджин пишет, что ей кажется, будто ее новый кавалер носит подкладку для визуального увеличения пениса. Я печатаю «с чего ты взяла» и откладываю смартфон к нише под магнитолой, чтобы завести машину и сделать то, ради чего я официально на все это соглашался — отвезти компанию к последнему на сегодня водопаду, значащемуся в списке Наны.       Первые несколько минут дороги Рэй обсуждает с Тэхёном какую-то неэтичную сцену в очередной книге, которую эти двое читают, егоза справа от меня вклинивается, сообщая, что смотрела экранизацию этой истории, у нее снова падает с колен рюкзак, и, когда она наклоняется подобрать его с пола, наконец, не выдерживает:       — Кто тебе всё написывает? — Леди беспардонно подается корпусом вперед и, изогнув шею под немыслимым углом, как чертова гусыня, скачет глазами по в очередной раз подсвеченному экрану моего смартфона. — «Има»? Что за Има?       Я смотрю строго на дорогу, стараясь не разгоняться, но готов поклясться на основе одного только тона, что неугомонная фея-пикси действительно в легком недоумении.       Мой безмолвный тяжкий вздох и чувство дискомфорта ее, само собой, не удовлетворяют.       — Чонгук? — Меня в прямом смысле дергают за ткань шорт, собравшуюся слоями на бедре. — Я ее знаю?       Я буквально чувствую, как моё кресло чуть прогибается назад, когда Рэй позади обхватывает его ладонями, чтобы придвинуться поближе и сунуть любопытную голову между передними сиденьями.       — Знаешь. — Если честно, я в ужасном раздрае. — Это Имоджин. Она приезжала на остров вместе с подругой месяц назад.       — Ааа! С Кайлой, да?       Рэй уточняет:       — Которая потом чуть не прибила Дюму?       — Ага, да, — Нана все еще прожигает мне щеку, — так вы с ней что, до сих пор общаетесь?       В ее голосе проскальзывает какое-то плохо скрываемое неодобрение. Я едва сдерживаюсь, чтобы не фыркнуть. Какая наглость!       После простого кивка с моей стороны Нана поднимает руку, чтобы, по всей видимости, потереть шею или подбородок:       — Я знала, что ты с ней спал, но не думала, что это что-то серьезное. — Торможу на ближайшей к месту парковке, глушу двигатель и вынимаю ключи, нечаянно ударяя брелоком себе по пальцам в плохо скрываемой агрессии. — Она тебе понравилась?       В тишине мой телефон снова вибрирует, загораясь.       Сразу после прожимается механизм позади справа, и мне даже не нужно смотреть, чтобы знать, что последующий звук открываемой двери и сброс веса с Блю — свидетельства того, что Тэхён покинул машину первым.       — Нет, Нана. — В зеркале заднего вида вижу, как он вынимает пачку сигарет из кармана и стучит ею по ладони, вытряхивая зажигалку. — Мы с ней общаемся в дружественном ключе. Еще до ее отъезда.       В ответ леди многозначительно хмыкает.       Мне хочется спросить, какого черта она пытается продемонстрировать этим своим невербальным осуждением, но я не спрашиваю. Просто выхожу из машины в пучину палящего солнца и криков детей, которые, конечно же, всегда есть где-то неподалеку.       Под звуки хлопающих дверей и выпадающих в мир туристов я ищу глазами самого важного человека и, найдя, прикипаю, отслеживая дорожку сигаретного дыма и движение пальцев, с которым Тэхён спускает на глаза солнцезащитные очки. Изгибы его крепкого тела немыслимым образом привычно сочетают в себе изящество линий и прорывающуюся силу мышц. Мне даже не нужно напрягаться, чтобы мысленно подставить к нему его же памятные силуэты из тех времен, когда я так же смотрел на него со стороны в его девять, пятнадцать или восемнадцать лет. Я помню, как у него задиралась рубашка на спине, когда он слишком высоко поднимал руку, чтобы писать мелом на классной доске. Помню, как он потягивался, стоя в одних плавках, прежде чем нырнуть рыбкой в бассейн до того, как тренер Хан заявится свистеть в свой свисток и самоутверждаться за счет четырнадцатилетних подростков. Помню, как Тэхён раздраженно одергивал приталенный пиджак на очередном благотворительном балу, куда наши отцы непременно заставляли нас наряжаться. Помню, как однажды он притворился заболевшим, чтобы сбежать с мероприятия пораньше и сделать так, чтобы до возвращения родителей и брата мы были предоставлены сами себе. В тот вечер я сидел в изножье его кровати в запертой комнате, готовый ради него на всё, а он раздевался передо мной, сбрасывая ненавистные шмотки под ноги, и, пока он смотрел на меня, его глаза сияли, обещая мне освещать любую тьму, которой только взбредет в голову явиться на нашем пути.       Нам было семнадцать, и все оставшееся время мы лежали в постели совершенно обнаженные, медленно толкаясь в промежности друг друга и расцеловывая горячие раскрасневшиеся лица. Я помню, как в тот вечер он сказал мне, что я — всё, что придает его жизни смысл. Как пообещал, что пойдет за мной куда угодно и всё за меня отдаст, повторив цитату из фильма, которую мы считали одной из самых сильных и значимых во всей трилогии.       И это так забавно.       То, что я не помню себя без любви и привязанности к нему.       Вообще. Ни единого воспоминания без этой сладкой ноши внутри.       Как это, должно быть, странно. Люди влюбляются, отпускают, находят кого-то другого. Они умеют повторять этот цикл по десятку раз, все время обманывая себя или других.       Как так вышло, что со мной всё вот так вот однозначно и железобетонно? Как так получилось, что все мои циклы крутятся из раза в раз вокруг одного и то же человека? Должно же это означать, что у меня есть хоть малейший шанс быть рядом с ним и никогда порознь?       — …всего пять метров, — Нана идет впереди, держась за поручни, и периодически оборачивается через плечо на следующую за ней Чанди, — мы можем подойти прям впритык и постоять под потоком, это очень освежает, поверь мне!       Я вдыхаю, считая нужным прийти в себя.       Мы недалеко от предыдущего водопада — этот называют Соджонбан, его высота действительно всего пять метров, и обычно этим пользуются, чтобы постоять под естественным природным душем и получить мощный лечебный массаж. Здесь пространство более открытое, проветриваемое со всех сторон, солнце печет мне лопатки даже сквозь тени зарослей, накрывающих длинный лестничный спуск к шумному природному бойлеру, засыпанному мокрыми валунами.       Здесь всё та же картина — скала, пенистый вертикальный поток, довольные крики туристов и атакующая меткость невидимых брызг.       Стараясь перекричать шум и гомон мельтешащих со всех сторон людей, Нана продолжает заверять Чанди в пользе природного массажа и необходимости заполнять копилку незабываемых впечатлений. Новая подруга поглядывает в сторону воды и всех тех немногих, кто сейчас стоит под мощными потоками спиной, и что-то неразборчиво лепечет себе под нос. Нана просит ее повторить громче, и тогда уже все из нас слышат, что Чанди совсем не горит желанием оказаться полностью мокрой.       Фея-пикси канючит, капризничает, дергает Рэя за руку, потрясая его селфи-палку, получая отказ за отказом, а потом вспоминает, что у нее есть как минимум еще две потенциальные жертвы.       — Чонгук! — Она оборачивается ко мне с очень неблагородным прищуром и упирает руки в боки. От этого жеста ее и без того узкая талия ставится еще уже под тонкой тканью сарафана.       — Нет.       Она цыкает:       — Ну, пожалуйста! Я не хочу одна.       — Сочувствую.       — Тэхён?       — Мм? — его голос раздается справа от меня. Он стоит, убрав руки в карманы бриджей. Легкие потуги ветра проходят сквозь него, налетая на меня запахом дыма и одеколоном, вызубренным мной наизусть.       Шантажистка делает слишком беспечный прыжок на первый ряд небольших, но крутых валунов, изящно удерживая равновесие, и оборачивается к Тэхёну, протягивая руку:       — Составь мне компанию, пожалуйста?       Он размышляет всего несколько мгновений, прослеживая поступь ее кед по мокрым блестящим камням.       А потом молча вынимает из карманов бумажник, смартфон и пачку сигарет, протягивая всё мне.       Нана искренне улыбается.       Я принимаю вверенные вещи, ненароком касаясь его теплых пальцев.       В отражающем глянце линз мне видно только собственное бестолковое лицо.       Всё оставшееся время я слежу за ними с этим своим нещадно колотящимся сердцем. Очевидно, что нет ничего глубоко значимого в том, что он отдал свои вещи именно мне. Но я сжимаю их в ладонях так, что те ненароком потеют.       Пока они пробираются все ближе к воде, я думаю, что иногда веду себя, как подросток, впервые столкнувшийся с незнакомым ему чувством. Мне скоро двадцать, черт возьми, пять лет, а у меня под ребрами сворачивается большой плюшевый плед, нагретый на солнце — бесконечно мягкий и умопомрачительно теплый, просто потому что я держу в руках личные вещи человека, которого люблю черт его знает с каких лет.       И вот этот человек аккуратно ступает, поддерживая Нану за локоть после того, как пару секунд назад она чуть не поскользнулась.       Вот он напрягает мышцы рук, спины и икр, чтобы сберечь себя и эту неугомонную девчонку в солнечном сарафане, кажущимся крохотным подсолнухом на фоне серо-черного отлива скал и пенистой белизны водопада.       Я беспокоюсь за них обоих, но, когда приходит очередь Тэхёна поскользнуться, слетев подошвой с влажного черного камня, у меня сжимается узел в животе, посылая по телу волну холодного испуга. Это всего секунда — и вот он, взмахнув руками, уже умело корректирует дисбаланс, восстанавливая равновесие, но остаточный эффект переживаний остается вращаться где-то у меня в горле до тех пор, пока ребята не доходят, наконец, до воды. Там Тэхён снимает с лица очки, цепляя за ворот кофты, и сразу после они с Наной почти одновременно встают под пузырящийся поток, за одно мгновение промокая до нитки.       Кремовые бриджи становятся графитовыми. Оливковая рубашка — грязно-черной. Я — наверняка бледным. Мне нечего поделать с тем, что происходит. С этой мгновенной сухостью во рту. С тем, как вся моя дурная кровь приливает к низу живота, словно блядская рота солдат в проходе казармы, услышав капитанскую команду.       И уж, конечно, я не ожидал, что вид его мокрого тела ударит меня под дых очередным беспощадным воспоминанием.       Роковой день, роковой дождь, роковой мир.       Две тысячи восемнадцатый год. Нам по восемнадцать. Мы угоняем машину его старшего брата, пропуская утренний экзамен. Мы еще бунтуем. Мы еще мы. Скитлс цветастый и приторно сладкий. Небо пыльно-серое как железо. Мы катаемся, пока не собираются тучи, паркуемся у какой-то реки. Дождь начинает с малого — моросит и щекочет пробными каплями макушку и лицо. В точности как в этой непосредственной близости к водопаду. Тэхён слизывает у меня с щеки капли. Его язык зелено-красный после драже. Дождь усиливается. Дождь талантливый барабанщик, но мы врубаем альбом Bon Jovi и выскакиваем наружу, распахивая все двери. Пахнет восхитительно. Озон, свобода, Тэхён.       Тэхён, свобода, озон.       На нас обоих школьная форма — мы сбежали из школы уже после того, как нас привез водитель. Дождь превращает одежду Тэхёна во вторую кожу. Как и сейчас. Он весь словно трансформируется в одну из удивительных скульптур Древней Греции, где нужно моргать реже или не моргать вовсе, чтобы не пропустить момент, когда статуя качнется, выдавая свою одушевленность.       Как и сейчас.       Тэхён на вкус как ягодно-фруктовый йогурт. Я видимо тоже. Он целует меня, приятно кусаясь, пока не начинается наша песня. It’s my life. Мы реагируем бешеным кличем, словно два индейца, нашедших ценный артефакт. Врубаем на всю и горланим текст наизусть, вкладывая в припев все наше наболевшее, все наше прошитое одинаковыми нитями, все самое бурное, из соображения безопасности поделенное на два тела, две головы и два сердца. Я помню, как пою, прыгая вокруг машины зайцем, хлебнувшим эспрессо. Помню, как поёт Тэхён, прыгая енотом по крыше мерседеса. Помню, как он спрыгивает, гремя ногами по металлу и чуть не грохается чертить носом землю. Помню, как успеваю дёрнуть его на себя, подхватив за руку, и как Тэхён замирает, несмотря на всё ещё играющий припев, и смотрит на меня через плечо странным задумчивым взглядом. Я спрашиваю тогда «ты чего?», но он не отвечает, только разворачивается и заворачивает в себя, как в сырое полотенце. Я больше ничего не спрашиваю. Песня заканчивается, начинается другая. Он целует мне шею, кадык, щёки и губы. Он мокрый, холодный и самый желанный. Я люблю его. Я дышу им. Я хочу быть рядом с ним всю жизнь. Он валит меня на скулящий бампер и накрывает собой, разглаживая пальцами мои брови. Он такой тёплый и такой восхитительно родной. Я улыбаюсь, чуть морщась от неудобной позы и дождевых капель, падающих мне на лицо с его мокрых свисающих волос.       Тэхён ведёт большим пальцем под моей нижней губой, мягко надавливая во впадину, а после прижимается к ней горячими губами. У меня щемит сердце. Я задыхаюсь и держусь за него крепко-крепко.       Мы возвращаемся в машину, включаем печку и очень вяло и лениво мастурбируем друг другу, стараясь ничего не запачкать, а потом, включив в салоне свет, под барабаны дождя по металлу я рисую на его руках вымышленные цветы, комбинируя элементы существующих, а он дает им названия, пока не засыпает. Прежде чем окончательно провалиться в сон, он тихо-тихо зовет меня. Я вопросительно мычу, поднимая глаза от сложного рисунка на тыльной стороне его кисти. Он слегка съезжает на опрокинутом пассажирском кресле, устраивая голову поудобнее, и, не открывая глаз, произносит ту же фразу, которую мы выбрали кодовой, рассудив, что уже изведанное и устоявшееся «я люблю тебя» порой полезно с чем-нибудь да чередовать:       — Я пойду за тобой куда угодно и всё за тебя отдам.       Я вдыхаю счастьем, делаю музыку тише и продолжаю рисовать цветы поверх кожи, на которой мне известна каждая родинка.       Через три дня моя юношеская жизнь капитально и безвозвратно меняется.       Нас отбрасывает друг от друга волной мощного непредвиденного вызова, раскидывая с глухим ударом по миру.       А теперь мы снова здесь.       Я держу его вещи.       Он — мое сердце.       И, если честно, мне лучше так, чем жить полностью лишенным его присутствия.       Тэхён там впереди поднимает руки, чтобы вплести пальцы в волосы, и подставляет лицо потоку. Бывшие котята, живущие на его лопатках, теперь превращаются в карпов.       Полагаю, на моем лице сейчас, написано всё самое откровенное. Вероятно, когда Тэхён в поле зрения, там вообще никогда и не бывает никаких других очерков и повестей, кроме вот этой одной.       О мужчине, который любит готовить, курит простые сигареты и с недавнего времени ужасно беспокойно спит.       Умный, практичный, проницательный, харизматичный. Вечно ищущий, часто бросающий на полпути, иногда высокомерный, порой раздражающий. Отменный водитель, бесподобный повар, крутой пловец, дерьмовый бегун, умелый делец.       Хороший человек.       Что бы он там о себе ни думал.       А. И красивый. Десять из десяти. Самый красивый человек на планете, если нужно мое мнение.       — А вы неплохо смотритесь! — Первое, что кричит Рэй, когда две рыбешки возвращаются из своего маленького заплыва и спрыгивают с опасных валунов на щебенку, позволяя мне облегченно выдохнуть.       Тэхён выжимает руками края растянувшейся потяжелевшей рубашки и улыбается Нане, пока та подпрыгивает на месте, разнося вокруг себя море брызг. Сквозь тонкую мокрую ткань теперь отчетливо видно контуры нижнего белья и даже крохотный пупок на животе.       Я удерживаю картхолдер, смартфон и пачку сигарет в одной ладони и подхожу к рюкзаку Рэя со спины, чтобы достать два предварительно всунутых туда Наной махровых полотенца.       Пока рыбешки обтираются, а самая неугомонная делится впечатлениями, отлепляя прилипшие к лицу пряди, я наблюдаю за неторопливыми движениями Тэхёна, потирающего полотенцем свои руки, шею и волосы. В этом нынешнем беспорядке он кажется много моложе своих лет. Настолько, что на секунду или две можно представить, что ничего дурного еще не случилось ни с нами вместе, ни по отдельности. Что мне можно любоваться им, не прячась, а потом, перед сном, после совместного фильма, секса или ужина, сказать ему кодовое «я люблю тебя», зная, что услышу то же самое в ответ.       Но секунды проходят.       Звуки возвращаются.       Тэхён переводит на меня свой взгляд и словно спотыкается о безнадежную откровенность моего — движения его тела замедляются, пока он не глядя закидывает полотенце себе на плечо. Я протягиваю ему его вещи, прекрасно понимая, в чем дело: один недопес-недохомяк, очевидно, смотрит на него куда красноречивее той же Чанди, наверняка, краснеющей где-то рядом. В конце концов, она только-только влюбляется в этого несусветного упрямого придурка, тогда как я дышу им долбанных тысячу лет.       Укутанная полотенцем Нана пытается дотронутся до Чанди холодными ладонями, щебенка под их подошвами громко скулит, отлетая в стороны, а потом он — мой вечно упрямый придурок — отводит взгляд слишком резко, сжимая пальцы на чертовой пачке сигарет.       Когда мы решаем вернуться на парковку и стартовать домой, я поднимаюсь по лестнице самым последним, кусая губы и ощущая странное сочетание отчаяния и покоя одновременно. Калейдоскоп утерянного и приобретенного преломляется где-то в моей голове, давая мне достаточно сил радоваться даже этой сладкой тянущей грусти.       В машине Чанди пересаживается на переднее сиденье, чтобы мокрыми стали не сразу все части салона. Когда я завожу двигатель, включается радио, и меня почти не удивляют тут же врывающиеся в салон аккорды песни Пальмы Фейт. В конце концов, что может быть более снисходительным со стороны вселенной, чем сопроводить моё состояние удобным саундтреком со столь говорящим названием?       Используя кнопки на руле, увеличиваю громкость, и всё следующие три минуты никому не приходит в голову попытаться перекричать музыку, лишая меня возможности послушать ее до самой заключительной ноты.       По приезде домой Тэхён уходит в душ, а после пропадает на кухне, готовя для всех ужин.       Вечером все возвращаются с работы, смотрят фрагменты записей Рэя и хвалят умопомрачительную пасту болоньезе.       Тэхён ложится спать пораньше. Мне с утра на смену, так что не мешало бы тоже, но сначала я долго лежу в ванне, пытаясь отвлечься на какую-то игру в слова на смартфоне, а потом еще дольше сижу на своем матрасе в полумраке, листая бесполезные рилсы в беззвучном режиме.       Стрелка переваливает за второй час ночи, когда Тэхён начинает дергать ногами.       Я вскидываю голову, дезориентированный подсветкой смартфона, и трачу пару секунд, чтобы вернуть скудное ночное видение.       Тэхён лежит ко мне спиной, его тело обманчиво статично, но я все равно продолжаю смотреть, чтобы поймать момент, когда оно снова чуть подорвется под одеялом от общей беспокойной судороги.       Раз.       Я сжимаю корпус телефона в руках.       Два.       На этот раз у него дергается плечо. Будто кто-то с моей стороны тянет за него, заставляя перевернуться.       Кошмары снятся ему очень часто, это для меня не новость, но обычно он лежит мирно и лишь внезапная сильная волна дрожи рывком выбрасывает его из сна, заставляя резко дернуться и сесть в постели. В начале я давал знать, что вижу, спрашивал, все ли в порядке, но он всегда отмахивался и уходил в ванную, чтобы потом, спустя время, тихо вернуться и снова лечь, меняя один разряженный беспроводной наушник на второй.       С тех пор я сменил тактику и теперь делаю вид, что сплю, чтобы он хотя бы не сбегал прочь из комнаты, а просто лежал на спине, смотря в потолок, прежде чем снова постараться заснуть.       В этот раз его дергает уже в третий раз, но он все еще не просыпается.       У меня в животе разрастается такое знакомое беспокойство.       Я откладываю телефон и поднимаюсь на ноги. Холодный паркет холодит босые ступни — у нас снова открыто на ночь окно.       Чужие очертания в свете луны знакомые и вызубренные. Чем больше шагов к нему, тем беспокойнее его тело.       Теперь я достаточно близко, чтобы услышать. Тяжелые укороченные выдохи, сдавленный скулеж в подушку — мне видно, что во сне Тэхён утыкается в нее носом и с силой сжимает ее край пальцами правой ладони. Нога дергается опять. Плечо пошатывается, беспокойное и развинченное, будто старая ставня деревенского окна, оставленная скрипеть на ветру.       Я опускаюсь на колени, сажусь на пятки, не сразу понимая, что задерживал дыхание.       Тэхён опять тихо, почти неслышно скулит, бессознательно пряча лицо в подушку.       Слишком уязвимый, напуганный, предоставленный сам себе.       У меня нет сил это терпеть.       Я жутко хочу прижать его к себе и, черт возьми, если понадобится, даже спеть все колыбельные, какие существуют в мире.       Я не знаю ни одной, но это не значит, что мне слабо выдумать свои собственные.       Всё, что я могу сейчас, это протянуть руку и накрыть ладонью его плечо. Ткань футболки под ней кажется слегка сырой. Чуть сползаю к локтю, чтобы убедиться: кожа влажная и прохладная — он покрыт слоем нервного ночного пота. Я думаю о том, что надо было ебануть прикладом по мордам тех двух ублюдков, из-за которых всё это, блять, происходит.       Я думаю о ярости и гневе, а ладонь, полярно буре в голове, ласково и аккуратно гладит заостренное напряженное плечо вниз до предплечья к самому запястью. Раз. Два. Три. Сверху вниз, снова и снова.       У Тэхёна все еще периодически дергается нога, но, по крайней мере, он больше не стонет и не издает удушливых беспомощных звуков.       Кожа чуть нагревается от моих поглаживаний.       Звук трогательного шумного сопения выбивает у меня из головы всю ярость и злобу, обуревая одной сплошной нежностью. Мне совершенно серьезно кажется, что от нее у меня вот-вот сведет мышцы или пойдет пятнами кожа — такой беспокойный наплыв одного поглощающего чувства не может просто лопнуть, не оставив за собой последствий.       Тэхён снова сучит ногами. На этот раз, сразу двумя. Я даже не задумываюсь, когда открываю рот, чтобы почти беззвучно выдать самое простое и безобидное «тшшшшш».       Я сейчас, похоже, немножечко поеду крышей от этой скупой, но неожиданной дозволенности. Иначе как объяснить, что моя вторая ладонь тянется к чужой голове, чтобы погладить волосы? Я знаю, что нельзя. Знаю, что он сейчас проснется и откусит мне руку.       Волосы тоже немного влажные.       И, черт возьми, такие мягкие. У меня сводит живот от желания вплести пальцы и подобраться к затылку. Мне хочется прижаться губами к этим волосам. Мне хочется покачать Тэхёна в руках. Мне хочется, чтобы ему никогда не было больно.       — Тшшшш…       Его опять слегка подергивает во сне. Моя рука в волосах позволяет себе лишнего — вслепую находит более короткие пряди у лица, чтобы тихонько заплести ему за ухо.       Должно быть, это основная ошибка.       Потому что сразу за ней Тэхёна рывком выбрасывает из сна — он резко дергается, тут же порывисто оборачивается, подпрыгивая на локти, и первые секунды его глаза, сразу же нашедшие в полумраке мои, блестят от ужаса, страха и паники.       — Это я. — У меня сжимается сердце. — Всего лишь я. Я не хотел тебя пугать, ты просто очень беспокойно спал и никак не мог проснуться.       Тэхён выдыхает через рот протяжно и сухо, шаря дрожащими зрачками по моему лицу. Сглатывает, облизывая губы. Страх стекает с его лица вместе с ненадолго прикрытыми веками.       В следующую секунду он лишает себя опоры и шумно падает обратно на подушку, поднимая руки и накрывая лицо ладонями.       Из его левого уха выпадает наушник.       Я уже успел заметить блеск вспотевшей кожи и мокроту ресниц, которую ни с чем не спутать.       Серебристо-черные волосы раскиданы на подушке в мерцающем каскаде спутанного буйства. Грудь под серой футболкой часто вздымается, мне заметно небольшое потемневшее пятно от пота в районе воротника. Я знаю, что это неправильно и не к месту, но все равно думаю о том, насколько Тэхён трогательно красив даже в этом уязвимом беспорядке.       — Пришел душить?       Его голос под плотной завесой ладоней гулко-сиплый.       Я морщусь, не сразу разбираясь в поганой отсылке к нашему старому разговору.       Он убирает руки постепенно — скользя через лоб к волосам, вплетая небрежным гребнем до самого затылка:       — Самое время.       О, я и не сомневаюсь.       Мне есть, чем парировать, но существуют вещи фундаментальнее:       — Чем мне тебе помочь?       Тэхён устало выдыхает, сглатывая и морщась.       — Всё нормально. — Он на меня не смотрит, чуть обернувшись головой к стене с часами. — Иди спать.       Само собой.       Бегу и падаю.       Глаза уже привыкли к полутьме — я легко соскальзываю с матраса и довольно быстро добираюсь до стола, чтобы подхватить наполовину пустую бутылку воды.       Вернувшись обратно, молча протягиваю и плюхаюсь на футон рядом с чужими бедрами, вытягивая ноги и скрещивая в щиколотках. Свежая прохлада ночи лижет пятки, но это даже к лучшему — может быть, сработает как нечто отрезвляющее.       Тэхён смотрит на бутылку несколько секунд, прежде чем подтянуться на локтях и сесть, забирая ее из моей руки.       Пока он пьет, его шея собирает ледяные тени со всей комнаты, ударяя меня в грудь символом абсолютной незащищенности. Я слежу за подкожными сокращениями кадыка, очерчиваю линию вздернутой челюсти до мочки уха, запорошенного прядями, и отвлекаюсь, только когда характерный звук сплюснутого пластика режет слух, чуть приводя в чувства.               — Это всегда один и тот же кошмар? — Я спрашиваю, даже не рассчитывая на ответ.       Тэхён закручивает крышку, облизывая губы. Молча отставляет бутылку на пол и подтягивает к себе ноги, сгибая в коленях под сбившимся одеялом. Так он оказывается еще ближе ко мне лицом — я собираю блеск кожи прямым разглядыванием. Вблизи он пахнет фруктовой отдушкой шампуня для волос и отголосками парфюма, плохо смываемого даже природным душем одного из местных водопадов.       Я не думаю сдаваться:       — Каждую ночь?       Его взгляд сосредоточен на двери из комнаты, напротив которой он лежит. Мне доступен только усталый отрешенный профиль, заляпанный тенями подавленной горечи.       И, конечно, моё упрямство:       — Ты поэтому все время в наушниках пытаешься заснуть? Они помогают?       Тэхён упирает локти в холмы коленей и позволяет пальцам снова пробежаться по заметно увлажненным волосам, убирая те с лица.       — Пока держат заряд.       Его ответ отсутствующий. Последующий выдох через нос кажется мне тем пресловутым шумом волн в лихо закрученных ракушках.       — Я могу что-то для тебя сделать?       Он одергивает ладони от головы, нечаянно набрасывая часть волос на лоб:       — Нет. Иди спать.       Как будто в моем случае это так просто. Закрыть глаза и забыть этот звук его тяжелого прерывистого дыхания.       — Мне будет сложно заснуть, пока я чувствую себя таким бесполезным.       — Прекрати нести чушь. — Он стреляет в меня глазами, но лишь на миг, чтобы тут же отвести взгляд и зарыться им в серо-черное пространство вокруг нас. — Ты не обязан быть полезным. Ты вообще ничего не обязан.       Его голос хриплый даже после выпитой воды.       Глубокая усталость разбредается сухими трещинами в каждом слове, тяжко вытолкнутом наружу.       — Это так. — Я беспардонно рассматриваю его, стараясь звучать мягко и невозмутимо. — Но что плохого в том, что я хочу быть полезным тебе?       — Всё.       — Ты преувеличиваешь.       Он начинает пыхтеть, едва заметно дергая плечом:       — А ты не проявляешь уважения.       — К тебе?       — К себе.       Я хмыкаю:       — Ах это.       Он падает обратно на подушку, выпрямляя ноги. Шорох белья почему-то отзывается теплой лаской у меня в груди. А еще всё изголовье матраса залито светом луны, из-за чего тени чужих ресниц кажутся чуть вымазанными пепельно-белой тушью.       Я позволяю себе залюбоваться, пока негромко напоминаю:       — Я, в отличие от тебя, обнулил все твои грехи. При таком раскладе в моем поведении нет никакого самоуничижения. Это твоя прерогатива. Ты скоро съешь самого себя, мне и душить не придется.       Он усмехается. Мягко и совсем невесело, переворачиваясь на бок, оставляя мне только затылок и спину:       — Удачно, разве нет?       Я вздыхаю и бессознательно качаю головой, впитывая его самопровозглашенную тягу к любого рода истязанию.       Ее кислый привкус оседает на языке, и я тоже хватаюсь за бутылку и осушаю ее полностью, гремя пластиком.       Возле подушки снова замечаю позабытый наушник. Подбираю и осматриваюсь. Возле Джеммы по другую сторону матраса лежит простой фирменный чехол — я чуть сменяю положение, чтобы опереться на колено, перекидываю руку через плечо Тэхёна и подцепляю белый холодный коробок. Усевшись обратно, убираю разряженный наушник, захлопываю крышку и оставляю на полу со своей стороны.       Чужое дыхание уже не такое тяжелое, но все еще заметно учащенное. Одеяло прикрывает поясницу, футболка по центру спины тоже слегка покрыта хаотичными мелкими пятнами влаги, в комнате заметно прохладно из-за открытого окна, и на открытой коже чужого локтя, не спрятанного под футболку, я почти беспомощно замечаю россыпь четко очерченных мурашек.       Конечно, я слабый духом дремучий идиот.       Эгоистичный, наглый и бессовестный.       Ладонь тянется сама. Костяшки касаются выемки над самой поясницей — Тэхён вздрагивает, замирая. Я думаю, что пульс в ушах — это бурлящая магма возмездия. Пальцы скользят выше, к пятнам, собирают сырость и тепло кожи сквозь тонкую футболку, впитывая мягкость ткани и ощущая твердость мышц под ней.       Всё, что я сейчас хочу, это почувствовать его спину своей грудью.       — Чонгук.       О. Какая сиплая тяжелая нота. Воинственная острота предостережения.       Как жаль, что я до тупоумия бесстрашный.       Рука проползает между лопаток к бугоркам позвонков, задевает влажные волосы, стекает к плечу и скатывается к локтю до тех пор, пока не напарывается на зернистые подкожные иголки.       — Прекрати.       Как жаль, что мне не хватило храбрости раскинуть перед ним руки еще в самую первую встречу.       Голубой отблеск аквариума. Темно-синий приталенный костюм. Печати утраченного времени. Агонистический вопль моего ошарашенного сердца.       Его собранность и дипломатия. Мой испуг от ощущения приближающейся жирной точки. Моё понимание сквозь пелену тумана в голове: он пришел говорить о вине и прощении. Моё осознание среди беспорядочного гула в ушах: я не дам того, за чем он пришел. На веки вечные и вовеки веков не позволю перевернуть страницу, закрыв этот гештальт.       И, наконец, громом оглушающее познание самого себя. Я верный, я истосковавшийся, я с потрохами отданный без тени каких-либо сомнений.       — Тебе неприятно? — Хотел бы я уметь по-другому. Чтобы не было так криво-косо. Чтобы мягче. Чтобы мудрее. Чтобы без причинения боли вольно и невольно. Хотел бы не так сипло и задушевно. Хотел бы не столь беспардонно подцеплять край рукава футболки, погружаясь под него лишь самыми кончиками пальцев. — Когда я делаю так? Если я слишком близко? Это напоминает… о плохом?       Это страшный и важный вопрос.       Я трогал его в ванной месяц назад. Я касался его в туалете на дне рождении Наны. И это не всё. Я позволял себе больше положенного, не спросив разрешения после случившегося.       Тэхён ведет плечом, уходя от моего прикосновения.       Моя рука падает на матрас, покалывая.       Стрелка настенных часов щелкает, царапая зарослями шиповника.       — Должно. — Его голос тихий и насупленный. — Но не напоминает. — Я вижу только, как движется подбородок. Всё остальное запорошено волосами. — Ты не напоминаешь мне ни о чем плохом. Всё нормально.       Я облизываю губы, которые опять успели стать сухими. Поддаюсь желанию коротко зажмуриться. Выдох. Получается громким и очень разоблачающим. Что совсем неважно: я бы и не желал когда-нибудь снова скрывать себя от него.       — Когда-то ты говорил, что рядом со мной спишь лучше. — Моя ладонь на матрасе нервно сжимается. — Хочешь, мы попробуем?       Он вдыхает медленно, будто внутри него начинает вскипать кровь:       — Попробуем что?       — Попробуем проверить, работает ли это по-прежнему.       Должно быть, я просто иду у себя на поводу, если выдумываю в его последующем слабом фырканье нечто вроде растерянности.       — Я не хочу ничего проверять.       Или… не выдумываю?       Может такое быть?       Что-то тонкое. Оторопелое. Слишком резкое. Даже взвинченное к концу.       Он после этого чуть возится, двигает ногами под одеялом, укладывается получше на подушке, пряча под нее ладонь. Словно хочет перебить эффект.       Я роняю негромко. На удачу:       — Скажи это еще раз, но так, чтобы я поверил.       — Я уже.       Он огрызается.       Я шарю глазами по его волосам, плечам и спине. Чертова стрелка на часах раздражает меня своей бездушной насмешкой. Как мне понять, где черта между тем, что нужно, и тем, чего я хочу. Как мне убедиться, что его «хочу» я не выдумываю в попытке как угодно свести к своему собственному?       — Скажи мне, пожалуйста, честно. — Мне нельзя перепутать и причинить ему боль: — Даже безобидная близость с моей стороны некомфортна тебе?       На этот раз он вдыхает почти со свистом.       — Чонгук. — И вот опять. Боевая стойка подразумеваемой угрозы. Злость дробит его слова паузами: — Я залез на тебя на второй день после случившегося. Сам.       — Это другое. — Я бездумно ничего не фильтрую. — Я знаю, зачем ты сделал то, что сделал. Тебе было нужно заменить образы, а я просто оказался рядом и см…       Поток воздуха, пропитанный его запахами, ударяет мне в лицо, когда Тэхён порывисто разворачивается и садится, вбиваясь кулаками в матрас.       — По-твоему, — его глаза всё еще мерцают от соленой влаги после сна, но сейчас под этой пленкой кишащим роем вопит на меня злая окоченевшая обида, — я бы так же полез брать в рот у любого безобидного человека, оказавшегося со мной в одной комнате в тот момент?       Это выбивает из меня воздух.       Это, наверное, сгоняет прочь всю кровь с моего лица.       — Нет, я та…       — Думаешь, мне ничего не стоит, а? — Он шипит. Его лицо так близко, каждая его черта пропитана желчью и почти вспарывающим меня разочарованием. — Рвануть сосать чужой член сразу после того, как меня дважды принудили к оральному сексу и насильно кончили в рот?       Я неосознанно с силой жмурюсь, мотая головой:       — Я не…              — Не это имел в виду? — Он выплевывает в вязком отталкивающем сарказме.       — Разумеется, нет, Тэхён, черт тебя дери! — Распахивая глаза, выдерживаю его бурю, повышаю голос, чтобы перекричать, перебить, прижечь его визгливое неоправданное недопонимание. — Я не романтизирую эту ситуацию, я не совсем рехнулся! Мне просто очевидно, что я единственный, с кем ты смог найти в себе силы пойти на такое.       — О, правда? — Он шарит горящими глазами по моим, скалясь и гримасничая. — «Просто очевидно» тебе?       Но я всё вижу. Болезненная насмешка идет трещинами, обрываясь в еле заметной дрожи губ.       — Я не чужой. — Я гравирую тон градусами кипячения, словно можно обдать этого невозможного дурака паром. — Я твой, блять, первый половой партнер. Мы знаем друг друга с детства. — Руки чешутся схватить и чуть встряхнуть, лишь бы сбросить эту блядскую маску зубоскальства с его лица. — Очевидно, что твое уязвимое состояние мог тогда не усугубить лишь я один. Знакомый тебе от и до и не представляющий угрозы на подсознательном уровне.       Почему-то это распаляет его еще больше.       Тэхён резким выпадом приближает свое злое лицо и почти, блять, рычит мне прямо в губы:       — Тогда какого черта ты терроризируешь меня этим вопросом про комфортность и плохие воспоминания, если и так знаешь, что не вызываешь у меня ничего подобного?!       Я очень тяжело вдыхаю.       Кажется, рвано и немного свирепо.       Грохочущее раздражение, обезоруживающая жажда. Весь я — шипучий клубок несовершенства:       — Чтобы со спокойной совестью сделать так!       Я не знал, что у меня заканчивается терпение.       Не знал, что по итогу слечу в кювет, наплевав на тормоза.       Но я всё еще неидеальный.       И далеко не пример для подражания.       Поэтому валю Тэхёна на матрас за плечи, хищно и быстро переступаю на четвереньки, чтобы тут же распахнуть одеяло, упасть рядом и, перехватив за талию, сноровисто развернуть к себе спиной. Дальше еще проще. Накинуть на нас одеяло, вжать невыносимое существо в свою грудь и зафиксировать так ладонью аккурат по центру живота.       Вот и всё.       Порывисто, резко и быстро. Так, что мне приходится отдышаться, упав в густоту чужих волос — они мгновенно окутывают мое лицо из-за того, что приходится помещаться вдвоем на одной подушке.       Ощущение твердости его тела настолько близко к моему заливает меня таким ошеломительным восторгом, что первые несколько секунд мне кажется, что я падаю куда-то кубарем, под конец приземляясь в бассейн пухового изобилия сладкой ваты.       Сразу после я немного прихожу в себя, ощущая, насколько Тэхён напряжен и скован в моих руках. Я ужасно громко дышу, нагреваясь лицом в копне его волос, но все равно слышу, как учащенно дышит он сам, продолжая ощутимо сокращаться мышцами под моей ладонью. Его живот такой теплый. Просто одуряюще мягкий до укола нежности в моем собственном. Мне приходится натурально стиснуть зубы, чтобы держать руку неподвижно и не позволять ничего сверх того, что я уже продолжаю урывать так опрометчиво.       Простынь под нами чуть влажная, он сам весь такой же, всё, на чем у меня получается сконцентрироваться, это то же болезненное осознание утраченного времени. Я касался его почти три года каждую неделю, но ни разу — вот так, просто ради касания, просто ради его тепла, просто ради объятий. Запрещал себе, тормозил себя, искажал снова и снова, отбрасывая нас всё дальше.       Если бы в самом начале я хоть раз остановил себя или настойчиво прервал его, чтобы так же категорично обхватить руками, прижать к груди, зарыться в волосы и дать понять, что нам можно просто быть. Просто лежать, просто засыпать, просто просыпаться. Что это всё можно с ним. Несмотря ни на что. Потому что я прощаю. Потому что я готов дать второй шанс, если вдруг, черт возьми, он пришел не только за прощением.       Но вот мы здесь.       С этим напряжением и сводящей с ума неизвестностью.       Я считаю скрежет минутной стрелки, а потом, наконец, чувствую всем собой, как он набирает в грудь побольше воздуха:       — Ты совсем охр….       — Я совсем охренел, да. — Тэхён почти давится воздухом, оборванный на полуслове. — Ни стыда, ни воспитания, бессовестный негодяй и сущий кошмар. А теперь расслабься и постарайся заснуть. — Следую своему совету, прикрываю глаза и укладываюсь поудобнее, чтобы дышать пухом его волос и при этом не сходить с ума от того, как они щекочут мне лицо. — Все, кто решит подойти к тебе, сначала споткнутся об меня, а потом их сожрет Джемма, превратившись в огромного дракона, который только притворяется безобидной драценой. Ты в безопасности. Тебя никто не тронет. Спи.       Судя по звукам, он сжимает пальцами подушку и сглатывает.       Вдыхает.       Выдыхает.       А потом как-то тихо то ли велит, то ли просит:       — Убери руку с моего живота.       Я не в обиде. Мне же лучше. В конце концов, необходимость держать ладонь в напряжении строго на животе не очень способствует полному расслаблению. Гораздо удобнее позволить ей свободно лежать поверх одеяла на его бедре. Что я и делаю. Сразу после этого Тэхён заметно расслабляется, опадая мышцами: от этого его спина обрушивается на мою грудь еще больше, заполняя бреши, а я ничего не могу поделать с тем, что по-глупому улыбаюсь, упираясь лбом ему в затылок.       Только сейчас понимаю, какой я до чертиков напуганный. Напряжение отступает медленно ватной невесомостью в ногах.       Не вырывается.       Не отталкивает.       Позволяет.       Только сейчас хватает смелости признать, что я бы одурел от внутренней боли за нас обоих, если бы он зло оттолкнул меня, явив отвращение или страх.       Но он покорно лежит, не вырываясь, целую минуту.       И следующую за ней.       Я считаю по движению минутной стрелки.       Шестьдесят секунд, сто двадцать, сто восемьдесят, двести сорок, три сотни.       Шестьдесят секунд, сто двадцать, сто восемьдесят, двести сорок, три сотни.       Шестьдесят секунд, сто двадцать, сто восемьдесят, двести сорок, три сотни.       Когда он начинает сопеть, у меня немножечко сдает сердце.       А потом предательски покалывает под веками.       Рядом со мной он чувствует себя в безопасности.       Его дыхание ровное, его волосы пахнут моим фруктовым шампунем.       Мне вставать через несколько часов на работу, но я достаточно одуревший, чтобы на самом пороге сна поймать себя на радикальной мысли. Если бы мне сказали, что я смогу проснуться утром, не умерев во сне, только если ночью Тэхён сядет в самолет и улетит, навсегда исчезнув из моей жизни, я бы предпочел не просыпаться.              И так уж получилось, что, к счастью или сожалению, это не просто пустые слова, преисполненные пафоса.