Титановый нимб

      — Пять тысяч американских долларов на дороге не валяются. — Дюма очень важно задирает нос, намертво убежденный в своей правоте.       — Настоящая любовь так-то тоже. — Нана даже не смотрит на него, хоть и сидит напротив, аккуратно надламывая булки с корицей, чтобы класть в рот только маленькие кусочки.       Милки закатывает глаза поверх своей кружки:       — Я тебя умоляю.       — Сколько они встречались? — У Рэя на голове резинка с какими-то стразами. Собранные им короткие волосы смотрятся, как зеленые побеги луковицы, которые дергаются каждый раз, когда он трясет головой.       — Понятия не имею.       — Просто надеюсь, что недолго. Должно быть, отвратительно потратить годы на человека, а потом узнать, что ты ему не дороже пяти тысяч долларов.       Очередное утро, очередные новости.       Первый за несколько месяцев чойс-рейс, который я пропустил, потому что работал в ночную и вернулся домой только двадцать минут назад. Какая-то парочка якобы безумно влюбленных, заботливый старший брат в роли заказчика. Почти классика. Как, к сожалению, и то, что пацан выбрал деньги и девочку потом спасали от истерики всем чертовым клубом.       — Может, нахуй эти чойс-рейсы, раз после них потом всякое чмо уезжает довольное с баблом, пока оставленный им человек страдает, неспособный прийти в себя после такого потрясения?       Я отпиваю кофе, уплетая уже вторую свежеиспеченную Тэхёном булку, и даже не стараюсь участвовать в обсуждении. Я устал, заебался и всё еще разрываюсь от чувства голода и желания поспать. Смена выдалась крайне изматывающей и конфликтной.       Даже когда Минджэ проливает свой чай, пачкая пижаму и стряхивая ладонью брызги рядом с моим бренным телом, подпирающим голову рукой, всё, что я делаю — это лениво наблюдаю за прозрачно-красной лужей, растекающейся по столешнице.       — Не надо драматизировать. Ты думаешь, жизнь чуть менее жестока? — Чимин в свою очередь бодр, язвителен и доволен собой, уже одетый и свеженький. Без особого энтузиазма замечаю на его голове какое-то подобие укладки. — Если бы не чойс-рейс, девчонка скорее всего жила бы с ним дальше, детей ему нарожала, а он потом за спиной трахал бы ее подружку или соседку. Она бы узнала, была бы еще в большем эмоциональном дерьме, но только прибавь к нему еще и то, — он тычет в Нану наполовину съеденной сдобой, оставляя после себя чертову кучу сыплющихся крошек, — что она к тому времени уже была бы матерью, что само по себе дело нелегкое, а тут еще надо либо мириться с этим ради ребенка, ломая себе жизнь, или разводиться, непреднамеренно портя ему детство. А так девочка еще молодая, ну поплачет, ну пострадает, зато как ей повезло сделать выводы сейчас, а не через десять или двадцать лет.       Рэй откидывается на спинку стула, виртуозно приподнимая только одну бровь:       — Да ты способен на пролонгированный анализ и здравую социальную позицию, Милки?       — Тебе и не снилось, на что я, мать его, способен, бро. — Милки ухмыляется одним уголком губ, хлопая себя по груди свободной ладонью. — Пак Чимин полон приятных сюрпризов.       — Кое-кому тоже бы не помешало. — Нана почти зло зыркает на Дюму, подавая Минджэ новую порцию салфеток.       Тот на это даже никак не реагирует, продолжая одной рукой скроллить рилсы, обрывая их на полуслове, а второй бодро уплетать маленькие румяные булочки-улитки, которыми пахнет буквально на весь дом. Уж кто не обременен нравственными шпаргалками под каждым слоем кожи, так это Пак Чанёль, созданный из беспечности, легкомыслия и малодушия. Первое время сразу после знакомства мы с ним часто вздорили. По большей части вспыхивал только я, потому что тогда меня невыносимо больно жалила обида на Тэхёна и собственного отца — их проступки и их аморальность казались мне крысиным ядом, рассыпанным по всем подвалам моего сознания, и было совсем неудивительно, что низменность соображений нового знакомого, демонстрируемая им с такой беспощадной легкостью, задевала меня до глубины души, представляясь доказательством того, что это только моя ошибка — наивная вера в чье-либо благородство в принципе.       Со временем я просто смирился.       Невозможно окружить себя только добродетелью.       Можно лишь оставаться верным в том, чтобы следовать ей самостоятельно и по возможности напоминать другим, что им не уйти без бурной словесной атаки с твоей стороны, если они ненароком поставят тебя в известность о готовящихся ими подлостях, и, очевидно, не снести головы в случае, если им приспичит творить их в твоем присутствии.       В конце концов, мне и самому есть, над чем работать.       Например, я по-прежнему ловлю себя на неприятных мыслях, когда вижу Тэхёна слишком близко к Рэю или Чанди. Я в целом мало благороден в этом вопросе, и, сколько бы ни пытался мысленно одергивать себя, всё равно не получается избавиться от неоправданной злости на тех, кто ее никаким образом не заслужил.       Особенно сейчас, когда всё кажется таким… стабильным.       Работа, трек, дом, Чеджу.       В выходные мы разным составом всё еще сопровождаем Чанди в затянувшейся экскурсии по острову, в дни без этапов тура и заездов на треке Тэхён внял моим просьбам и почти не покидает дом. Они с Рэем читают уже шестую книгу, а ближе к ночи, когда все те, у кого есть график, ложатся спать, сидят на кухне с рыбками Дюмы, едят мороженное и обсуждают прочитанное. Первый раз, когда я проснулся и спустился, обнаружив этот клуб литераторов, я даже не сразу пришел в себя, тормознув на пороге, глядя, как эти двое смеются, пригибаясь к столу в особенно сильном приступе хохота. Рэй тогда сидел лицом ко входу, так что, заметив меня, спросил, они ли меня разбудили, а после сразу же предложил мороженое. Прежде чем Тэхён обернулся, я развернулся на пятках и без слов исчез оттуда нахрен, потому что, если бы меня заставили что-то ответить на так снисходительно проявленную заботу, то из моего рта не вылетело бы ничего достойного. После этого я долго чувствовал себя настоящей скотиной, которая уж точно не в праве в чем-то упрекать Чанёля. Тэхён очень мало смеется, еще реже — вот так искренне, когда что-то смешное пробивает даже затвердевшие слои внутренних страданий. Обычно он угрюм, задумчив и немного снисходителен в ответ на чужие попытки что-нибудь из него вытрясти. Так что на самом деле, когда он смеется, мне легче и спокойнее, я запоминаю этот смех и коплю, строя из него башню надежды, но, вместе с тем, было бы бессовестным цинизмом, скрывай я от себя тот бесстыжий зуд в груди, который приносит с собой осознание того, что он смеется не со мной.       Но чем больше проходит дней, тем больше наступает ночей.       В дни, когда мне вставать на утреннюю смену и эти двое делятся литературным вкусом в своем маленьком салоне имени Гертруды Стайн, я ложусь спать раньше один и даже не застаю Тэхёна в его постели. Когда просыпаюсь в пол седьмого утра, Рэй уже пропадает в своей комнате, а Тэхён всё еще пребывает на кухне, уже занятый приготовлением завтрака.       Но если книга еще не дочитана, а заседания клуба не предвидится, Тэхён ложится спать в начале двенадцатого ночи, перед этим прочтя несколько глав или посмотрев серию очередного детективного сериала. Сейчас это «Мистер Мерседес» по книге Стивена Кинга. Перед этим он идет в душ и, возвращаясь, пахнет моим гелем для душа. Каждые два дня Тэхён моет голову, и тогда волосы у него на несколько оттенков темнее, а на шее, словно подушка для сна в самолете, долго лежит забытое полотенце.       Когда он, наконец, ложится спать, то всегда поворачивается ко мне спиной.       Когда свет выключается, а окно открывается на проветривание, я пересекаю комнату и ложусь к нему под одеяло, перекинув руку и прижавшись грудью к спине.       Он никак не пресекает.       Мы не говорим об этом. Никак не обсуждаем. Просто часть дня, как завтраки, которые он готовит на всех по утрам. Как вода, которая льется из крана, если повернуть вентиль. Как ликующий крик толпы с трибун, стоит прийти первым к финишу. Как хотя бы один недовольный гость с внезапно разблокированной ключ-картой от номера. Как глупые ремарки Дюмы о предстоящем походе в Love Land. Как язвительные замечания Милки в любое время суток. Как непоколебимая безмятежность Глицина, флегматично размешивающего кофейные зерна в кружке.       Я ложусь, Тэхён засыпает.       Никакой музыки.       Никаких резких пробуждений в поту.       Он просыпается раньше меня, спускаясь готовить, так что я почти никогда не вижу его в постели по утрам, но иногда, если просыпаюсь среди ночи, застаю момент, когда он переворачивается, или подтягивает одеяло, или недовольно сопит, неспособный контролировать себя во сне. Тогда я трачу минуты, чтобы просто рассматривать его лицо, нагло пользуясь ситуацией. У нас теперь две подушки, по одной на каждого, но, пока он не знает, проснувшись, я порой подвигаюсь ближе, чтобы чувствовать лицом тепло его мерного сопения.       Может быть, я должен ощущать вину или брать не так много, но, в конце концов, я говорю себе, что всё не так плохо, когда вижу, каким бодрым Тэхён стал выглядеть, сменив затяжную усталость глаз на заметно ясный открытый взгляд.       Я мог бы предположить, что выдумываю в угоду себе, но к большому счастью, это заметила и Нана с Рэем, а значит, наверняка, и Глицин, который просто ожидаемо решил оставить открытие при себе.       — … это свидание?       — Солнцестояние.       — О, да ну брось. Это девушка в розовом платье, которая вчера так жадно на тебя смотрела?       Судя по репликам, которые сонный я еще способен улавливать, Нана пытается вытянуть из Милки признание в том, что он в такой ранний час, очевидно, собирается ехать к кому-то на рандеву.       — Всё может быть.       — Как насчет того, чтобы позвать ее с нами?       — Куда это? — Чимин явно не впечатлен, очень пафосно откидывая указательным пальцем прядь с виска. — В музей Лего или в Chocolate Land? Куда вы там водите вашего общего ребенка?       Рэй встает, чтобы помыть за собой тарелку с кружкой:       — Ебать взрослый нашелся.       — И там, и там мы уже были, эйджист.       Дюма даже отрывается от своих рилсов:       — Кто?       Нана, естественно, игнорирует.       Милки оборачивается ко мне:       — Ты что, тоже таскался с ними в музей Лего и на фабрику?       Я просто пожимаю плечами, отхлебывая остывающий кофе. Мне как-то без разницы, куда они там каждый раз собираются. Если Тэхён изъявляет желание ехать с ними, я автоматически тоже, потому что таким остается мое условие. Я пересмотрел в жизни кучу разных фильмов, и начнем с того, что одни только Лиам Нисон и Джейсон Стейтем научили меня очень важному правилу: если тебе кажется, что тут-то уж точно невозможно человека похитить или застать врасплох, то именно здесь и стоит озираться в три раза больше.       Вознамерившаяся подружиться Нана почти везде таскает Тэхёна с собой, так что да, за прошедшие полторы недели мне пришлось побывать и в музее Лего, и на шоколадной, мать ее, фабрике, и в окрестностях вгоняющей меня в тоску фольклорной деревни, и даже в этом злосчастном Believe it or not за двенадцать тысяч вон, где в зале с пыточными и чуваком на электрическом стуле бедная Чанди, к счастью, попросилась на выход.       — Через три дня у нас подъём на Халласан, так что, если твоя барышня заинтересована в пешем туризме, мы с радостью возьмем вас с нами, если успеете забронировать места.       — На Халласан? — Милки от возмущения даже повышает голос, перекрикивая звук льющейся в раковине воды. — Серьезно попретесь?       Нана кивает. Чимин снова оборачивается ко мне:       — И тебе не в лом?       Еще как в лом.       Именно поэтому я вчера умолял Тэхёна отказаться от этой затеи.       На этот потухший вулкан нужно подниматься пять часов с несколькими привалами и столько же с него спускаться. Чтобы не проклясть всё на свете, помимо трекинговой обуви, для этого нужны как минимум литра четыре воды и достаточно хавчика, иначе у тебя просто не хватит сил. Всё это надо тащить с собой в рюкзаке по неудобным камням, только изредка сменяющимся пологими тропинками. Прибавим сюда огромных шершней, однообразный лес большую часть дороги и тот факт, что на некоторых участках из-за перепада высот частенько будет закладывать уши. Всё это, конечно, очень здорово и стоит того, что ты увидишь по итогу, если огромные облака не будут закрывать от тебя кратер на самой вершине, но, во-первых, я уже бывал там дважды — один раз с бабушкой, второй — с дядей Суном, а, во-вторых, это просто кощунство потратить один из двух своих выходных на подобную экзекуцию. Примерно в таких же красках я расписал всё Тэхёну, настаивая на том, что не хочу куда-либо отпускать его без моего сопровождения, и раз десять обещая, что, если ему так надо, я обязательно поднимусь на этот вулкан с ним вместе, взяв чуть больше выходных, когда не буду так измотан. Я ожидал, что он пошлет меня нахер и расскажет в красках, как сильно я его задрал своей ненужной опекой, но, к моему большому удивлению и счастью, выслушав, он сказал только одно слово — «Хорошо». Когда я переспросил «серьезно?», мне ответили «абсолютно» и вернулись к чтению книги.       Я был готов заплакать от счастья, и сейчас, в принципе, могу с тем же успехом, если брать в расчет то, каким вымотанным началом сезона я уже себя ощущаю, клюя носом и безмолвно мотая головой в ответ на вопрос Чимина.       Пока он в красках говорит Нане всё, что думает о ее затее с восхождением в такой жаркий день, я в очередной раз смещаю фокус ему за спину, неожиданно ловя взгляд Тэхёна поверх кружки.       Он по обыкновению сидит на столешнице возле плиты и, запив чаем, прожевывает кусок булки. Его губы чуть испачканы корицей, а волосы по-прежнему собраны банданой — в точности такой же, какую я продолжаю хранить в ящике своей тумбочки. Это всего мгновение — столкнувшись со мной глазами, он отводит их в сторону, удачно переключаясь на Рэя, который — я способен расслышать за причитаниями Чимина — спрашивает, точно ли он не хочет через три дня с ними на этот чертов Халассан.       Тэхён отвечает: «точно», Рэй выключает воду и, вытирая руки кухонным полотенцем, подходит ближе. Он интересуется, «почему», говорит, «ты же так хотел, не слушай Чимина, он не сечет фишку», Тэхён на это чуть улыбается — все так же снисходительно и только одними губами. Он ничего не объясняет и не оправдывается. Он говорит просто: «в следующий раз», а потом спрыгивает так плавно и мягко, что на мгновение мне кажется, что он босой и невесомый.       А еще я так сумасшедше ему благодарен.       За это его «в следующий раз». За то, что позволяет спать с ним рядом. За то, что приехал ко мне за прощением. Что по какой-то причине остался. Что, исчезнув на те две недели, вернулся. Что позволяет мне знать, что с ним всё в порядке. За то, что я попросил его сжалиться надо мной и не ходить нигде без меня, и он, огрызаясь словами, послушался, покорившись поступками.       За всё благодарен.       Когда поднимаюсь и тащу свою грязную посуду помыть, Тэхён молча перехватывает ее у меня из рук и укладывает к своей, занимая место Рэя у раковины и включая воду.       Я стою рядом рассеянный и сбитый с толку с замершими в воздухе руками, из которых он так ловко все забрал, и пялюсь ему в подвижные лопатки, наверное, несколько секунд, пока на фоне Чимин с Наной продолжают доказывать друг другу преимущества своих точек зрения.       — Иди спать.       Тэхён не оборачивается, когда говорит это тихо и просто. Немного отрешенно, но с напускной подчеркнутой строгостью. Его пальцы сжимают губку и методично намыливают мою тарелку. Рэй где-то сбоку, очевидно, наблюдает за нами и всё слышит. Мне, к счастью, сейчас так на это начхать. Что-то вихреподобное носится в моем животе, как бладжер во время матча по квиддичу.       — Спасибо. — Я почему-то говорю так же тихо. А потом чуточку наглею, подступая ближе со спины, чтобы нависнуть над плечом и произнести ему почти в самое ухо: — И, как всегда: было очень вкусно.       Я отступаю сразу же, вдохнув его запах, потому что наглеть хотя бы изредка надо в меру. По-моему, что-то подобное мне однажды сказала бабушка.       Всё, на что меня хватает в этот день, это упасть в постель, сбросив вещи прям рядом с матрасом, проспать до шести вечера, а проснувшись, обнаружить, что все они были отправлены в стирку вместе со всем содержимым нашей общей корзины для белья. Когда я спускаюсь на первый этаж, Дюма с Минджэ по очереди играют в Elden Ring на приставке в гостиной, снаружи Тэхён развешивает постиранные вещи на протянутые за беседкой веревки, пока Рэй на фоне моих бархатцев сидит в садовом кресле и с очень умным видом читает их очередную книгу.       Заметив меня, он перехватывает козырек кепки ладонью и докладывает:       — Ужин в холодильнике, если что!       Тэхён оборачивается на звук, продолжая разглаживать зеленую простынь. Мы сталкиваемся глазами, когда я бессознательно тру свои, всё еще пытаясь прогнать сонливость, так что, вероятно, мне только кажется, что, замерев с прищепкой в руке, Тэхён осматривает меня с ног до головы, прежде чем вернуть внимание тазу с мокрым бельем.       Разворачиваясь на пороге, чтобы уйти обратно в дом, замечаю, что Рэй всё это время продолжает наблюдать за мной из-под козырька, напоминающего вытянутый клюв тукана.       Я захлопываю за собой дверь, попадая в пучину игровых сражений, и далеко не в первый раз задумываюсь о том, каким безбожно очевидным и транспарантным я, небось, постоянно бываю в обществе Тэхёна, если вызываю подобные внимательные, изучающие взгляды всё у большего числа людей.       О да боже мой. Как будто это имеет какой-то смысл, пока всё, что мне дозволяет объект всех моих мечтаний — это периодически ложиться к нему под бок.       Остаток вечера проходит быстро и просто за долгой игрой в приставку в гостиной.       Ближе к полуночи Тэхён уходит с кухни наверх, и мне приходится намеренно провалить свои три попытки сражения с мини-боссом, чтобы парни отняли у меня геймпад со словами «иди проспись, Ментос», дав тем самым вескую причину убежать за Тэхёном следом.       Тот уходит в душ, и, пока его нет, оставленный им на столе смартфон начинает непрестанно вибрировать. Я пересекаю комнату и склоняюсь увидеть имя абонента, почти сразу ощущая болезненный спазм в груди, сжимающий горло.       Через какаоток звонит чертов «Берти».       Просто английские буквы, просто короткое обозначение.       Заглавное фото под именем растекается по всему экрану. Это европеец на вид лет сорока. Уложенные кудри с пробором в центре, зеленые большие глаза, стильно оформленная щетина. В руках с татуированными запястьями папка, позади что-то вроде мелковой доски.       Наверное, приятный. Наверное, статный. Наверное, старше лет на десять. Или пятнадцать. Да черт его знает. Мужчина просто взрослее. И, наверное, делает что-то важное, да? Весь из себя деловой, небось, на своей работе. Берти. Неудивительно, что ему не по душе это прозвище. Бьюсь об заклад, этот человек чуть задирает подбородок, представляясь своим помпезным и фанфарным Роберт.       У меня слишком болезненно пульсирует в груди.       Треклятый звонок обрывается.       Я пялюсь на нейтральный экран блокировки с изображением темного дождливого леса, пока дисплей не гаснет.       Чтобы через несколько секунд паскудно вспыхнуть снова чередой приходящих сообщений от того же абонента.       Сначала с иконкой фото-вложения.       И следом одно за другим два контрольных мне в голову.       «Hot and intelligent»              «and don’t judge I know I’m incorrigible»       Я решаю выйти покурить.       Решаю очень быстро, потому что следующее, что я ощущаю — это прохладный воздух ночи, отвешивающий мне пощёчину под звук захлопывающейся за спиной входной двери.       К счастью, я взял сигареты и прикуриваю прям на ходу, прикрывая ладонью огонек зажигалки, пока спускаюсь во двор. Луна надо мной застлана пухом облаков, но света хватает, чтобы я сносно ориентировался. По крыше веранды теплым желтым дождем свисает короткая уличная гирлянда, от нее вдоль тропинки налево ведет дорожка низких садовых светильников, которые нагреваются от солнечного света в течение дня. В конце концов, в этой части двора мне известен каждый квадратный метр, который я собственноручно превратил в небольшой полисадник, переняв множество деталей из сада господина Суна.       Я миную обильный ковер низкорослой петуньи, за ней — рыжие гацании, часть которых я высадил в начале апреля и недавно обрабатывал от паутинного клеща. Сейчас бутоны закрыты и вытянуты — такова их тенденция в пасмурную погоду, но, как только выглянет солнце, они раскроются и станут походить на более роскошную версию гербер. Это любимые цветы моей бабушки. Они приятные даже на ощупь, и я наклоняюсь, чтобы провести ладонью и напомнить себе об этом. На пальцах остается влажный след ночи, вокруг пахнет свежестью, землей и сладким переплетением растений, но я приношу с собой только дым.       Еще мне немного холодно в одной футболке и тонких спортивных штанах, но сейчас это даже на пользу.       Я ни в коем случае не намерен с кем-либо себя сравнивать. Всё это — сущая чепуха. Будь ты хоть трижды секс-символ или четырежды лауреат нобелевской премии, в отношении любви и преданности всё это не имеет веса. Тебя выбирают не за достижения или красивый цвет глаз. Тебя выбирают, потому что ты это ты. Глубоко беспричинно и поверхностно просто потому что. Если это любовь, от тебя не отведут глаз. Если это она, перебить сделанный выбор не получится, просто выпрыгнув, как черт из табакерки, в кайме притягательной внешности и с роскошной феерией удивительной души.       Так что ревную я не от того, что считаю себя проигрывающим всем и вся без разбора — боже упаси относиться к себе так неуважительно, я ревную, потому что у меня есть только мой выбор, и эта зияющая дыра на месте, где положено твердо подпирать его ответным, заставляет меня трястись от жгучего отчаяния, абсолютно во всем наблюдая угрозу. Откуда мне вообще знать, почему Тэхён сейчас здесь. Почему не там. Где у меня уверенность в том, что он, скажем, не влюблен уже не первый год в этого таинственного мистера Роберта, а находится вдали от него, потому что попал в ту же ситуацию, что и я — оказался один на один с такой же зияющей пустотой и, будучи более снисходительным к самому себе, выбрал отдалиться, а не прилипнуть банным листом, как это делаю я? Ведь я для Тэхёна первая любовь, а мной уже было сказано, что для большинства людей она остается лишь красочной демоверсией, созданной исключительно для ознакомления с будущим полноценным проектом. И если я — долбанутый на голову однолюб, то мне с этим и жить, проклиная все на свете игры.       Дым растворяется во влажной ночи быстро, оставляя мне только привкус.       Вдоль забора почти везде ежевидная вербена. Длинные тонкие стебли с пучками лиловых цветков на самой вершине выглядят дикими высокими сугробами, но я отделил их самодельными бордюрами, так что в общем контексте, если полисадник — фотография, то этот многолетник служит отличной рамкой. Всегда можно приукрасить действительность. Оформить ее со вкусом. Найти, чем порадовать глаз. Я этим занимаюсь изо дня в день, просто продолжая ошиваться рядом. Кто бы ни был этот мистер Берти Боб и что бы он там ни слал Тэхёну в своих вложениях, тот сейчас здесь, а я вернусь и смогу прикоснуться грудью к его спине. У него будут влажные волосы, потому что вчера не были, и он будет пахнуть моими запахами и засыпать в моих руках. Даже если предположить, что он влюблен в своего Спанч Боба, нет гарантии, что это та самая безусловная любовь, которой ни по чем сторонние соблазнения и столь однозначные поползновения. Так ведь? Если эта любовь мимолетна и взыскательна, я Тэхёна просто, блять, отобью у нее и всё. Я смогу смириться с тем, что всегда буду любить сильнее. Хочу я того или нет, это слишком редкое явление — чтобы завязались друг на друге две в равной степени принципиальные души.       Так что всё нормально.       Смятение в животе покалывает остаточным эхом, просто капая на мозги. Я стараюсь находить в этом свои плюсы: представляю, что в моей черепушке сидит пышный вербейник с множеством мелких листьев размером с монетку, и, так как этот стоик способен жить припеваючи в любой среде и даже без доступа к кислороду, мне нестрашно поехать головой или сойти с ума.       На этой ноте я и докуриваю, тушу окурок в банке с водой на столе в беседке и возвращаюсь в дом, чтобы лечь спать со спокойной головой, завершившей основательный этап рефлексии.       Волосы у Тэхёна влажные, он чуть вздрагивает в ответ на холод кожи, который я принес с улицы, но ничего не говорит, даже когда я, очевидно, на несколько бесстыжих секунд слишком сильно прижимаюсь, давя рукой ему на живот, скрытый под одеялом.       Он засыпает первым.       Я почти сразу следом.       А потом весь купол лопается, когда мир забегает вперед, и, спустя восемь часов, Дюма откуда-то с лестницы орет как полоумный, жалуясь на то, что в доме закончилась туалетная бумага.       Тэхёна, конечно, рядом уже нет, он обычно поднимается в семь утра, чтобы сварганить завтрак, так что под маты Чанёля и ответные пиздострадания Милки я еще минут десять лежу в постели, уткнувшись носом в тэхенову подушку и мысленно готовлю себя к очередному дню в обществе впечатлительной Чанди и неугомонной феи-пикси, парфюмированным вихрем влетающей на кухню двадцать минут спустя, чтобы убедиться, что мы, «ленивые ненадежные жопы соизволили подняться с постелей».       — К тебе, шеф, это не относится. — Бросает она в сторону Тэхёна. — На тебя можно положиться.       Тот, как всегда, сидит на своей столешнице и, придерживая палочками, отправляет в рот кусок кимчи. На последних словах он даже на пару секунд перестает жевать, определенно бессознательно простреливая взглядом в мою сторону, прежде чем сразу же упасть обратно в тарелку с рисом, удерживаемую в руке. Я успеваю прочесть в его мимолетной молчаливой гримасе что-то вроде болезненно лаконичного «если бы ты только знала, как ошибаешься» и едва сдерживаюсь от того, чтобы раздраженно цыкнуть.       Дальше всё почти слаженно и намечено.       Так как к нашему изначальному составу сегодня присоединяется еще и Минджэ, наконец выбивший выходной, едем мы на двух машинах, чтобы впоследствии было, куда посадить Чанди. Сначала расклад получается следующим: Нана с Мином в одной, мы с Тэхёном и Рэем в другой. Когда к нам присоединяется виновница всего торжества, Рэй зовет ее к нам, и по тому, как он сияет и горит, до этого лишь лениво кивающий в такт песням по радио, я начинаю немного понимать, что происходит, и как-то безвольно чувствую по этому поводу радость, находя в этом личную выгоду.       Начинается распорядок с пещеры Манджангуль, по пути к которой от парковки Нана просвещает Чанди касательно матчасти. Обе сегодня в шортах выше колен и почти детских кофтах, кажущихся им впритык. У одной принт с розовой надписью «Барби», у второй — флаг со знаком мира. Они идут впереди всех почти нога в ногу, и у обеих собранные в хвосты волосы покачиваются из стороны в сторону.       Я слышу только отголоски вроде:       — …по сути, лавовая труба, созданная потоками магмы из вулкана гурым оным.       Сам я в этом месте уже бывал, из тринадцати с половиной тысячи метров пещеры для туристов открыт только один километр, и он представляет из себя абсолютно темный туннель, искусственно подсвеченный расставленными напольными лампами разных размеров. Ты идешь по застывшей черной магме с тонкими стельками влаги в углублениях, тебе изредка попадаются сталактиты, а в конце ждет застывший кусок лавы в лучах неоновой подсветки, постоянно меняющей цвета. На лице Тэхёна они отражаются красивыми тенями, выделяя блеском глаза и подчеркивая ключицы, не скрытые льняной пляжной рубашкой с короткими рукавами, которую он сегодня выбрал. Она мягкого голубого цвета и сейчас усеяна множеством влажных пятен — вдоль всего маршрута скользко, прохладно и постоянно капает с потолка, превращая твою одежду в подобие решета.       Вокруг как всегда шумно, из-за особой акустики даже слишком, и периодически приходится подсвечивать дорогу фонариком на телефоне, если не хочешь поскользнуться или оступиться на неровной мокрой тропе. Что я, кстати, и делаю, когда мы идем обратно, минуя уже третий информационный стенд, подсвеченный ультрафиолетом.       Как в самых лучших дорамах, прежде чем я умудряюсь удариться задницей или башкой, меня со спины подхватывают сильные руки, перехватывая за талию. Я роняю смартфон и слышу, как падает еще один, впереди идущие дети оборачиваются вместе со всеми моими сопровождающими, но мне даже не нужно рассматривать их, чтобы понять, кто подтягивает меня выше, чтобы я твердо встал на ноги. Уж его руки и запах я узнаю и с закрытыми глазами без всяких подсказок. Так как это всё-таки не дорама, вместо лирического саундтрека и остановки камеры, дабы запечатлеть момент со всех ракурсов, саундтреком служат только комментарии Минджэ о том, что будет чудом, если наши с Тэхёном телефоны не схлопотали трещины на весь экран. Стоящая ближе к нам Нана с помощью фонарика отыскивает раскиданные агрегаты и возвращает, докладывая, что «мобилы целы и невредимы, как наложницы в обществе евнуха». Тэхён выпускает меня из рук и отходит, забирая свой телефон, но не спешит меня обгонять. Я поворачиваюсь к нему, и в ответ на мой взгляд он только чуть приподнимает брови — это выглядит немного как «какие-то вопросы?» и много в значении «смотри, пожалуйста, под ноги».       Остаток пути проходит без сбоев и эксцессов.       Остаток пути мне как будто снова пятнадцать и кожа живота покалывает, все еще отвечая реакцией на сильную уверенную хватку теплых ладоней.       А еще я ловлю себя на ощущении… легкого возбуждения, и всю дорогу до парковки не могу избавиться от какого-то детского желания запрыгнуть Тэхёну на спину, чтобы он подхватил меня за колени и немного понес, давая возможность прижиматься и дышать ему в шею.       Следующий пункт назначения — это долина зеленого чая, огромная плантация, где обычно собирают матчу. По узким тропинкам между бесчисленных ковров ухоженной листвы можно ходить очень долго, это место красиво и пахнет свежескошенной травой, но сегодня я остаюсь на опушке, чтобы просто понаблюдать. Нана знакомится с двумя девушками европейской внешности, зашедшими в глубину троп, а потом заимствует у одной из них большую широкополую шляпу цвета пшеницы, чтобы Рэй по очереди заснял в ней их с Чанди. Минджэ с Тэхёном стоят справа от меня, на обоих солнечные очки, и со стороны в своих статичных позах — у одного руки сцеплены за спиной, второй прячет их в карманах — они похожи на представителей охраны, сопровождающих неугомонных детишек своих богатых и влиятельных работодателей. Какую роль играл бы я в этом надуманном сюжете, я даже не берусь представлять. Главное, чтобы не еще одного представителя золотой молодежи, а то это была бы еще одна мыльная опера про бедолагу, влюбившегося в своего телохранителя, чтобы тот потом съебался в закат, потому что их миры очень разные и не способны пересечься.       Чуть дальше в долине есть лабиринты из декоративно подстриженных кустов, в которых Минджэ носится за девчонками, теряя весь образ Кевина Костнера, а мы с Тэхёном не сговариваясь сидим на одной из скамеек, ожидая, когда все остальные набегаются, мелькая поверх кустов то тут, то там, отсвечивая своими шевелюрами.       У Тэхёна постоянно вибрирует смартфон. Я стараюсь не обращать внимания, но, заметив, что он почти сразу перестает просматривать приходящие сообщения, немного напрягаюсь.       — Это тот человек, который угрожал тебе в прошлый раз? — Я спрашиваю, глядя вперед, параллельно слушая, как впереди хохочет Нана.       Тэхён рядом медлит лишь несколько секунд, прежде чем сказать:       — Нет.       Солнце жжет спину, я веду плечами, будто могу сбросить его назойливые прикосновения:       — Не обманывай меня, пожалуйста.       Рэй среди листвы кричит, чтобы от него перестали прятаться.       — Я не обманываю. — Тон Тэхёна настойчивый, но мягкий. — Последние две недели он меня не беспокоит.       — То есть он у тебя не заблокирован?       — Я не могу его заблокировать. Он достаточно самоуверен, чтобы предупреждать меня о том, чего ждать. — Тэхён чуть сдвигает ногу ближе к скамейке, гремя подошвой по земле. — В своеобразной манере.       — Он не дает о себе знать уже две недели, но ты знаешь, что он еще не закончил?       — Он не получил то, что от меня хочет. Поэтому нет.       — Ты что-то ему должен?       Я сжимаю ладони, повисшие между широко расставленных ног, борясь с желанием залезть ему в самую душу и всё увидеть без этих продолжительных подкопов. Мне все время боязно, что из-за незнания я могу в любой момент не сделать чего-то важного, чтобы ему помочь.       — Он так считает.       Я тяжело вздыхаю, ощущая, как пот скатывается от затылка под ворот футболки.       — Я не давлю. — Это правда всё, что пока мне остается. — Просто помни, что я прямо здесь и сделаю всё что нужно, если ты попросишь.       Прежде чем Тэхён успевает что-то ответить, Нана вылетает из кустов и, пригнувшись, несется прямо ко мне, тут же прячась мне за спину, чтобы бедный Минджэ носился по лабиринту, думая, что она достаточно порядочна и не станет мухлевать, выбегая за его пределы.       Нана с какой-то стати решает, что Чанди следует показать и рынок Донмун, предварительно интересуясь, нормально ли та относится к аквариумам с живыми отловленными морскими тварями, и, когда получает положительный ответ, мы рассаживаемся по машинам, чтобы через некоторое время новая знакомая уже сёрпала из трубочки мандариновый сок, только что выжатый угрюмой тетенькой, морщась от того, что он кажется ей кислым.       Я стараюсь держаться к Тэхёну до нелепого близко, то и дело осматриваясь чисто для успокоения души. Обычно, когда мы приезжаем сюда, то выезжаем многим раньше, избегая такого скопления народа. А сегодня его тут тьма, стоит галдеж, у торговцев то и дело перекличка, люди снуют, задевая локтями, и, если бы я был персонажем Джейсона Стейтема, то сказал бы, что затеряться в такой толпе или незаметно уволочь из нее вот этого шикарного молодого человека с сигнальными черно-серебристыми волосами — задачка проще простого даже для рядового фаната фильмов про детей-шпионов.       В какой-то момент мы с шикарным молодым человеком расходимся очень для меня неожиданно — все наши уходят дальше вперед, а я оборачиваюсь и вижу, что Тэхён безбожно отстал и просто стоит возле прилавка госпожи Джи, уже запомнившей его за целый месяц, и вежливо кивает на ее светскую болтовню.       Вернувшись к нему, вежливо киваю женщине, когда она, наконец, прощается сладким «заходи в воскресенье, дорогой, я всё для тебя приберегу».       Мы отходим, я замечаю, что ребята остановились в десяти метрах впереди, дожидаясь нас, плечом я случайно задеваю плечо Тэхёна и, борясь с диким желанием схватить его за локоть и чутка встряхнуть, просто наклоняюсь к его уху, недовольно сопя:       — Я был бы очень признателен, дорогой, если бы ты не отходил от меня ни на шаг.       — Как я, по-твоему, должен был её…       — Окрикнуть меня. — Я врезаюсь глазами в его, отстреливая к черту чужую вспышку возмущения. — Просто окрикни меня и всё.       Я отворачиваюсь, он ничего не отвечает, мы догоняем остальных.       Минут через пять все покупают себе уличную еду, пока чрезмерно восторженный Рэй, будто тоже видя всё впервые, снимает на свою палку чувака за прилавком, когда тот сноровисто опаляет шампур с кальмарами горелкой, выглядя при этом пафосно невозмутимо.       Последним в списке на сегодня оказывается океанариум АкваПлэнет. Нана намеренно не сказала о нем утром за завтраком, всё еще дуясь на Чанёля, после той его реакции на чужой чойс-рейс.       Однако Дюма от природы такой же вездесущий, как треклятые мушкетеры, так что, едва мы оказываемся у стойки для покупки билетов, с другой стороны вестибюля разносится громогласно непосредственное:       — СВЯТЫЕ ВЫДРЫ И ПРЕПОДОБНЫЕ ПИНГВИНЫ! ЭТО СО МНОЙ, ЭТО КО МНЕ, ЭТО МОИ КОРЕША, ХЕНДЖИН, СДЕЛАЙ ДОРОГИМ ГОСТЯМ СКИДОЧКУ!       Нана почти натурально стонет куда-то в себя, закатывая глаза.       Дюма в желтом рабочем комбинезоне вышагивает со стороны служебного входа, привлекая к себе внимание всех людей, заполняющих вестибюль. У него все те же выбритые виски, особо топорщащиеся уши и этот вечно расслабленный довольный вид.       К моему большому и молчаливому сожалению, Дюма, как и Милки, всё еще гоняет в свободное время по сомнительным заданиям Винсента, о которых я даже знать ничего не хочу. Радует только то, что владелец клуба и автодрома всё-таки не какой-то беспредельный криминальный авторитет и всё это «баловство», насколько понимаю, большую часть времени обходится предприимчивым Чанёлю с Чимином малой кровью. У меня перед глазами до сих пор стоит лицо Милки, когда тот понял, что промышлять нелегальщиной у Винса — это не то же самое, что на постоянке служить членом банды из фильмов Гая Ричи, делая это своей работой и образом жизни. Занятый подготовкой к началу сентябрьского курса по какой-то дистанционной программе, он еще и параллельно торгует кроссовками Адидас на торговой улице Чильсон, пока Дюма, как вечно легкий на подъем товарищ, воспользовался периодом нехватки персонала и вот уже два года выполняет функции младшего смотрителя за морскими млекопитающими, большую часть времени расхаживая с сырыми рыбешками по карманам.       Так что он, конечно, идет напролом и, узнав, что Чанди ни разу тут не была, очень настаивает, чтобы мы немедленно сводили ее посмотреть водное шоу, которое начнется через десять минут. Нана даже не пытается возражать, напоминая, что оно больше направленно на детскую аудиторию, а просто покорно топает, пока Чанёль, оккупировав бедную Чанди и закинув руку ей на плечо, рассказывает, как зовут животных, которые будут выступать в сегодняшнем шоу.       По итогу мы смотрим это мокрое развеселое нечто, усевшись на трибуны среди мамочек с детьми и наблюдая, как в большом бассейне акробаты в костюмах кого-то вроде русалок под музыку крутятся в свисающих с потолка конструкциях, исполняют свои сальтухи, прыгают с веревок в воду и взаимодействуют с дельфинами и тюленями, якобы довольно хлопающими ластами по команде, получая за это по рыбёхе.       Плюсом всего этого мероприятия лично для меня является только то, что я сижу рядом с Тэхёном и буквально кожей чувствую, что всё происходящее вызывает в нем такое же недоумение, что и у меня. В какой-то момент мы даже ненароком переглядываемся, и я готов поклясться, что ловлю в его глазах невербальное «благослови нас, господь всемилостивый, и не оставь больше, будь так добр, вот так на волю случая».       Через пять минут становится понятно, что мне не померещилось, потому что он наклоняется и, продолжая смотреть, как акробаты делают вид, будто поют, подстраиваясь под фонограмму, тихонько спрашивает мне в самое ухо:       — Нам обязательно это досматривать?       Я не могу не улыбнуться.       Допустим, технически Тэхён мог бы встать и уйти побродить по залам, пережидая это недоразумение, но, задавая вопрос, он начинает его не с логично напрашивающегося «мне», он начинает его с «нам», и мне очень хочется верить, что это потому что я постоянно прошу его нигде не ходить в одиночку, а ему в который уже раз кажется правильным ко мне прислушаться.       За этими мыслями не сразу осознаю, что наши лица очень близко и Тэхён как-то замирает, рассматривая меня, то и дело будто спотыкаясь глазами о мою улыбку.       Это удивляет всего на несколько мгновений, а после до меня доходит очевидное. Я слишком много по-прежнему держу в себе, легко демонстрируя ему заботу и беспокойство, но подсознательно всё еще побаиваюсь показывать, насколько сильно готов и хочу смеяться с ним так же, как мы делали это раньше. Громче и ярче, чем он иногда хохочет на кухне с Рэем. То, что я осторожничаю с ним, вполне закономерно, но вряд ли он понимает причины моего поведения или интерпретирует его тем же образом, что и я.       Нагнувшись к впереди сидящей Нане, тихонько докладываю ей на ухо, что мы с Тэхёном отойдем и, если что, будем на связи. Она кивает, мы встаем и выбираемся, молча удаляясь в ближайший коридор.       Не сговариваясь, просто движемся и рассматриваем всё, что попадается по пути.       Иногда Тэхён идет так близко, что я чувствую его парфюм. Иногда между нами растягиваются метры и группы шумных посетителей.       Возле смешных выдр, вальяжно разлегшихся на деревянном помосте, Тэхён улыбается, наблюдая, как один из этих мокрых хищников ластится к угрюмо неподвижному сородичу, очень настойчиво тычась ему в щеку.       — На тебя похож.       Тэхён говорит это тихо и чуть насмешливо, и, когда ловит мой взгляд поверх плеча, то едва заметно улыбается одним уголком губ, но я смотрю очень внимательно, так что вижу: глаза — его чертовски выразительные глаза — тонут в глубине откровенной грусти.       Мы перемещаемся неторопливо, зал вслед за залом, пока не доходим до туннеля, сплошь состоящего из прозрачных аквариумов. Слева, справа, над головой. В этом определенно что-то есть. Вокруг тебя сотни морских обитателей разного вида, формы и размера. Тонкая остроносая акула проплывает передо мной и после виляет вправо — я прослеживаю путь и в пяти метрах впереди натыкаюсь на Тэхёна. Он стоит в своей привычной позе со спрятанными в карманы ладонями, рассматривает что-то наверху, сильно задрав голову. Постоянное движение снующих рыб оставляют на его лице и шее блики преломляющего света. Здесь он насыщенно голубой, как совсем чистое безоблачное небо теплым летом. В зеркальном полумраке этого оттенка есть ощущение чего-то таинственного. Будто где-то спрятана кнопка или замаскированный тачпэд для ввода кода доступа к секретным бассейнам, в которых в кислородно-озоновой среде плавают поспевающие аватары, истыканные трубками.       Кожа Тэхёна в таком свете тоже кажется немного футуристичной. Пшеничные льняные брюки не обтягивают, а лишь струятся, слегка примявшись в районе бедер. Широкие плечи чуть горбятся под белой тканью рубашки. Небрежно уложенные волосы, солнечные очки, свисающие с выреза воротника, вздымающаяся грудь и снова эта треклятая подвеска со змеевидной гитарой, которую я старался игнорировать все прошедшие часы.       Я всё еще пытаюсь держаться.       Еще один зал и еще один после.       Потом нам открывается просторное помещение, похожее на кинотеатр. Основная схема такая же: скамейки снизу вверх заменой креслам, просторный участок перед первым рядом и огромный аквариум заместо экрана. Всё тот же голубой полумрак, возможность порефлексовать или глянуть представление хэнё, работающих под водой. Женщины в возрасте надолго задерживают дыхание, ныряют под воду и собирают со дна мелких морских жителей. На острове это очень популярная профессия, половина из знакомых моей бабушки промышляет подобным, зарабатывая этим на жизнь. Сейчас две леди в привычных комбинезонах и смешных иллюминаторах на пол-лица машут зрителям, перебирая в воде ластами у самого дна. Мы не садимся на скамейки, оставаясь у аквариума в углу. Тэхён стоит очень близко, почти касается меня плечом, мы оба смотрим прямо перед собой, и в стекле я вполне могу различить фрагменты зеркального отражения его лица.       — Вчера, пока ты был в душе, тебе звонил Роберт. — Мой голос кажется мне неестественным и искаженным. — Я видел его фото на экране телефона.       Тэхён мычит.       Звук идет снизу вверх. Как если бы он сказал «вот как» с той многогранной паузой, после которой остается только гадать, что она значила.       Рыбы виляют хвостами, путаясь в направлениях.       — Расскажи мне о нем.       Одна из них прячется за водоросли, а после мелькает среди кораллов.       — Зачем? — Его тон сухой и небрежный.       — Ты знаешь всех моих друзей. Я хочу тоже.       И снова это мычащее «вот как», которое звучит только в моей голове.       Ему понятно, что я привираю.       Даже рыбам тут ясно, насколько хреновые у меня аргументы.       Где-то позади чей-то ребенок кричит «смотри, она поймала колючку!». Хэнё в водолазном костюме машет рукой с зажатой в ней морским ежом.       — Роберт Джонсон. — Справа невозмутимый ответ для меня громче детского крика. — Профессор на факультете бизнес-управления в Лондонской школе экономики.       Сначала я только моргаю, продолжая слепо глядеть на возящихся на дне водолазок.       Планшет в руках. Мелковая доска. Важный авторитетный вид.       Ну, конечно.       Профессор Джонсон.       Низким голосом Тэхёна на иностранном языке.       Я знал, что так будет, когда спрашивал, но всё равно почти морщусь от тянущего вакуумного жгута в животе, стирающего остатки искреннего смеха, которым я ответил Тэхёну на его комментарий про назойливую выдру.       — Ты учился в школе экономики?       На этот раз он мычит коротко. Верх, вниз, верх. Это транскрипция лаконичного «ага».       — И твой профессор до сих пор там преподает?       Я борюсь с желанием прикусить себе язык.       — А не должен?       Глаза с большим усилием впиваются в проплывающего перед нами большого черного ската.       — Просто предположил, что его могли уволить за романтические отношения со своим студентом.       Как, должно быть, кисло-гадко это звучит.       Я, наверное, сейчас транспарантнее даже этого чертового аквариума.       — За такое не увольняют.       Вот и всё.       Очень просто и флегматично.       Чтобы не закипеть и не наломать дров тоже прячу руки в карманы, сжимая.       — Какой предмет он ведет?       — Психология и технология деловых переговоров.       Белый скат поменьше виляет между длинными вертикальными водорослями размером с весь аквариум.       — Он выглядит довольно взрослым. Сколько ему?       — Тридцать пять.       — Ты ходил к нему на лекции? Так вы познакомились?       — Да. И да.       Профессор Джонсон. Психология переговоров.       Как всё это началось?       «Студент Ким, останьтесь на минутку, будьте добры»?       Подступающая тошнота соскальзывает с пищевода и плашмя валится обратно в желудок.       Почему ты не с ним?       Ты был в него влюблен?       Ты влюблен в него до сих пор?       Три вопроса, ради которых всё это и затевалось.       Я должен их задать и приготовиться к ответам.       Я пожертвовал ради них его улыбкой и своим смехом.       — Почему ты не остался в Лондоне?       О, какое жалкое зрелище, Чон Чонгук.       «Почему ты не остался в Лондоне»?       Трусливый безнадежный дурак!       — Моё место не там.       — А где? В компании отца?       Мне срочно нужно покурить.       — Моё место там, где я есть, даже если не должен.       Звучит как реплика рассказчика за кадром.       Я так и выплевываю, обозленный прежде всего на самого себя:       — Очень загадочно и неинформативно.       Мы не смотрим друг на друга.       Он звучит так, как звучат умеющие владеть собой люди:       — Знаю.       Как студенты, внимательно слушающие на лекциях по психологии и технологии деловых переговоров.       — Интересные факты про Лондон?       Ну и правильно.       Какие у меня варианты? Он ни в чем не виноват.       Пока не доказано обратное, я выбираю думать, что профессор Джонсон — это то же самое, что Тэмин или Джейс: просто секс, просто этап, просто нелепость.       — Очень маленький город. Биг-Бен — это не башня и не часы. Люди почти всегда таскают с собой зонты. Повсюду очень много ресторанов доставки индийской кухни.       Переговоры продолжаются.       — Не башня и не часы. Что тогда?       — Так называют самый большой из шести колоколов внутри башни.       Моя очередь многозначного «вот как».       Дети кричат.       У меня в заднем кармане вибрирует телефон.       Скат давно исчез из поля зрения.       — И как тебе индийская кухня?       — Я так и не попробовал.       — Почему?       — Не было аппетита.       — Что, постоянно?       Чувствую его движение — он оборачивается, вставая ко мне лицом. Я тянусь магнитом, ловя его взгляд. Грустный, тяжелый, обезоруживающий.       — Постоянно. — Свет от воды жирной линией очерчивает волевой подбородок и заполняет тенями веки. — Возьми трубку.       Я, оказывается, ужасно послушный мальчик.       Тэхён смотрит на меня обжигающе пристально, пока принимаю вызов и Нана ворчит в ухо, что они нас потеряли.       Я вижу во взгляде напротив нечто мягкое и скорбное, что-то спрятанное в красивом отражении радужки, вбирающей голубое свечение, но почти сразу болезненно спотыкаюсь на очевидном хладнокровии во всех его прочих чертах. На том конце спрашивают, где мы, велят идти к вольерам с пингвинами, а я шарю глазами по лицу невыносимого человека перед собой, теряясь, путаясь и всё как будто упуская.       Это преследует меня ещё долго.       И когда мы молча находим ребят и пингвинов. И когда сидим в кафе в окружении плавающих за стеклами медуз, где нас снова находит Дюма. И пока он воюет с Наной, узнав, что завтра у нее в планах поход в музей секса, и высказывая неумолимое желание нас сопровождать.       Меня отпускает лишь через пару часов, когда усталость от шума и ходьбы по однотипным залам притупляет во мне любые прочие ощущения. Если обходить весь океанариум, то на это уйдет более пяти часов, которые никому, слава богу, не улыбаются, так что вся делегация, к счастью, устремляется домой.       Остаток вечера проходит на улице во дворе. К нам почти сразу присоединяется мама Наны, мы выносим портативную плиту и жарим пулькоги и самгепсаль, пока Милки наводит всем корейский ёрш.              Тэхён ведет себя как обычно: большую часть времени снисходительно молчит, остаток — парирует в ответ на язвительные высказывания Милки, негромко отвечает сидящему рядом с ним Глицину, когда тот поворачивается что-то ему сказать, и в целом поддерживает разговор тогда, когда этого от него настойчиво требуют. Госпожа Чхвэ несколько раз говорит, что у Тэхёна приятный голос и он красиво разговаривает, Дюма из-за этого начинает возмущенно жаловаться, что ему, мол, такие комплименты не делают, а он, по его словам, вообще-то их очень даже заслуживает. Они с Милки снова пререкаются, Чанди периодически поднимает глаза на Тэхёна, украдкой рассматривая, и отводит, только когда пугается, что он может это заметить. Она вместе с госпожой Чхвэ пьянеет быстрее остальных: хозяйка дома поет какую-то детскую народную песню вместе с Дюмой и Минджэ, сбиваясь три раза, а Чанди по итогу остается на ночь, засыпая на плече Рэя еще до того, как все расходятся. Я окончательно убеждаюсь в том, что наш тиктокер к ней страшно неравнодушен, когда он поднимает ее на руки, чтобы отнести в дом.       Человек, которого я готов носить на руках, почти трезв и совершенно самостоятелен, лишая меня всякой возможности подсуетиться.       Все разбредаются по своим комнатам, Тэхён ложится спать, а я какое-то время лежу в ванне, думая о профессоре Джонсоне, деловых переговорах и смешных выдрах, свободных от человеческих драм.       Утром я почему-то просыпаюсь раньше, еще заставая Тэхёна в постели.       Первые несколько мгновений мне требуется время, чтобы осознать всё это и отвлечься от мягкого облака теплого дыхания в районе загривка. Тэхён сопит и по ощущениям вжимается кулаком ладони в мою лопатку. А еще я чувствую его утреннюю слабую эрекцию своей бедной пятой точкой, из-за чего, конечно, сначала немного задыхаюсь. Потом в голове начинается такой лютый кавардак, что приходится зажмуриться до цветных пятен. Я говорю себе, что нужно успокоиться, медленно вдыхаю, медленно выдыхаю. Никаких резких движений. Внизу живота начинается ебучая центрифуга огненных вспышек, я пытаюсь не представлять и не сдаваться, но воображение буквально хватает меня за горло и надменно вдыхает прямо в губы дым изображений и вариаций.       Это блядски невыносимо.       У меня перед глазами его теплое тело и абсолютное доверие. Я бы мог разбудить его поцелуями внизу живота, вырвать из сна нежными движениями ладони под пижамными брюками. Он бы замычал, улыбнулся, у меня бы горело в груди от счастья видеть его таким открытым и довольным тем, где он и с кем.       Сам я уже беспардонно твердею, пока в груди немного тянет от боли, и всё, что я могу, это выскочить нахрен из этого логова и сбежать в ванную, чтобы слабой безвольной тушей опереться рукой о раковину, второй залезая в трусы. В зеркале я лохматый, осоловелый и растерянный. Серая футболка съехала, щеки румяные, будто с мороза, весь я выгляжу так глупо, пока рвано дергаю рукой и сдавленно шиплю полутонами сквозь сомкнутые губы. Совсем неудивительно, что потом я закрываю глаза и чуть-чуть еду крышей, представляя, что позади стоит Тэхён, и он вколачивает меня в эту блядскую столешницу со всей свойственной ему раньше любовной одержимостью, и с каждым горячим толчком в мое тело шепчет, задыхаясь, что он думал обо мне каждый божий день, пока мы были в разлуке, что, когда он отдавался чертовому профессору, то всегда-всегда представлял лишь меня одного, и что теперь он никогда больше никуда меня не отпустит, потому что он — это заяц номер один, а я — заяц номер два, и этим двум зайцам суждено быть только вместе и никогда-никогда порознь.       Я кончаю, едва успевая быстро стянуть штаны с бельем, чтобы всего себя не запачкать.       Пустота по завершению сырая и знакомая.       Немножечко тянет в груди, но я мальчик стойкий и выносливый — привожу себя в порядок и готовлюсь к новому дню.       Завтракаем мы в компании привычно стеснительной Чанди, и я ловлю себя на мысли, что это какая-то дешевая мыльная опера с посредственным любовным треугольником, в котором Рэй пялится на Чанди, Чанди смотрит на Тэхёна, а я сижу и пытаюсь не кипеть от дискомфорта, одновременно делая вид, что час назад не дрочил себе в ванной на того, к кому прибит взглядом каждую свободную минуту.       — Дюма едет с вами. — Заявляет мне Нана, когда мы высыпаем на улицу, намереваясь рассесться по машинам. — Я всё еще на него обижена.       Чанёль у нее за спиной театрально прикладывает ладонь к груди.       Милки желает нам всем удачи, уходя к своей мазде, на ходу докладывая, что не вернется сегодня домой, отправляясь после работы к всё той же леди в розовом платье.       — Может, ты тоже к кому-нибудь поедешь? — Нана обращается к Дюме, зависнув поверх оконной рамы машины Минджэ, пока Рэй с Чанди забираются на заднее сиденье.       — С большой радостью, но ближе к вечерочку! — Чанёль плюхается в Блю, тут же разваливаясь прямо по центру, даже не удосуживаясь закрыть за собой заднюю дверь.       Захлопываю вместо него с тяжким вздохом, прощаюсь с Глицином, наблюдающим за нами с веранды с кружкой кофе, и выезжаю за ворота, пока Тэхён рядом переключает радиостанции.       Дюма тарахтит всю поездку, в какой-то момент вызывая у меня головную боль. На середине дороги из динамиков начинает литься «Everyday I’m a star in the city» Кевина Рудолфа, наш полный энергии пассажир просит сделать громче и целых три минуты лупцует ладонями по передним креслам, попадая в бит. Дальше он донимает Тэхёна вопросами про Астон Мартин, а потом ни с того ни с сего решает рассказать ему свою любимую историю про то, как раньше содержали черных свиней и какими отходами их кормили.       К Love Land мы с Минджэ подъезжаем почти одновременно. Сто́ит Дюме выскочить из машины, он решает, что информация про свиней должна быть немедленно поведана Чанди, на фоне этой ушастой шпалы кажущейся маленьким ребенком.       Музей секса — это один большой абсурд, сотканный из пошлятины с одной претенциозной щепоткой того, что некоторые называют половым просвещением. Возможно, я просто не большой фанат музеев средней руки в принципе, раз любой из них кажется мне топорным и отталкивающе примитивным по умолчанию. В этом конкретном я бывал лишь раз, и тогда после него у меня было только ощущение пустоты, вызванной тем, что рядом нет лучшего друга, чтобы я мог разделить с ним новый опыт, как привык делать годами.       Сейчас он рядом, глядит по сторонам с совершенно равнодушным видом, пока Дюма гогочет гиеной, словно подросток, а бедная Чанди стесняется, начав краснеть еще снаружи, когда перед ее глазами предстала подвижная скульптура железной гетеро-пары, трахающейся в миссионерской позе, на каждом движении бедер разносясь по округе характерным скрежетом металла.       Учитывая историю юности новой знакомой и ее совершенно красное лицо, мне представляется, что для нее тема секса в целом и в общем ужасно смущающая, и она явно не ожидала в этом музее чего-то подобного, вроде, к примеру, синих будок, в которых в специальные дырки можно засунуть руку и потрогать искусственно воссозданные мужские и женские половые органы. Толпа из пяти пожилых дедушек смеются над тем, как она жмурится, когда Нана подтаскивает ее к одной из будок, возле которой Дюма выдвигает вперед таз и заявляет, что ему не жалко дать потрогать и настоящий. Рэй смачно вдаривает носком кроссовка идиоту в лодыжку, и тот, шипя и прыгая на здоровой ноге, чуть не сбивает с ног Минджэ, у которого вылетает из рук смартфон.       Это Чанёля, конечно, ничему не учит, потому что чуть позже в зале, где из динамиков раздаются сопутствующие половому акту мужские стоны, он через весь зал и прочих посетителей кричит:       — Эй, Нана! А Минджэ так же стонет, когда вы трахаетесь?       Стоящему рядом Рэю даже хватает терпения предварительно обойти этого придурка, чтобы пнуть уже по другой ноге.       Исторический этаж, белый зал и зал любви в преклонном возрасте мы все проходим в сопровождении его пошлых и нелепых ремарок. На истории контрацепции в разных странах он помалкивает, но возле стенда с эротическими журналами разных стран и годов охает и ахает, как ребенок, попавший в детский мир и не знающий, за что схватиться руками в этом рае на земле.       Журналы можно трогать и листать, так что Дюма начинает лезть с грудастыми барышнями на разворотах к Минджэ, пока тот не отталкивает его, уперев ладонь ему в лоб. Следующей жертвой оказываюсь я, покорно ждущий, когда он перестанет шелестеть мятыми глянцевыми страницами у меня перед носом.       Сбоку от нас Тэхён присаживается на край стенда, поправляя солнечные очки на голове, и это срабатывает достаточно, чтобы Дюма посчитал, что пришло время переключиться на жертву номер три.       Сначала он прижимает раскрытый журнал к груди и задумчиво осматривает Тэхёна — тот вопросительно приподнимает бровь с видом глубочайшей скуки на лице, на что Чанёль отправляет журнал к остальным и принимается перебирать их в поисках чего-то конкретного. Нана позади устало тянет раздраженное «господи…», судя по звуку открывая бутылку с водой.       — Вот, смотри, что нашел! — Дюма победно вскидывает руку, являя Тэхёну обложку найденного журнала. — Гейский, бро. Бомба. Конфетка. — Тэхён на это только слегка склоняет голову к плечу, бесстрастно следя за тем, как ушастый идиот подходит к нему ближе и начинает с энтузиазмом листать страницы, предварительно плюнув для удобства на пальцы. — Покажешь, какие тебе нравятся? Щас… О! — Мне со своей стороны видно, что на развороте стоит мужик топлес в ковбойской шляпе и вымазанной маслом грудью. — Вот этот как? — Чанёль разворачивает журнал изображением к Тэхёну. — По десятибалльной.       Тот смотрит на ковбоя мельком и тяжело вздыхает, крутанув в ладони смартфон.       — Не оцениваю людей по баллам.       Дюма звучно цыкает:       — Где ж вас моралистов таких стругают? Хорошо, давай по-другому. — И снова встряхивает долбанный журнал в вытянутых руках. — Дал бы или не дал? Или взял бы ли не взял? Ты как вообще, сверху, снизу?       — Чанёль.       Мой повышенный тон проходит раздраженной вибрацией откуда-то с самого дна легких.       Я ощущаю, как Рэй переводит на меня взгляд.       Но Дюме, этому гребанному тупице, совершенно похер:       — Да мне просто интересно! — Он возвращает внимание Тэхёну. — Ну? Твой вердикт?       — Нет.       И это не холодно и не пренебрежительно.       Просто ответ одними губами, пока их хозяин излучает сплошное толстокожее равнодушие.       — Не? — В тоне Чанёля явно проскальзывает досада. — Так… — Он снова листает, хмурится, помыкивает, затем морщится: — Этого даже показывать не буду, — и перелистывает. — Хотя. — Вернувшись назад, снова всматривается. На этот раз на него с глянца смотрит крупный боров с рыжей щетиной и бархатной жилеткой на голую грудь. — Нет. Точно нет. — Тэхён продолжает крутить в ладони смартфон, упирая разными углами в бедро. — Во! Это викинг, это сам О́дин! Как тебе такой?       Тэхён молча мотает головой.       — Не?       — Дюма! — Минджэ пытается быть строгим. — Отстань от него.       — У нас всё пучком! — Шелест видавших виды страниц сливается в один противный ультразвук. — А этот? Почти Чак Норрис, вот эта часть, да?       — Да.       Дюма чуть не подпрыгивает от восторга:       — Дал бы?!       — Да — похож на Чака Норриса. Нет, не дал бы.       Вокруг нас проходят люди, с другой стороны стенда взрослый дядя с цветной татуировкой на шее лениво осматривает обложки, лежащие с его края.       Тэхён совершенно спокоен, никакого дискомфорта, по расслабленной позе и ряби снисходительной насмешки в глазах понимаю, что его не тяготит, а значит, мучительное убийство Дюмы, которое я почти допрогнозировал в уме, приемлемо отложить на некоторый срок.       — А ты привереда, получается, что ли?       — Ну, — Тэхён неторопливо скрещивает ноги в лодыжках, чуть выпрямляя спину, — если не хотеть трахнуть никого из трех первых попавшихся мужчин в журнале означает именно это, тогда выходит, что да. Привереда.       Чанёль, будь он неладен, захлопывает журнал, упирая руки в боки:       — Ты от Чонгука заразился или тоже чутка репейник?       Нана позади цыкает:       — Начинается…       Тэхён приподнимает бровь:       — Кто?       — Милки так называет тех, кто, вместо того, чтобы брать быка за рога, пока обворожительная незнакомка шепчет ему, что не надела сегодня белье, говорит «давай сначала узнаем друг друга». Ну, или обворожительный незнакомец. — И поднимает, паскуда такая, руки перед собой. Типа, в капитуляции. Что-то вроде: я не подъебнул, бро, я толерантный.       — Мм. — Тэхён кивает, почти театрально расчесывая короткими ногтями щеку. — Уточнение можно?       — Давай.       — По логике Милки человек будет считаться репейником, если он реально не горит желанием спать с кем-то, кого знать не знает? Или только тот, который очень хочет, но делает вид, что он более тонкая натура?       — В обоих случаях репейник как он есть.       — Понял. — И отводит взгляд, многозначительно приподняв брови в лучших традициях Киллиана Мёрфи.       Дюма отбрасывает журнал обратно на стол, когда мужчина с татуировкой отходит от стенда.       — Ты закончил? — Нана почти плюется.       Чанёль оборачивается на нее и тут же натыкается на меня взглядом:       — Это ты чувака своими лекциями пичкаешь, признавайся? — Прежде чем я успеваю дать ему леща, он оборачивается к Тэхёну и тычет в меня ладонью. — Лично у нас с Милки этот ебучий романтик иногда в печенках сидит. Это «не то», это «не сё», «отношения не только для поебаться, Чимин», «хватит давать девушкам обещания, которые не планируешь выполнять, Дюма», «прекратите обсуждать, кто и насколько хреново вам сосал, придурки, они же живые люди, а не сервис в ресторане». — Пока чертов клоун строит гримасы, Тэхён переводит на меня взгляд — я слабо пожимаю плечами, мол, да, всё так, не отрицаю. — О, о! Знаешь, что отчебучил тут недавно? Про минет за рулем в машине, бро, говорит: типа флаг в руки, но я просто так ради ощущений не хочу, мне подавай любовь всей жизни, чтобы похихикать еще потом и надувать пузыри из жвачки. Прикинь?       Я закатываю глаза.       Про жвачку, конечно, речи не было.       Но, в целом, я не против.       — Вот тебе бы пришло такое в голову? — Тэхён возвращает взгляд интервьюеру, размахивающему руками. — Предложит горячая красотка… или красавец отсосать тебе, пока ты за рулем. Твои действия?       — Я быстро еду?       Дюма даже не задумывается над вопросом:       — Да похуй вообще.       — По грунтовой дороге или асфальтированной?       Рэй за моей спиной фыркает, сдерживая смех, пока Чанёль бурчит:       — Ты еще спроси, на летней или зимней резине, Сильвер, мать честная.       — Просто уточнил. — Тот пожимает плечами и удрученно вздыхает, прекращая дразнить. — Я в целом воздержался бы от секса за рулем. Из соображений безопасности. — Дюма успевает возвести глаза к потолку с протяжным «о, бо-о-оже». — И мне кажется, что перечисленные тобой слова Чонгука больше про уважение и заботу о других. А не про романтичность.       — Ну вот, — ушастое недоразумение оборачивается к нам лицом, разводит руками и, словно рассказчик подытоживает, — я о том и говорю: занудство репейников как оно есть.       Где-то тут до меня доходит, что Чанди рядом и слышала все части этого представления — нахожу ее глазами, чтобы проверить реакцию. Девица стоит рядом с Рэем, хватаясь пальцами за лямки рюкзака на плечах, всё еще заинтересовано смотрит на своего героя и не выглядит так, будто опешила или в недоумении. Возможно, новость о том, что Тэхён как-то заявил всем, что бисексуален, успела найти уже и эти уши.       Уши, которые все еще отдают красным после всего, увиденного в музее.       К счастью для Чанди, дальше всё куда менее смущающее.       На побережье Ёнмори я никогда не смотрел с птичьего полета, но говорят, что оттуда оно выглядит как дракон, который прыгает в океан с поднятой головой. Если так подумать, это почти сюжет для «Моаны», и примерно так отвечает новая знакомая, когда Нана озвучивает ей вышеупомянутый факт.       Сразу за побережьем гора Санбансан. Там, в ее изножье, пруд пруди тех самых хэнё, но уже без всяких представлений и игры на публику — бабушки заняты делом и мутят свой прямой как шпала бизнес. Нырнул, поймал, продал. Из той же оперы, что пришел, увидел, победил.       Мы спускаемся, чтобы Чанди могла глянуть вживую, как это всё происходит. В нескольких метрах от суши и покатой каменной скалы сейчас дрейфуют две бабули в черных идентичных водолазных костюмах и широченной круглой маской на глазах. У каждой по авоське и оранжевому крупному буйку. В ладони одной шевелится что-то маленькое, прежде чем женщина сноровисто прячет живность в вязаный подсумок.       Вся наша делегация стоит кривой шеренгой у самой воды, слушая плеск и щурясь на солнце. Здесь пахнет тиной, несмотря на тепло, в воздухе ощущается что-то сырое и прохладное, будто в самое ближайшее время должен начаться ливень, поднять уровень воды и снести нас волной к гостевому дому.       — А я не поняла сейчас! — Крик раздается откуда-то за спиной — все оборачиваются, улавливая скандальность тона, и, пожалуй, только я хмурюсь, гадая, не показалось ли мне. — Почему без головного убора, засранец?       А нет, не показалось.       — Ба?       Под самой каменной скалой пестрит ярко-зеленый навес, под ним на охотничьих стульях сидят три пожилых женщины в аляпистых панамах всех цветов радуги. Одна из них упирает руки в боки и язвительно отбивает через пространство:       — Да нет! — Она разводит руками в стороны. — Первая леди Республики Ким Конхи!       — А я Ли Бёнхон! Почетный посол премии «Большой колокол»! — Я повторяю ее жест руками. — И тоже очень рад тебя видеть, бабуль!       Она закатывает глаза и выглядит сварливо, когда грузно поднимается со стула, что-то коротко бурчит подругам и, подхватив складной стульчик, бодренько вышагивает к нам.       На ней красные бриджи и кофта-пончо с бело-черным градиентом, края которой опасно покачиваются при движении, будто части какого-то карательного механизма.       Все наши принимаются невпопад кланяться, пока бабуля щурится и мрачно осматривает каждого, как самый настоящий коршун.       — И что это, спрашивается, такое? — По росту она ниже всех нас и сейчас глядит снизу вверх, прежде чем не всерьез попытаться огреть меня по бёдрам притащенным стулом. — Где головные уборы?       — Да мы как-то не…       Рэй замолкает, когда бабушка стреляет в него глазами за тонкой оправой своих очков-полумесяцев на цепочке:       — Солнце — это не шутки, молодые люди.       Бабуля щурится и ставит перед собой стул, вжимая ножки для устойчивости.       Дюма, недолго думая, растягивает губы в елейной лыбе, подплывая к нам с бабушкой ближе, чтобы отвесить еще один поклон и заискивающе пропеть:       — Добрый день, госпожа. Как вы поживаете?       Бабушка выпрямляется как-то по-хищному медленно и задирает подбородок. Пару раз моргает, глядя на Чанёля с выражением неприкрытого скепсиса, причмокивает, хмыкая, а после неодобрительно изрекает:       — До этой самой секунды было вполне сносно.       Дюма человек необидчивый, тут же начинает хихикать, а потом, почти сразу визгливо ойкает, когда стоящий рядом Рэй опять пинает его в лодыжку.       Бабушка бегло осматривает всех с ног до головы, хмыкает и, развернувшись к своим подругам, снова кричит через всё побережье:       — Сунхи, достань им мою сумку и налей детям лимонаду! — В ответ те начинают суетиться, копаясь в вещах за своими спинами. Бабушка снова поворачивается к нам. — Идите-ка все вон к тем дамам и возьмете из сумки по панаме. — Секунды промедления заполняются перекличкой хэнё в плещущейся воде. Ребята переглядываются между собой, не совсем просекая фишку. — Что стоим?       Ей никто не перечит. Снова кланяются, на этот раз почти синхронно, и гуськом следуют к улыбающимся женщинам, уже машущим башенкой одноразовых стаканчиков.       — Какими ветрами, какими судьбами, блудный сын? — Бабуля уже удобно размещается на своем стульчике, чуть изгибая полы красной панамы, чтобы глянуть на меня снизу вверх.       Я плюхаюсь рядом на щебенку, подтянув колени к животу, и коротко объясняю, что у нас экскурсия по Чеджу, и до этого мы были в небезызвестном музее секса, где бедная Чанди не знала, куда деть глаза. Бабуля хмыкает, смотрит поверх моей головы в сторону тента. От нее привычно пахнет клубничными духами, немного чем-то вроде ментола и острыми пряностями, будто она совсем недавно отобедала.       Я прослеживаю ее взгляд и наблюдаю за тем, как ребята окружают челночную сумку в клетку и по очереди наугад вытягивают из нее по вязаной панаме, под пытливым взглядом бабушкиных подруг тут же нахлобучивая на головы. Все головные уборы либо кирпично-рыжие, либо темно-серые.       — Откуда столько панам?       — Связала для магазина деда Ли.       Я оборачиваюсь, поднимая глаза:       — И вот так спокойно раздаешь этим раздолбаям?       Бабуля небрежно пожимает плечами, чуть выгибая спину в пояснице, чтобы размять суставы. Ее взгляд смещается в сторону немногочисленных камней в воде, возле которых всё еще плескаются женщины в водолазных костюмах:       — Еще свяжу.       Я спрашиваю про дядю Суна, бабушка говорит, что он скоро собирается на несколько недель в Сеул проведать старшего сына с семьей.       Интересуюсь, как мама, черпая пальцами несколько камешков с земли. Бабушка докладывает, что работы в сувенирном магазине полно, владелец уже третий раз пытается пригласить мою мать на свидание, а двое мальчишек восьми лет взяли привычку играть в мяч напротив стеклянной витрины, норовя разбить ее к чертовой матери.       Я подытоживаю:       — Иными словами, всё стабильно?       — Более чем. Что насчет тебя?       Подкиданный мной камень отскакивает от сородичей в противоположную сторону:       — У меня всё в по…       Я замолкаю, чуть вздрагивая от неожиданности, когда мне на голову приземляется инородный предмет.       Оборачиваюсь, безбожно щурясь от нападающего солнца, и задираю голову, тут же натыкаясь на протянутый мне одноразовый стаканчик с дрожащей на поверхности водой. От нее пахнет лимоном и сахарным сиропом, а пальцы, удерживающие пластик, знакомы мне от и до.       Тэхён молча возвышается надо мной в кирпично-рыжей панаме, связанной моей бабулей, и в этот момент чуть тянет другую такую же за края, получше устраивая на моей голове. После он выпрямляется, загораживая спиной солнце, и я, как гребанный символ простодушия, покрываюсь мурашками, стоит только облаку вызубренного мной одеколона мягко коснуться моего лица.       За линзами черных очков мне не видно его глаз, но я как дурак медлю, просто вглядываясь в глянцевую поверхность в попытке впитать этот миг, крадя из него всё до последней капли.       Меня не торопят.       Плеск воды, болтовня ребят где-то на фоне, ощущение бабушкиного присутствия — всё дергает комариными укусами, но сам Тэхён не подгоняет. Он безмолвно ждет, и я могу поклясться, что направленный на меня невидимый взор сейчас, наверняка, обоснованно взыскателен и многозначен.       Я забираю стаканчик и почти сразу концентрируюсь на прохладной температуре чуть оросившего мне пальцы лимонада.       Тэхён сразу же отступает, уходя обратно к навесу.       Как будто ничего не было.       Я перевожу взгляд к линии горизонта и пью маленькими глотками, одновременно шумно выдыхая носом поверх красного стакана.       — Твоя мать рассказала, что сын Кенсу живет сейчас на острове. — Бабушкин голос почти что хлопок по спине — отрезвляет, вбрасывая в действительность. Я просто киваю. Я, очевидно, выглядел слишком подозрительно, когда притащился в родительский дом в несусветную рань, чтобы пить успокаивающий чай с манго и трясущимися руками крутить в руках простой с виду конверт. Конечно, бабушка поинтересовалась потом, что за чертовщина творится. Само собой, мама дала ей развернутый ответ. — Обижает тебя?       Хорошо, что я пил маленькими глотками. Иначе точно бы поперхнулся. Вместо этого только морщусь:       — Мы ж не в детском саду, ба.       Бабушка молчит, я поднимаю голову, ловя ее скептический взгляд искоса. В ее прищуренных глазах открыто плещется живой поток снисходительной иронии.       Ну да, ну да.       Если верить дяде Суну, с учетом того, как мало человек живет в принципе на фоне общего возраста планеты, мы на ней и есть самый настоящий детский сад.       — Нет, ба. — Я смиренно мотаю головой, опустошая стакан залпом. — Не обижает.       Она хмыкает. Сплетает ладони вместе на животе. Красный маникюр коротких ногтей удачно сочетается с пончо.       — А ты его?       — Я?       — Ты, ты. — Бабушкины брови подлетают к линии роста седых волос. Как будто она не верит моему искреннему удивлению. Прежде чем я успеваю спросить, о чем она и к чему, мне поясняют: — Вдруг решил отомстить или еще чего.       Ах это.       Легкий укол стыда прокалывает оба легких, когда опуская взгляд на пустой стакан и бессознательно сжимаю его, чтобы услышать, как он скулит.       — Я переступил этот этап.       Очередной многозначительный хмык будто только больше уличает меня в моих проступках.       — Он сейчас здесь?       Я оборачиваюсь через плечо.       Ребята толпятся под тентом, согнувшись над кучей тазиков с водой, в которых в тесном соседстве томится недавно пойманная хэнё морская живность. Дюма сидит на корточках рядом с тучной женщиной, пока та сноровисто режет маленьким ножиком что-то склизкое на ярко-зеленой разделочной доске, чтобы продать высокой даме с огромным рюкзаком. Чанди с Наной держат свои стаканы и позируют Рэю в своих экстравагантных вязанных шляпках.       Тэхён стоит неподалеку, из-за очков невидно, куда конкретно устремлен его взгляд, но, судя по направлению головы, он рассматривает что-то в области мерцающей на солнце воды. Его руки спрятаны в карманах песочных брюк, на фоне тонкой белой рубашки из льна кожа кажется почти медовой.       — Здесь.       Осанка такая прямая и ровная.       Точеные линии напряженной шеи я мог бы по памяти изобразить на бумаге, и, черт возьми, клянусь: даже веселая рыжая панама покорно сдается чужой врожденной статности, удивительно странно дополняя образ.       — Ты узнал, почему он живет на Чеджу?       Я отвожу глаза, как только замечаю, что Тэхён поворачивает голову.       — Еще нет.       Бабушка переводит взгляд с моего лица к стаканчику, который я продолжаю мять, и обратно.       — Хочешь, я спрошу?       — Не, ба, я разберусь.       — Уверен? — Бабуля очень подозрительно смотрит, средним пальцем подтягивая оправу ближе к переносице. — Я могу попросить его подойти еще раз, чтобы принести лимонада и мне. Он принесет, а я ненавязчиво поинтересуюсь.       Я перестаю мять бедный стакан, замирая в замедленном тягучем анализе.       В конце его даже не удивляюсь. Только цыкаю, неловко почесывая кончик носа:       — Как ты поняла?       — Я бывшая профессиональная пловчиха, Чонгук-и. — Ну и конечно, куда мы без этого пафосного, всё в мире знающего, как интерпретировать, хмыка. — Я хорошо замечаю, когда и насколько люди задерживают дыхание. Как, например, ты, когда подошел этот мальчик.       Ну прекрасно.       Дела обстоят удивительно просто.       Во-первых, как я и полагал, не замечает моей помешанности только ленивый.       И во-вторых, мама, судя по всему, рассказала бабушке не только о том, что когда-то мы с сыном бывшего босса ее мужа были закадычными друзьями.       Я снимаю панаму, чтобы зачесать щекочущие лоб волосы назад и нахлобучить вязанное нечто обратно.       — Это туше, бабуль.       Она снова глядит поверх моей головы, очевидно, изучая Тэхёна. Я смотрю тоже. Чанди прячется за его невозмутимым телом, почти прижавшись к спине, пока его вытянутая рука упирается Дюме в грудь, служа единственной преградой, не позволяющей тому поднести к лицу девушки морского ежа, всё еще бойко шевелящегося в его пальцах.       — Приведи его как-нибудь в гости.       Такое заявление давит во мне даже приступ разворошенной ревности.       Я гляжу на бабушку, по-моему, даже с приоткрытым ртом:       — Зачем?       — Чтобы у него был повод снять очки. — Она почти невесомо поглаживает свою седую косу, перетянутую на груди черной резинкой. — Пока он прячет глаза, ничего не могу понять.       Я хочу спросить, что она вообще хочет понять, но потом как будто и так догадываюсь. Достаточно ведь вспомнить приезд Чимина к нам домой, вывод, который бабушка ошибочно сделала, и, наконец, тот факт, что единственной причиной, почему этот вывод ей страшно не понравился, стали именно чужие глаза, по которым моя любительница эзотерики так любит читать людей.       — Он не согласится ехать к нам.       — Скажи, что мы его не съедим.       — В этом и проблема. — Я окончательно сжевываю стаканчик в ладони, крепко стиснув пальцы. — Он бы предпочел, чтобы съели.       Мне прилетает панамой по шее.       Я дергаюсь, поднимаю взгляд на женщину, уже замахивающуюся своим головным убором повторно, и оборонительно поднимаю руку в попытке защититься.       — Тебя всему учить надо? — Мне все равно успевают заехать снова — на этот раз по плечу. — Просто не говори ему, куда везешь! Ты вчера родился или где?       Я не сдерживаю смех, глядя на ее недовольное лицо. С этими хмуро вздёрнутыми бровями, подведёнными чёрным карандашом, и волосами, заметно растрепавшимися на самой макушке после снятия шляпы, бабушка похожа на разъярённую кошку, кубарем скатившуюся с сеновала.       Я не говорю ей, что не стану обманом тащить его туда, где ему будет ощутимо тяжело находиться. Не говорю, что я дал ему обещание больше не лгать, так что не может быть и речи о том, чтобы заманивать его подобными методами.       Вместо этого просто даю знать, что я услышал и подумаю, что с этим можно сделать. А сделать я намерен в любом случае.       А до тех пор я доживаю день дальше, отсиживая со всеми в рыбном ресторане, и обливаюсь потом, как черт, пока, согласно плану Наны, мы поднимаемся на вулканический конус Сэбёль Орым, чтобы фея-пикси могла раскинуть там руки и доложить Чанди, что во время ежегодного фестиваля огня, отмечающего первый день полнолуния по лунному календарю, траву на этом вулкане поджигают, и она, само собой, всенепременно должна будет на это посмотреть.       Вообще, для меня Чеджу — это даже не водопады. Чеджу — это ходьба. Куча зелени, немного скал и тропинки между самых разных форм и уровней сложности. И всё это под слоем непредсказуемых погодных выебонов. Я мог бы сказать «выкрутасов», но выкрутасы — это вовсе не тот случай, когда ты сначала обливаешься потом под палящим солнцем, просто продвигаясь по безобидной мощёной дорожке вверх, а потом, выйдя из ресторана через три часа после, попадаешь в туманно-смазанный мир, где белой косой стеной хлещет дождь, а небо, до этого ослепляющее ясной синевой, представляет из себя грязно-серое полотно без намека на просвет или даже скупое его подобие.       Ребята отступают обратно в помещение, переговариваясь и сетуя, у Наны в планах был еще пик Сонсан Ильчульбон, и она жуть как недовольна, когда что-то идет не согласно ее тщательно составленному расписанию.       Я остаюсь на пороге, прислонившись к двери спиной и удерживая ее распахнутой. Потому что Тэхён всё еще снаружи под козырьком здания, с которого методичными рваными гирляндами стекает вода. Его очки сейчас на вороте рубашки, а руки просто висят по швам. Весь час в ресторане он просто молчал, не поддаваясь на чужие попытки его растормошить. У него все еще очень прямая спина, и, возможно, он даже не в курсе, что я жду его прямо тут, совсем рядом, потому что его глаза смотрят сквозь этот умиротворяющий шум миллиарда капель, отскакивающих от асфальта, чтобы оставить на его светлых вещах темные хаотичные пятна. Смотрят вперед — на парковку, шоссе за ней и лесной фасад, смазанный завесой дождя. Запах озона оседает в моей груди, прохлада касается открытых рук и щиколоток, я вдыхаю глубоко и, кажется, даже до боли, а потом просто завороженно смотрю, как Тэхён стягивает с головы панаму и делает два медленных шага вперед, выходя из-под козырька.       Вода почти сразу облепляет его блестящей тонкой пленкой, меняя пигмент рубашки. Выделяя эскизами карандашей лопатки, приклеивая рукава плотной второй кожей.       Мимо меня пролетает парфюмированный вихрь. Мне требуется три стука неспокойного сердца, чтобы понять, что это Нана. Она влетает в покатую завесу дождя с разбега — подошвы желтых кед плюхаются в успевшую собраться лужу, раскидывая рваные осколки жидкого стекла.       Фея-пикси надела сегодня часы, которые ей подарил Тэхён, посему теперь вдруг опускает на них глаза и резко перехватывает циферблат ладонью, будто это может от чего-то их защитить.       — Часы! — Она прыгает как ребенок перед безмятежным Тэхёном, застывшим на месте без движения. — Мне надо снять часы?       — Они стоят дохуя денег, Нана! — Громкий голос выросшего передо мной Дюмы пробивает шум дождя, накрывая меня басом. — Конечно, их сделали водонепроницаемыми!       Нана, тем не менее, всё равно поднимает глаза на бывшего владельца, ожидая его вердикта.       Тот, конечно, кивает, подтверждая.       И потом уже всё разрастается комом. Чанди с Дюмой присоединяются к природному душу, то и дело выбегая из-под козырька здания в дождь, чтобы поверещать и промокнуть до нитки. Видеоблогер остается рядом со мной под крышей, с широченной улыбкой снимая все на свою экшн-камеру.       Всё, что могу я — это уйти с порога, дать двери закрыться и прислониться теперь уже к стене рядом, чтобы она служила мне опорой и хотя бы немного привязывала к декорациям.       Всё, что могу я — это ощущать, как любовь горит во мне безжалостной лихорадкой, заставляя дрожать и прятать отчаянный тремор в сжатых ладонях.       Что-то вертится в животе, острой массой поднимается к груди, и обдает ноющей болью. Толчком, щипком, ожогом. Я не знаю, что со мной происходит. Какие химические процессы в мозгу, что за соматический скат движется у меня между ребрами, будто те — просто коралловый риф под толщей мышц и крови.       Я не могу понять. По ощущениям, меня разрывает. Желание просто смотреть, не прерывая, не отвлекаясь, не пытаясь считать секунды. Желание прижаться к нему тесно-тесно, чтобы от ледяной температуры и влаги по мне посыпали мурашки, и я исказился судорогой, будто меня ударило током.       Дождь заливает его всего. До ниток, кожи, кажется, даже мышц, и я не могу отвести взгляда. Я ничего кроме него не вижу. Я ничем кроме него не дышу. Я ничего кроме него не желаю.       Я хочу дотронуться до его лица. Просто прикоснуться пальцами к щекам, провести по мокрым густым бровям, будто я могу их выжать досуха. Потрогать волосы. Эти невозможные пряди сейчас почернели и выглядят почти как тонкие дреды, облепившие виски и лоб.       Он, наконец, двигается, чуть поворачивается, вставая теперь уже боком. Находит меня глазами, а после отворачивается к проносящейся рядом Нане.       Я хочу прикоснуться к его животу.       Вот к этому, который, господи боже мой, так бессовестно откровенно сокращается под рубашкой, которая стала уже почти прозрачной. Руки… я… я хочу касаться этих сильных рук, успевших немного покрыться загаром. Выемки на внутреннем сгибе локтей. Ох, черт… Ловлю себя на этой странной мысли… в которой я, пожалуй, способен немножечко умереть, если коснусь этой впадины губами, собирая влагу и соль.       Да, я мог бы и умереть.       Пока во всем теле ниже ключиц меня все еще атакует тянущая эфирная боль.       Я вжимаюсь лопатками в стену позади с каким-то дополнительным остервенением. Точнее, наверное, падаю на нее, как если бы у меня больше не было сил держать себя прямо. Соприкосновение грубое, неряшливое, чуть лижет мне затылок глухим ударом о бетон. Или кирпич. Или дерево. Я не знаю, что там позади. Я просто… вижу, как серый туман вплетается платиновыми нитями в золотистые пятна внезапно зажжённых фонарей и вся эта палитра заполняет глаза Тэхёна мягким обворожительным блеском.       Я вспоминаю, что был точно такой же ливень в тот день, когда я брел пешком домой вдоль сырых улиц и задыхался от борьбы и горечи внутри себя.       Какой же я дурак.       Как, черт возьми, много я упустил.       Почему я не заставил себя вернуться к нему даже после того, как отвратительно поступил и глумливо покинул…       Я ведь… да, я ведь пошел тогда обратно. Я помню, что шел. И как остановился возле его дома. Как вода застилала мне глаза, пряча слезы. Как я не знал, что мне делать. А потом… на мгновение вдруг вспомнил, что же натворил. Как по-свински ушел, как забрызгал его своей спермой, будто мерзкий извращенный кобель, который просто хотел получить разрядку. Я думал, что был возмездным, со всей силой самообмана давил в себе тот фонтан блаженства, который я испытывал, просто входя в него и касаясь спустя столько времени. Я столько раз прокручивал это после — то, как задыхался, как соскальзывали с его бедер влажные пальцы, как меня расщепляли его глухие стоны, как ударяло по щекам то, как он скулил, когда я бил точно в цель, зная, как правильно, как нужно, как он, черт возьми, любил.       Он был таким узким. Я помню это, словно нахожусь внутри прямо сейчас и могу описать в реальном времени. Пятна перед глазами, мушки фосфорных капель под веками от этой быстро задавленной мысли — у него давно не было секса. Или он давно не давал себя брать. Не позволял над собой доминировать. Не лежал вот так под кем-то еще, отдаваясь в совершеннейшей наготе. Мне было проще мгновенно прижечь эту мысль жестокой обугленной обидой, услышать шипение в своей голове и просто делать вид — господи, как старательно я пытался держать образ — что это просто мое возмездие, просто непримечательный случай, просто похоть и удачно подвернувшийся партнер.       Я помню, как пытался подумать о чем-то еще, чтобы отвлечься и не кончить слишком рано. Помню, как он безотрывно смотрел на меня, и я крошился, бился, лихорадил внутри собственного тела, и от того, как тщательно при этом пытался держать лицо, от этого усиленного противоречия у меня нещадно болела голова, простреливая в висках с каждым новым толчком в тугое нутро.       Он смотрел мне в глаза и… как будто пытался прочесть, понять, разобраться в чем-то, и, когда я закончил его иметь, когда швырнул в него его испачканную моим семенем футболку, он не выглядел злым, обиженным или обескураженным. Тэхён выглядел… Как человек, который уже знал, что всё будет именно так. Словно для него это был день сурка, и этот секс он переживал уже сотни тысяч раз, зная наизусть каждую его секунду.       Я вспомнил все это, стоя тогда у его дома. Вспомнил, что натворил.       И я не смог.       Снова подняться. Позвонить. Постучать. Поскрестись.       Я ничего не смог, напуганный своей глупостью. Своей победой, которая оказалась такой сокрушительной для меня самого.       И я ушел второй раз.       Чтобы потом проснуться и опять вспомнить все до мельчайшей детали.       И вот сейчас мне снова так ужасающе кисло. Как много я упустил, не найдя в себе достаточно порочной бессовестности, чтобы подняться к нему снова, постучать и упасть на колени, когда он бы открыл чертову пиликающую дверь.       Может, сейчас все было бы иначе… Может, все сложилось бы по-другому. Я бы сумел его уберечь. Сумел бы еще что-то сделать с его потухшими глазами. Чувствами. Возможно, сейчас мне было бы дозволено прижаться к его губам своими и просто выдохнуть в них что-то терпко-нежное.       «Ты умопомрачительно бесподобен».       «Ты светишься в тумане».       «Поехали домой, пока ты не простудился».       «Поговори со мной, пожалуйста, милый, расскажи мне, где ты бывал и что ты делал».       «Можно, когда мы уляжемся и оставим только светильник, я буду целовать тебя всю ночь, пока ты не уснешь подо мной совершенно уставший?».       «Хочешь, я буду ласкать тебя до самого утра, а ты тихонько хрипеть мне на ухо, чтобы никого не разбудить в этом бурно населенном доме?».       «Можно, ты поделишься со мной всем, что тебя беспокоит, назовешь имена тех, кто причинил тебе боль, чтобы я мог сделать выводы и понять, как именно позаботиться о тебе и какими поступками согреть?».       Когда мы возвращаемся домой, я почти сразу сбегаю во двор, прячась от всех в сырой беседке с пачкой сигарет и тошнотворным чувством собственной глупости.       Время переваливает за первый час ночи, когда барабанящий дождь как будто еще больше усиливается и на телефон приходит предупреждение от службы мчс о надвигающемся тайфуне, который задержится на пару дней, с рекомендацией опасаться оползней.       Я закуриваю уже черт знает какую сигарету, подтянув одну ногу к животу, и думаю, что восхождение ребят на Халласан откладывается. В соседнем доме Нана в эту самую минуту, наверняка, жалуется Минджэ на превратности судьбы.       А потом все мысли вылетают из головы, когда на пороге беседки вырастает Тэхён, принося с собой сладкий запах моего геля для душа.       Он долго ничего не говорит. Только неторопливо припадает плечом к деревянному отступу, перенося вес на одну ногу. На нем свободный вязаный свитер и светлые спортивные брюки. Совсем не то, в чем он спит.       Позади него хлыщет дождь, холодный свет моего фонарика на телефоне ударяет строго в потолок, из-за этого тени падают на чужое лицо мрачными пятнами, затемняя всю правую сторону. Глаза смотрят на меня неотрывно сквозь дым сигареты и этот гнетущий сумрак.       Я делаю затяжку, не сводя с него взгляда.       Шум воды вокруг нас нарастает в моих ушах странным рваным рядом, будто кто-то накрывает мне ладонями уши, через пару мгновений открывая обратно.       Я думаю про профессора Джонсона и то, что он научил Тэхёна играть на гитаре.       Думаю, каково это — разлюбить одного человека и снова влюбиться уже в другого. Что люди делают в таких случаях? Часто ли они сравнивают свои ощущения? Много ли они имеют в виду, когда говорят что-то вроде «я никогда раньше не чувствовал себя так, как с тобой». Говорил ли такое Тэхён? Когда он впервые подумал, что всё остыло, догорая на расстоянии? Удивился ли, когда приехал и обнаружил, что я всё еще привлекаю его физически?       Я не совсем драматичен: конечно, мне приходил в голову вариант, что Тэхён всё еще имеет ко мне чувства, но со временем этот костыль истерся, дал трещину и перестал держать меня ровно. И чем больше проходит времени, чем упрямее Тэхён становится в своем сопротивлении, тем отчетливее и очевиднее для меня рассеянность его сердца. Потому что, будь на его месте я, с тем несокрушимым ревом любовных воплей, какой я слышу внутри себя ежедневно, уже давно бы сдался и не выдержал. Я бы упал ему в руки, и мне ничего не стало бы преградой или достаточной силой противостояния.       — Каково это, Тэхён?       — Что именно?       Его голос совсем тихий на фоне дождя.       — Разлюбить кого-то.       Я жалею о вопросе сразу же и соскальзываю подошвой обратно на пол, лишь бы заполнить звуками затишье перед его ответом.       Стряхиваю пепел в банку, выдыхаю и горблюсь.       — Тебе завтра на работу. — Лишь спокойная гладь его тона дает мне достаточно смелости снова поднять глаза. На меня просто устало смотрят, едва заметно мотая головой, будто я ребенок, который говорит глупости и еще так много не понимает. — Пойдем спать.       Я ничего не говорю в ответ, потому что всё, что вертится у меня на языке, это раздавленное чистосердечное «я люблю тебя».       Жду, что он не станет дожидаться и уйдет.       Новая затяжка кислит на языке излишним трагизмом.       «Я всегда буду тебя любить».       Тэхён не уходит.       Докурив, я встаю и забираю телефон, отключая фонарик.       На пороге встаю напротив и, нащупав мерцание его глаз, смотрю в них долго и упрямо.       Я бы мог прорычать ему в лицо, что отобью его у всего мира. Что мне до единичных случаев вроде крошечных профессоров, знающих, как правильно вести переговоры?       Я бы мог выдохнуть ему это в самые губы.       Но всё, что делаю — лишь молча киваю на выход, давая понять, что готов идти.       Потому что в глубине души мне с самого начала было известно, что борьба со всем миром — это сущая ерунда по сравнению с противостоянием человеку, у которого в руках твое сердце.       Звучит пафосно, я знаю.       В мире вообще полным-полно напыщенных заявлений.       «Я люблю тебя» тому, кого потом разлюбишь, если так подумать, тоже одно из них. И, тем не менее, как часто мы все это слышим?