Титановый нимб

      Едва неделя дождей проходит, еще заполняя щели озоновой пеной, мне дают понять, что пора возобновлять привычные обязанности кучера.       Вечером Тэхён листает свой толстый кожаный журнал, после, сверяясь, печатает что-то в телефоне и завершает весь ритуал тем, что ставит меня в известность: утром мы отправляемся на рынок.       Я не берусь поднимать этот вопрос, но прихожу к выводу, что его просьбы подобного рода никогда не конфликтуют с моими рабочими сменами, а значит, Тэхён успел выучить мое расписание.       Утро начинается до теплого кокона в груди обыденно и просто. Я просыпаюсь несколько раз: чтобы просто убедиться, что все в порядке; пару минут послушать, как умиротворенно он сопит; крайне осторожно убрать пряди с его лица; понять, что уже рассвело и почувствовать, как Тэхён аккуратно вылезает из постели в семь с лишним утра. Потом уже окончательно — через полтора часа после, как всегда первым делом уткнувшись носом в его давно похолодевшую подушку.       Когда я спускаюсь, наскоро умывшись, еще на вершине лестницы слышу, что на кухне стоит нешуточный галдеж.       Припав к косяку двери на пороге, обвожу глазами всю шайку-лейку, к которой неожиданным образом сегодня добавляется Детройт. Она, кстати, бросается в глаза вторым номером, если не считать того, кто всегда для меня первый, — все дело в ярком оранжевом спортивном костюме, у которого весьма эпатажный воротник — на спине чинно лежат, почти касаясь поясницы, заячьи уши, пришитые к капюшону. Сама леди наряду с Глицином и Тэхёном, попивающим кофе, свесив ноги со столешницы, не принимает участия в бурном крикливом споре не на жизнь, а на смерть. И касается он — а, ну, почему бы, впрочем, и нет — того, какая из всех фей Винкс самая сильная.       У Глицина на голове тонкий волнистый ободок — широкий лоб открыт, никаких морщин и складок — владелец даже не ведет бровью в этой пучине крика и назревающего скандала. Он уже одет в рабочий комбез и, заметив меня, флегматично поднимает ладонь над столом в приветственном жесте. Молчаливое «доброе утро» встречаю кивком, после перевожу взгляд на Тэхёна, но контакт сбивается резким то ли рёвом, то ли визгом:       — Ты, блять, понимаешь вообще, что такое пламя дракона? — Дюма орет на Милки и выглядит так, будто тот, как минимум, выступает за возвращение расовой сегрегации. — От него…       — …тебе лапшу на уши на…       — …произошло всё волшебство в принципе! Она владеет этим пламенем, что по умолча…       — И чего, блять, дальше-то? — Чимин басит, бодая подбородком воздух. Он еще в домашней футболке, у нее растянутый ворот, и за счет этого я даже с порога вижу, как дергается вена на напряженной шее. — Сожжет она всех и что? У смуглой девчонки водная магия материи: создала, блять, купол — накрыла им город — и хуй чего стоит твое ебучее пламя дракона!       Нана приподнимается, чтобы стащить с тарелки Чимина два румяных панкейка. Минджэ не орет, спасибо большое, но вклинивается с серьезным намерением продвинуть свою версию касательно… я так понимаю, магии света «желтой» — имен пацаны нормально не помнят, из-за чего Нана с краденым блинчиком во рту докладывает парню, что «ее зовут Стелла». Детройт молча поливает шоколадным сиропом свою порцию, облизывая масленые пальцы. Глицин поднимается из-за стола долить кипятка в кружку, Милки говорит, что «ты жертва телемаркетинга, Дюма, рыжая — главная героиня, и поэтому ее выставляют самой охуенной», Юнги на фоне этого вопросительно приподнимает чайник, глядя на Тэхёна, тот кивает и вытягивает руку над плитой — Глицин доливает кипятка в протянутую кружку.       Чимин наконец обнаруживает, что его панкейки пропали, набычивается, раздувая ноздри, и напрочь забывает про Дюму с его пламенем дракона.       Тот ржет гиеной, Милки пытается испепелить Нану взглядом, Минджэ говорит:       — Дам тебе один свой, если признаешь, что желтая самая сильная.       Сбоку ему снова подсказывают:       — Стелла.       — Нахуй идите со своей Стеллой, ворюги колодезные! — Милки гремит отодвигаемым стулом, вырастая над столом напыщенным столбом.       — Какие ворюги?       Вопрос Детройт тот встречает острым взглядом. Вытягивает руку с двумя оттопыренными пальцами и выполняет этот жест — сначала указать на свои глаза, потом перевести в сторону других. Это, видимо, означает: «подумай хорошенько, стоит ли выводить меня из себя». Детройт приподнимает обе руки в быстрой капитуляции и отпивает свой чай.       Милки берет со стола свою тарелку и делает шаг в сторону Тэхёна — рядом с ним стоит тара, сейчас прикрытая кухонным колпаком в цветочек. Ярый противник главной феи Винкс уже тянется рукой его снять, когда Тэхён мычит и мотает головой поверх кружки.       — Что? — Чимин раздраженно возмущается, ловя его взгляд. — Больше нет?       Тэхён сглатывает кофе, опираясь локтем о колено:       — Это Чонгуку.       Пока Милки оборачивается обратно к столу с новой порцией брани в сторону Наны, я чувствую лишь, как в животе кто-то откупоривает хмельную бочку нагретого на солнце пива. Внутри шипит, пенится и при этом так тепло-тепло от этой простой реплики, коронованной моим именем.       Я плетусь вперед, очень стараясь не выдавать своей внутренней пенной вечеринки. Наливаю кофе, беру свою порцию, как бы нечаянно касаюсь бедром тэхенового колена, пока размешиваю зерна, помогая им раствориться. Он не отстраняется, продолжая глядеть вперед поверх кружки. Он в синих джинсах и тонкой льняной кофте с капюшоном и задранными по локти рукавами. Серебро прядей завивается спиралями в основании шеи, цепляется выше за уши, собирается легким навесом в районе лба. Здесь повсюду пахнет кофе, фруктовым чаем и свежеиспеченными панкейками, но вблизи запах такой же, каким меня теперь всегда встречает с работы моя комната. Сладко-пряные аккорды его парфюма и шарикового дезодоранта с изображением цитруса на этикетке.       Я вдыхаю и прикусываю щеку изнутри. Задерживаю взгляд на его обтянутом тканью бедре. Мысленно касаюсь ладонью колена, обхватываю мягким зажимом и ползу медленно-медленно вверх. Пока пальцы не ныряют в нагретое пространство внутреннего бедра, упираясь в пах. И всё только для того, чтобы услышать, как он бы тяжело выдохнул на этих моих движениях. Чуть выпрямился. Может быть, невольно сжал колени вместе. Я бы хотел, чтобы все ушли, чтобы я мог услышать только то, как сипло рядом со мной дышат. Я бы хотел, чтобы Тэхён реагировал. Чтобы я знал, что он тоже очень сильно меня хочет. Во всех блядских смыслах. Чтобы обхватил мою талию своими ногами. Чтобы вплелся пальцами в волосы на моем загривке. Чтобы я мог придвинуться к нему близко-близко. Чтобы имел все полномочия обнять, накрыв ладонью затылок. И сжать. Вжать в себя, вплести и вшить. Чтобы чертовы границы расплавились. Чтобы я чувствовал его сердце так, будто оно склеилось с моим и теперь я знаю все, что он ощущает, все, что его волнует, всё, что имеет для него ценность.       Тэхён спрыгивает со столешницы, взрывая пузырем мои недоспевшие образы.       Сложно сказать, прихожу ли я в себя, но руки двигаются, завтрак поглощается, посуда моется, голоса слышатся.       Колеса крутятся.       После дождливой недели в воздухе еще сыро и умопомрачительно свежо. Мы едем на Блю — что уже классика: в ней куда больше багажник, хотя бы потому что ему тут и положено быть, в отличие от вычурного Астон Мартина.       В салоне открыты окна, озоновый влажный след почти можно соскрести тонким слоем с кожи.       Мы едем молча, по радио что-то в стиле кантри, я торможу на светофоре и замечаю возле продуктового магазина Хилера с Тимоти-Элвином Шаламе. У первого перебор геля на волосах и мешковатые джинсы сидят в том самом стиле рэперов, когда одному богу известно, как они удерживаются почти у самых колен, выставляя на показ модные брендированные труселя. У Тимоти-Элвина с обликом все неброско и чинно — рубашка на худых плечах и узкие рваные джинсы. Тэхён смотрит в свое окно, так что, наверняка, тоже их замечает. Хилер курит и стоит спиной, Тимоти чешет подбородок и сканирует местность без особого интереса. Скорее всего, они кого-то ждут. Песня сменяется на какой-то отечественный бойз-бенд, и в этот момент Элвин лениво скользит по мне взглядом, а после сразу же возвращает, очевидно узнав.       Отлепляю от руля четыре пальца в знак приветствия, потому что я мальчик вежливый и конкретно к Тимоти у меня насущных вопросов нет. Тот скачет глазами к уставившемуся в смартфон Хилеру и только после стреляет ими обратно, чтобы молчаливо мне кивнуть.       А следом подмигнуть.       Шаловливо так. Флиртующе. Мол, если что, предложение в силе.       Нога Тэхёна под бардачком звучно проезжается подошвой по резиновому коврику.       Потом загорается зеленый.       Я снова кусаю щеку изнутри и самую малость злюсь на долбанного пикапера. Представляю, как это выглядело со стороны. Будто я пересекся на дороге с чуваком, с которым как-то на днях кувыркался. Тэхён так и смотрит в окно, обхватив левой рукой живот. Он слишком часто так делает. Это напоминает попытку спрятать от окружающих самое уязвимое место. Будто все поголовно и рьяно нацелены подловить момент и пихнуть коленом в его солнечное сплетение.       В точности, как когда-то это было со мной в мой последний день в старшей школе.       От подобных ассоциаций мигом отмахиваюсь, потому что прошлое должно оставаться в прошлом, и остаток пути почти кусаю губы, лишь бы не начать прощупывать почву, пытаясь узнать, видел ли он этот чертов флирт едва знакомого мне парня.       Донмун встречает наполовину закрытыми ларьками — по большей части с уличной едой, они открываются чуть попозже, когда туристы уже точно проснулись и имеют все основания оказаться на этой улице ради еды и зрелищ. Все, что нужно Тэхёну, работает в общем режиме, он не говорит мне ни слова, выйдя из машины, и не оборачивается, тут же устремляясь по одному ему понятному маршруту. В принципе, я уже привык и примерно знаю, куда и зачем он пойдет, но все равно не позволяю себе отставать даже на пару метров. Народу немного, всё просматривается, из шумов только переклички и разговоры торговцев, это должно меня успокаивать и умиротворять, но мы все еще на открытом пространстве, а я до сих пор не могу выкинуть из головы идею-потребность как-то перед Тэхеном объясниться.       Часть продавцов нас уже запомнили — те, кто заработал доверие шеф-повара, здороваются с нами по именам еще на подходе. Мы переговариваемся, пару раз задерживаемся дольше нужного, потому что старик Дан кроет матом непутевого внука, разбившего машину соседей, Согпа, торгующий сегодня вместо брата, жалуется о том, как затопило огород его матери и теперь она впрягает его приводить все в порядок, а тетя Ким просит нас потягать ящики с хурмой, в благодарность бесплатно вручая парочку.       Я снабжен уже не одним пакетом, когда мы доходим до другого конца рынка и госпожа Джу, завидев нас, хлопает в ладоши и со словами «Тэхён-и, дорогой, я тут для тебя такой кусок отложила, закачаешься!» исчезает под шатром своего ларька.       Они переговариваются, приценяются, Тэхён крутит говядину в разные стороны, изучая бог весть что, нагревая мне позвонки простым звуком своего голоса. Я стою рядом верным пажем и оруженосцем, только кайфуя от роли и не забывая осматриваться по сторонам — чисто на всякий случай.       Я делаю это достаточно часто, чтобы ничего не пропустить, но, пожалуй, всё-таки недостаточно.       Я понимаю это, когда Тэхён отступает в сторону, а я задерживаюсь у морозильных камер госпожи Джу, потому что ей приходит в голову запихнуть мне в пакеты две бутылочки мандаринового сока.       Я благодарю, кланяюсь, параллельно делая несколько шагов вперед следом за Тэхёном, и только когда перевожу взгляд и нахожу его спину, уже интуитивно понимаю, что что-то не так.       Он стоит в трех метрах от меня спиной, но я буквально могу нащупать глазами все то напряжение, которое окутывает его до самой макушки.       Я подбираюсь мгновенно, переводя взгляд выше его плеча, чуть смещаюсь в сторону, чтобы понять, что заставило его прирасти к месту. В нескольких метрах от него маячат люди — бегло изучаю на предмет жирных броских мелочей: внимание незнакомцев направлено по сторонам — вдоль прилавков и лотков, дело явно не в них, нужно искать дальше. Вперед, еще, не то, не это, дальше до конца длинного павильона под общим шатром и…       …двое мужчин в темных одеждах не по сезону почти одновременно отталкиваются от противоположных стен одного ряда. Темные очки, коротко стриженые головы, руки в карманах черных курток. Это не те ублюдки, их я бы узнал точно, эти другие, оба высокие, грозные, по виду совершенно лишенные слащавой дешевой спеси.       Я оборачиваюсь, проверяя, есть ли некто похожий со стороны, откуда мы пришли, но не замечаю ничего подозрительного.       В этот момент Тэхён делает шаг назад. Осторожно и не сводя взгляда. Затем еще.       Я сокращаю остаток пути — он врезается спиной мне в грудь. Меня обдает ледяной волной ряби, проходящей по его телу.       Он оборачивается как ошпаренный, с резкостью напуганной лани, очевидно, полагая, что его застигли врасплох чужаки, но я хватаю его за локоть и прижимаюсь еще плотнее, чтобы он не успел повернуться полностью:       — Это я.       Я выдыхаю ему прямо в щеку. Тело, прижатое к моей груди, осязаемо опадает, сбрасывая часть парализующих спиц.       Прежде чем Тэхён отворачивается, чтобы снова посмотреть вперед, я успеваю заметить дрожь ресниц в момент бесконтрольной тяги чуть их прикрыть от обрушивающегося чувства облегчения.       Он говорит тихо и хрипло:       — Там д…       — Вижу. — Через его плечо наблюдаю за тем, как мужчины движутся слишком лениво, но все равно в нашу сторону.       — Я не уверен, но…       Его голос едва заметно рвется на слогах.       — Успокойся. Я с тобой. — Выпускаю локоть и еще раз на всякий случай оглядываюсь назад. — Никто тебя не тронет. Сейчас я возьму тебя за руку, и ты просто будешь крепко за нее держаться. Хорошо?       Тэхён кивает.       Этого мне выше крыши.       Я хватаю его за руку и тяну за собой. С другой стороны ряда никого не видно, но я не берусь рисковать. Быстро юркаю к ларьку госпожи Джу — она ойкает, когда вбегаю ей под крышу в самую глубь личного пространства, коротко извиняюсь, оставляю сумки и вывожу Тэхёна через заднюю пластмассовую дверь, которая есть почти у всех ларьков ее типа. Они все стоят впритык, если смотреть снаружи, но между ними имеется тесный узкий проход, по которому обычно снуют сами торгаши, особенно когда им срочно нужно спросить у коллеги размен. По этому проходу, в который кто-то умудрился еще и понаставить наспех сложенных картонных коробок, я быстро бегу, не выпуская холодной влажной ладони. Появляться непосредственно в конце ряда рискованно — мало ли их больше двух или они до кучи снабжены возможностью переговариваться друг с другом, как в лучших традициях всех известных мне боевиков. Я пытаюсь не думать о том, что моя ладонь тоже влажная и ледяная. Звуки в ушах перемешиваются со звоном. Я точно знаю, что должен делать. Знаю, куда идти. Я обдумывал множество ходов всякий раз, когда Тэхён тащил меня на рынок. Я обдумывал их даже в тот день, когда мы притащились сюда всем скопом на неделе персональных экскурсий для Чанди.       Я напуган, но это совершенно второстепенно. Я не Рэмбо и не Джейсон Стейтем, но у меня столько блядского адреналина и стремления защитить, что тем двоим наверняка и не снилось.       До конца рядов около десяти метров, я торможу раньше, открывая вторую с конца дверь и оказываюсь в отделе одежды на другой стороне второго павильона. Хозяин обувной точки, через запасную дверь которой мы вываливаемся, возмущенно разводит руками, я пробегаю мимо него, на мгновение тормозя, чтобы осторожно осмотреть периметр.       Владелец продолжает вякать, Тэхён, врезавшийся грудью в мое плечо, умудряется дать какой-то комментарий, затыкая чужой рот. По сторонам чисто, я перехожу на более быстрый бег, минуя редких прохожих, снова юркаю через запасную дверь мимо флегматично обмахивающегося газетой деда, пробегаю очередной узкий коридор и, перескочив на третий ряд в отдел садоводства, задеваю какой-то горшок. Он гремит уже за спиной вместе с визгом торговки, я даже не оборачиваюсь, только осматриваюсь по сторонам, чтобы наконец выскочить за пределы рынка, перебежать парковку и взобраться на небольшой холм к остановке как раз в тот момент, когда двери автобуса закрываются с писклявым отзвуком автоматических петель.       Бью ладонью по стеклу с рекламной наклейкой зубной пасты — водитель бросает недовольный взгляд, но открывает двери заново.       Оказавшись в салоне, сразу же меняюсь с Тэхёном местами, двигая его себе за спину, чтобы иметь возможность слегка пригнуться и посмотреть на улицу через окна. Автобус трогается. Набирает скорость. Тех двоих не видно. Никто не бежит, не догоняет, не привлекает внимание. Трое подростков курят у мойки машин, женщина с пакетами приостанавливается у вашингтонской пальмы, чтобы размять руки. Мужчина в красной бейсболке открывает дверь рабочего фургона и спрыгивает с пассажирского, суя подмышку свернутые бумаги, чтобы поправить брюки.       Слух немного восстанавливается.       Ловлю звук автоматического терминала оплаты. Он пищит дважды. Осматриваю салон. Полупустой. Бабушка у окна, двое женщин с детьми лет семи слева рядом.       Я выпрямляюсь.       Ощущение пустоты в ладони кажется неправильным и сбивает с толку.       Все хорошо.       Даже если за нами едут на машине, у меня все под контролем.       Наконец, ловлю взгляд Тэхёна.       Он убирает бумажник. Я смещаю взгляд на терминал — понимаю, что это он оплатил проезд.       У него бледное лицо. Какие-то бескровные губы. Он часто дышит через рот после длительного забега. Я, оказывается, тоже. Киваю вперед — меня понимают. Периодически цепляясь за поручни, мы пересекаем салон, чтобы оказаться за всеобщими спинами в самом конце автобуса.       Тэхён не садится. Хватается за верхний держатель, поднимает вторую руку к лицу, чтобы стереть пот со лба — в этот момент я понимаю, что она у него едва заметно трясется.       — За нами никто не едет. — Задние окна чистые и широкие, через них мне всё отлично видно.       Тэхён кивает.       Он на меня не смотрит.       Только в пол.       Чуть взмокшие черно-серебристые пряди давно выбились из-за ушей и теперь при наклоне свисают, почти застилая лицо. Мне видно, что Тэхён уже не дышит ртом, но через нос получается так же отчаянно торопливо и намного как будто пронзительнее — учащенное тяжкое сопение оказывается для меня громче звуков двигателя и смеха сидящих впереди детей.       — Всё хорошо. — Я стою рядом.       Тэхён снова механически кивает.       Потом автобус заходит на поворот — я хватаюсь за спинку кресла, а Тэхён каким-то образом даже не кренится, только выставляет ногу для опоры, его плечи движутся, как ручной насос, я смотрю на него не моргая, так что вижу, что его… трясет. Мелкий тремор в движении почти и не заметен, но я совсем близко и прикован к нему глазами.       Только сейчас достаточно приспускаю щиты холодного самоконтроля, чтобы понять, что, вероятно, сейчас происходит в чужой голове.       Какие образы несут для него все эти черно-бритые мужики в тяжелых одеждах? О чем он подумал, когда увидел их? Что все опять повторится? Он на коленях, его голову держат жесткие пальцы, не давая отстраниться, ему кончают прямо в рот, паскудно мыча от надменного удовольствия. С него спускают штаны, его руки связаны, меня нет рядом, чтобы всё это остановить.       Тошнота поднимается резко и остается кислотой на языке. Живот сводит заочным страхом и горем. За него. За всё, что он пережил дважды, пока я был где угодно, но не подле него.       Если бы у меня были крылья — большие и мощные, как у классических ангелов с картинок — я бы прямо сейчас завернул Тэхёна в них и спрятал ото всех.       Он все еще тяжело и нескладно дышит. Ему срочно нужна холодная вода, а еще лучше — подышать нашатырной салфеткой, которые лежат в аптечке тети Чхвэ, потому что к ней в салон часто захаживают люди в возрасте со слабым сердцем.       Тэхён очень сильный и волевой, его не снести потоком ветра или одним ударом, но есть шквалы куда сильнее камнепада или взрывной волны. Они обычно свирепствуют у нас в головах, и от них до обидного почти нет спасения.       Автобус останавливается, чтобы высадить бабушку. Она идет медленно, Тэхён все никак не восстановит дыхание.       Двери закрываются, легкая качка при разгоне, две женщины просят детей сделать звук на телефоне потише.       Судя по коротким повторам, те смотрят тик-ток.       Я еще раз осматриваюсь по сторонам и за пределы заднего окна — никаких подозрительных машин.       Тэхён дергает свободной рукой, словно только сейчас вспоминая о ее существовании. Она поднимается, сгибаясь в локте, заторможенно медленно.       Я узнаю жест — он хочет обнять себя за живот. Он не чувствует себя в безопасности. Уязвимость рябит вокруг него, как колышется раскаленный воздух над костром или нагретым солнцем металлом.       У меня скулит сердце от такого кричащего чувства незащищенности.       Я никак не в состоянии себя остановить.       Прежде чем Тэхён успевает дотянуться до живота, я отпускаю спинку кресла, подхожу ближе и прижимаюсь достаточно тесно, чтобы между нами с трудом протиснулась даже проездная карта, не то чтобы его рука.       Он вздрагивает.       Вдыхает шумно и резко. Одним заходом, как перед нырком.       А потом ничего.       Ни выдоха, ни движения.       Только вибрация колотящегося сердца отдачей по моей груди.       У него бешеный пульс.       У меня теперь, очевидно, тоже.       Я обнимаю его за талию и прижимаю к себе, ощущая ладонью обманчивое тепло его кожи под тонкой кофтой.       Мне так за себя стыдно.       Я хотел спрятать его уязвимость от всего мира, но, едва прикоснувшись, теряюсь в моменте напрочь. Так чудовищно эгоистично и непростительно позволяю себе больше, позволяю себе лишнее. Вторую руку сводит зудом. Я сжимаю-разжимаю кулак, но всё это бесполезно. Ладонь все равно отрывается от бедра, к которому я ее пытался пригвоздить. Все равно накрывает пальцами чужую холодную шею и мягко толкает на себя — пряча полускрытое стальными прядями лицо в изгибе моей шеи.       Тэхён наконец выдыхает.       Стремительно. Громко. И влажно. Поток тепла падает мне за шиворот и распадается по спине просыпанным зерном.       Мне стыдно, что я делаю это не только для него, но и для себя. Стыдно, что меня не было рядом. Стыдно, что запах его влажной кожи забивается мне во все расщелины дырявой души. Стыдно, что я так много от него хочу, зная, что он самого себя ненавидит. Стыдно, что я не могу его излечить, потому что моя любовь, может быть, и фантастична, но она не панацея. Стыдно за то, что я спал с ним три года, качаясь механически и притворяясь потребителем. Стыдно, что последний наш поцелуй был с привкусом крови, потому что я, не жалея, кусал его губы. Стыдно, что сейчас, чувствуя их влажное тепло на своем плече, мне хочется, чтобы на мне не было этой чертовой футболки и ощущения стали мучительнее. Стыдно, что я веду носом по его волосам, зная, что он это наверняка чувствует.       Стыдно, что, когда я тихо шепчу в висок:       — Ты в безопасности, слышишь?       Мои пальцы на его шее начинают шевелиться, проникая кончиками в слегка влажные волосы.       Автобус снова останавливается. Я все еще осматриваюсь, дети до сих пор изучают соцсети, дыхание Тэхёна как будто бы становится чуть медленнее. Он сглатывает и вдыхает.       Я говорю:       — Скоро будем дома.       А потом, скорее всего, едва не теряюсь в молекулах и текстурах, когда Тэхён вцепляется свободной рукой в мою лопатку, сжевывая ткань футболки в пальцах и вжимаясь в меня совсем-совсем отчаянно остро.       Мне очень стыдно, но бешеный стук за грудной клеткой начинает щелкать пульсом мне прямо в уши.       Отчаянное бессилие дурной бестолковой воли концентрируется у меня в горле, а потом взрывается там же песком, мгновенно высушивая мне рот.       Я сглатываю.       Тэхён зарывается носом мне в шею. Он у него холодный, а губы теплые.       Я пытаюсь сфокусироваться на том, как семилетки начинают ругаться, не способные поделить между собой телефон. Вспоминаю, что мы никогда ничего не жалели друг для друга детьми. Мама так часто об этом говорила. Никаких капризов в стиле «это моя машинка» и «почему я должен с ним делиться».       — Я сейчас вспомнил, как госпожа Джан раздала нам всем блокноты, чтобы мы, типа, потом записывали туда свои достижения за первый класс. — Я говорю тихо. В его пахнущие моим шампунем волосы. — Тебе достался красный с изображением красок и кисточек на обложке. Ты помнишь, какой достался мне?       Автобус движется плавно. Из-за густых облаков на окна пролезают скудные лучи неделю прятавшегося солнца.       Я всё еще нежно массирую чужой загривок.       Тихий глухой ответ забивается мягким пухом выдоха мне в шею:       — С пантерой.       Я улыбаюсь, поднимая ладонь с его талии выше, чтобы погладить в медленном успокаивающем темпе:       — А цвет?       Кожа под моей ладонью как будто становится горячее.       — Зеленый.       Согласно мычу — и этот звук проходится волной вибраций по нам обоим.       — Я попросил тебя поменяться. Ты отдал мне свой. Хотя я знаю, что тебе тоже не нравилась эта ужасно нарисованная кошка.       Приглушенный ответ мажется губами:       — Не нравилась.       Мне стыдно за то, как сильно я хочу его целовать. Просто в волосы. Можно в висок. Куда только разрешит.       — Почему тогда поменялся?       — Ты расстроился и сидел недовольный, как горькая тушеная капуста.       Я усмехаюсь.       Тэхён добавляет:       — Брюссельская.       А у меня в голове только одно. Как я тебя, черт возьми, люблю, дурной-дурной человек, это уже просто невыносимо.       — Никогда не любил брюссельскую капусту.       Его пальцы отпускают мою футболку. Это отдает чем-то болезненным в животе. Как если бы из меня выдернули важный провод.       — Нужно лишь правильно приготовить.       Он все еще бурчит мне в шею. Его ладонь прикасается ко мне полностью. Замирает. А потом спускается ниже. Это не продуманная ласка, просто маркер того, что ему стало спокойнее. Это чувствуется по дыханию. По немного угомонившемуся тремору.       А потом он замирает.       Я не сразу понимаю, в чем дело, продолжая гладить его спину и массировать голову.       Еще секунда.       Вторая.       Дети все еще верещат.       Тэхён выныривает, отстраняясь. Его глаза тут же вонзаются в мои, опаляя. Моя ладонь, до этого покоящаяся в серебристых волосах, стекает, падая вдоль тела.       Оттенок лица все еще нездоровый, но губы вернули цвет. Тэхён сжимает их плотной линией и прыгает зрачками по моим:       — Какого черта?       Строгость речи гасит прежние хрипоту и дрожь.       Я выдыхаю, бегло осматривая всё, что снаружи, и всё, что внутри. Автобус останавливается, никаких подозрительных машин или личностей. В центре салона стоит парень лет четырнадцати с проводными наушниками и рюкзаком. Он зашел на прошлой остановке и теперь то и дело украдкой поглядывает в нашу сторону, отворачиваясь всякий раз, когда я даю понять, что заметил его любопытство.       Эмоции Тэхёна обжигают щеку.       — Чонгук. — Это сердито. Это вместе с тем, как его пальцы снова сжимаются в кулак, натягивая мне футболку теперь уже в районе поясницы — прямо над местом моего разоблачения.       За мрачным упреком, смешанным в его глазах с чем-то беспомощным на самом дне, я почти даю спрятать от меня всю надломленность и хрупкость. Почти. Потому что нет ничего важнее этого. Нет ничего важнее него.       — Не всегда можно убежать, Тэхён. — Он не отстраняется, позволяя держать руку на его талии. Но я знаю, что остались считанные секунды. Наша остановка следующая. — Я могу не успеть. Они могут выдернуть тебя из моих рук и утащить прямо на моих глазах. Что мне тогда делать? Кидаться в них картошкой?       — Ничего не делать. — Он шипит, напрягая челюсть.       Я горько усмехаюсь:       — Класс. — Двери открываются, мне приходится пожертвовать теплом и запахом кожи, чтобы отстраниться, взять за потеплевшую руку и потянуть за собой на выход. — Предлагаешь дать им тебя забрать?       Сырость улиц встречает легким ветром. Автобус уезжает дальше. До гостевого дома десять минут пешком.       Я все еще держу Тэхёна за руку, когда мне в затылок прилетает короткое хлесткое:       — Именно так и никак иначе, Чонгук.       Я оборачиваюсь через плечо, чтобы просто убедиться, что он не серьезно.       Меня встречают искры контратаки и ершистая жесткость все еще бледного лица.       Да он… не шутит.       Горечь осознания разливается кислым привкусом на языке.       Я скреплю зубами, отворачиваясь:       — Нет.       Чужие пальцы стискивают мои до боли, желая выдернуть.       Я не даю. Не останавливаюсь. Веду его по сырому тротуару меж ленивых машин и зданий. Злость вертится жгутами в животе, наполняя меня неуместной, совсем бесполезной дерзостью.       — Отпусти.       Я смещаю взгляд, попадая глазами в отдаленное пространство между двумя зданиями. Там тень и сумрак, там я бы мог толкнуть этого дурака к стене и сожрать его блядский невыносимый рот своим. Чтобы он скулил и хныкал. Чтобы задохнулся и не мог ровно стоять. Чтобы замолчал и не нес весь назревающий бред.       — Я сказал: отпусти.       Я торможу резко. Он врезается в меня грудью, наконец выдергивает ладонь. Мою покалывает и печёт.       В глазах напротив молния, пламя и лёд над учащенно вздымающейся грудью.       — Мне начхать. — Я припечатываю словами прямо в его губы. — Я сказал, что тебя больше никто не тронет. И я сдержу свое обещание. Любой ценой.       Отстраняюсь откидной волной. Сам. Так безопаснее.       Чем он ближе, тем более безрассудным я становлюсь.       Мне хочется, чтобы он осознал, что разговор закончен, поэтому отворачиваюсь и продолжаю идти дальше, вперед — листья очередной пальмы оглушающе шумят у меня над головой, забиваясь в уши вместе с потоком ветра.       — Не смей уходить, когда я с тобой разговариваю!       Я раздраженно фыркаю, качая головой и продолжаю упрямо идти. Вот он. Наследник крупной компании, мальчик, который рожден стоять высоко и управлять другими.       — Переживете, господин Ким. — Кидаю не оборачиваясь.       Слова кислят, но и я не сахарный.       Я иду не спеша, разделяться с ним не намерен, просто и идти у него на поводу — тоже.       В небе все больше просветов, ветер немного усиливается. Я знаю, что пройду еще пару метров и потом все равно остановлюсь, чтобы убедиться, что Тэхён идет следом и не удрал черт знает куда казаться закаленным и непробивным.       Нацеливаюсь отмаршировать до следующей пальмы, но не успеваю сделать и двух шагов — меня хватают за руку выше локтя и разворачивают. Резко, властно, напористо.       У Тэхёна горят глаза.       Я жду копья задетой гордости, жду возмущения и спеси.       Чего угодно.       Но не боли.       Не этого пылающего терзания посреди мерцающего блеска.       Я деревенею, не понимая причины.       — Что будет со мной, ты подумал? — Он дергает подбородком. Его тон обвинительный, колющий, с явным норовом. Полная противоположность взгляду.       — Я подумал, что ты не будешь подвергнут насилию.       Тэхён тяжко вздыхает. Пальцы на моем локте сжимаются.       — Послушай меня хорошенько сейчас. — О. Это увещевание. Ровный непокладистый тон. Хватка на моей руке. Свистящее дыхание и этот непреклонный взгляд в упор. Всё — предпосылки того, что со всем, что будет сказано дальше, я буду ревностно и безапелляционно не согласен. — Я лучше дам пустить себя по кругу дюжине больных ублюдков, Чонгук, чем позволю тебе сесть за решетку.       Требуется больше двух секунд, чтобы подавить в себе резкие вспышки услужливо предоставленных образов.       Кляп во рту. Руки за спиной. Спущенные брюки. Они подходят по очереди? Или пристраиваются по двое. Один спереди, другой сзади.       Тошнота комом застревает под адамовым яблоком, будто напоровшись на преграду.       Я сжимаю кулаки, срочно заменяя образы. Секунда. Вторая. Третья.       Хорошо. Никаких сзади или спереди. Десять желающих. Десять пуль. Мне даже не придется перезаряжать.       Тэхён очень близко и смотрит так доминантно, будто блядский легилимент и только что собственноручно втащил в мою голову гнусные картинки.       — Буквально двадцать минут назад, — я дроблю фразу на паузы, стараясь не показывать внутренней сумятицы, — ты оцепенел от страха, а сейчас говоришь мне, что готов пой…       — Я знаю, что могу пережить, а что нет.       Я выпрямляюсь. Всматриваюсь. Что творится у него в голове? Почти полчаса назад с него будто схлынула кровь, а сейчас он давит в себе этот нерв, и тот брыкается и сучит ногами, истошно мыча на дне ресниц, кончиках губ и эхом каждого слова.       — Ты не понимаешь, о чем говоришь.       — Я понимаю, о чем говорю. Не надо за меня переживать. Я… — Он чуть встряхивает меня за локоть. Очевидно раздраженно, будто я подвожу его сейчас тем, что не способен читать мысли и понимать все, что он имеет в виду. — Меня не будут терзать вечно. Сломают, а после насильно склеят. А ты… — он облизывает губы, тут же кусает нижнюю, бегая по моему лицу, — ты же… — выпускает мою руку, пыхтит, и ощущение такое, что прикусывает себе язык, — тебе нельзя в тюрьму, Чонгук, для тебя там будет ад, как ты э…       — По-твоему, я настолько слабый, что не смогу выжить в тюрьме?       Какая-то неандертальская часть моего мозга щетинится. Будто мы, блять, в мире племенной иерархии и меня отвергают из-за недостаточной, блять, мужской силы.       Тэхён сначала неверяще испепеляет меня взглядом. А потом чеканит:       — Ты, блять, серьезно?       — Да. Скажи, как есть, Тэхён. Давай.       Звон чьего-то велосипеда режет перепонку своей внезапностью.       Я даже не оборачиваюсь посмотреть, кто и куда проехал.       Тэхён тоже.       Всё, что я вижу — это он. Его разлетающиеся от ветра волосы. Его родинки на лице. Красные губы. Четкая линия челюсти.       Перекатывающийся кадык.       Жгучие угрюмые глаза.       Он не может считать меня слабым. Не с таким выражением лица.       Ко мне делают шаг. Поток воздуха кутает в те же запахи, которыми я дышал, прижимая его к себе в автобусе. Мягкий бриз шампуня, пряность одеколона, морская соль, мои самые хмельные фантазии.       — Я говорю про твою внешность, идиот. Твою молодость. Твою красоту. Она не даст тебе там жизни, каким бы волевым ты ни был. — Тэхён рычит. Слова протискиваются хрипло, сперто, чуть желчно, оседая обжигающей влагой мне на лицо. — Доволен? Я считаю тебя волевым. Стойким. Храбрым. Я считаю, что ты самый сильный человек, которого я знаю. Но я, — он не сводит с меня взгляда. Проводит черту линией подбородка, — не такой. Ты справишься с чем угодно. Но я — нет. Я не справлюсь. Не переживу, если с тобой что-то случится.       И это всего секунда.       Шелест пальм, звуки шин, гул сердца.       Тэхён на мгновение — это оно и есть — идет рябью. Его нижняя губа дергается, глаза отскакивают от зрачка к зрачку, будто он сказал что-то лишнее. Будто отстреливался, отстреливался, громыхала пулеметная очередь, а потом все вдруг затихло — внезапно кончились патроны, обезоружив его непредвиденной растерянностью.       Он берет себя в руки с завидным самообладанием и талантом ориентирования.       Снова жар, суровость, непреклонность.       Словно не было никакой осечки.       А она была. Я не настолько дурной, чтобы ее выдумать.       Поэтому решаю прощупать:       — Почему?       Он осматривает мое лицо. Это что-то бессознательное. Так тянут время, чтобы придумать ответ.       — Из-за меня ты уже достаточно настрадался. Еще одной вины перед тобой я не вынесу.       Ровный тон, твердокаменность аргументов.       — И это всё?       — А чего ты ожидал? Признаний в любви?       Ох и скотина же.       — Я хуже. Никогда не забывай об этом.       Я обозвал его вслух?       Я обозвал его вслух.       — Не смей больше носить с собой пистолет. — Он пользуется расплывчатой паузой, заполняя. Всё продумано, всё по его плану. — Засунь в самый темный угол и не доставай его оттуда. Если ты не намерен меня послушать и выполнить эту просьбу, я уеду. И тебе не о чем будет переживать. — Он небрежно дергает плечом, отступая спиной на шаг. — Просто найдешь кого-нибудь не столь проблемного для того, чтобы с присущим тебе благородством жалеть.       Какая-то часть меня понимает, что он делает.       Но если предположить, что во мне сотня частей, все прочие девяносто девять вспыхивают праведным гневом. Если бы я даже хотел, одно зерно здравого смысла против почти сотни болезненно ущемленных — очевидно неравный бой.       Вся эта дрянная чушь про жалость стоит у меня поперек горла. Где он, блять, видел, чтобы так жалели?       Где он, блять, так преисполнился познанием причинно-следственных связей, что решил, будто можно быть таким самоуверенным в вопросах чужих чувств?       Да к черту.       Это никакое не туше.       Я все запомнил. Меня не наебать. Я просто вернусь к этому после.       А сейчас девяносто девять частей меня очень утробно порыкивают, пока я одним шагом вспарываю надменное личное пространство и прижигаю губами чужие плотно сжатые.       Просто прикосновение, плотное давление сухого горячего возмездия.       Тэхён резко выдыхает через нос.       Я отстраняюсь через секунду. Он даже не успевает отпрянуть первым. Только моргает. Глаза опешившие, уязвленные. Брови изламываются, грудь набирает воздуха — шире и шире. Что ты хочешь, ну? Наорать, осудить, зарычать?       Обойдёшься.       — Всё, что мне нужно, я уже нашел. — Перебиваю, разрывая воздух в клочья, чтоб он не смог собрать из него ни звука. — Причем давно. А жалею я только о тех годах, что мы проебали. Сначала из-за тебя. Потом — из-за меня.       А потом я начинаю идти спиной. И, прежде чем, отвернуться, то ли прошу, то ли приказываю:       — Идем домой. Не отставай.       И всё.       Как будто отыграли партию.       Пять минут до родных ворот — как прогулка по углям.       У меня горят губы. У меня заходится в ушах сердце.       В отражении стекла маленького продуктового вижу, что меня послушались и идут следом.       Девяносто девять частей сделали свое дело, одна последняя зудом скребет по вискам.       Тэхён же действительно может уехать. Просто покинуть дом, пока я сплю. Просто исчезнуть.       За нами закрывается входная дверь, меня оставляют позади, скрываясь на кухне, наверняка, с явным намерением привычно окунуться в кулинарную сублимацию. В тишине дома мне слышно, как хлопает дверца холодильника.       Мне вроде как срочно нужно покурить.       Возвращаюсь обратно на крыльцо и сажусь прямо на ступеньки, щелкая зажигалкой. Почему-то вспоминаю то раннее утро, когда Тэхён объявился возле входа для персонала, спустя две недели отсутствия.       Черт, как же меня знобило.       Я думал, он больше не вернется. Я дал себе срок в три недели, прежде чем решиться прийти в его квартиру в Согвинпхо, ввести код и проверить, сработает ли он вообще. И если бы он сработал, увидеть своими глазами, что всё кончено. Что не осталось его вещей. Ничего. Пусто, голо, больно.       Когда стало понятно, что прошла целая неделя чужого отсутствия, в субботу я написал ему с небрежно флегматичным «сегодня видимся? или могу искать варианты получше?».       Мне не ответили.       Я разозлился.       Еще через пару дней взбесился.       А потом наконец разрешил себе признать, как чертовски напуган.       От мысли, что Тэхён, вероятно, больше не вернется, что его праздные каникулы закончились, что я больше не отыщу его макушку среди массы разгульного люда в клубе, меня сложило пополам.       Я почти не спал нормально. Да я даже потерял аппетит и весь напускной покой. Ребята спрашивали, что со мной такое, не нужно ли мне отлежаться, взять отгулы или попить витаминки. Было бы смешно, будь я способен смеяться.       Когда Тэхён появился тогда с этим своим «привет, шипучка», я, должно быть, выглядел ужасно невпечатленно. Сколько артистизма, сколько попыток убедить самого себя, что мне совершенно начхать, и я такой усталый, а он мудак, и последнее, что я хочу после тяжелой смены — это беседовать, лицезреть надменную физиономию и сидеть с ним в одной машине.       Как гордо я стелил, как держал лицо, как изображал эту величайшую утомленность судьбой!       Ну какой же это фарс, боже.       Да я же задыхался.       Услышал голос — и, стоя спиной, на мгновение замер, чтобы дать себе прикрыть облегченно глаза. Тогда я еще пытался быть гордой обиженкой, поэтому строил самого себя изнутри, думая всякую дрянь и возводя ватные ментальные стены.       А на деле всё, чего я хотел, это обнять эту запакованную в деловой костюм скотину, вдохнуть его запах и вжать в себя так, чтобы заболели мышцы. Я так скучал. Я весь, сука, извелся, мне даже не нужен был секс, я желал только оказаться с ним в постели и уснуть в обнимку.       У него был такой уставший вид.       Мы смотрели друг на друга, а потом он опустил глаза.       Будто явился с войны и последнее, на что он стал бы тратить жалкие остатки сил — это на игру в гляделки.       Тогда я изгонял из себя эту чуткость, старался прижечь внутреннюю уязвимость, запрещал себе анализировать себе в ущерб, но теперь… сейчас пора озвучить: где бы Тэхён ни был, откуда бы тогда ни явился, он был там несчастен. И…       И… пришел ко мне.       Едва сошел с трапа, первым делом добрался до моей работы и какое-то время прождал снаружи, давно изучив, что рано или поздно после конца смены я выйду этим путем.       Сигарета тлеет в руках, пачкая колени спадающим пеплом.       Нельзя даже допустить возможности, чтобы он снова отправился восвояси.       С этим его… отвратительным радикализмом ему ведь это действительно под силу. Снова поехать туда, где он тогда был целых две недели.       До чего еще его способна довести эта лютая ненависть к самому себе?       Почему мне кажется, что я перед ней как молокосос в ногах великана? И это, блять, очевидно не тот же случай, что с Голиафом. Рогатка и меткость мне нихера не помощники.       Может, дядя Сун мог бы привнести что-нибудь дельное?       Хоть немного? Для меня же он нашел слова.       Только вот он всё еще гостит у сына, а я уже начинаю нервничать. Так проколоться с пистолетом… Бабушка долбанула бы меня стулом по башке, узнай, что я такой хреновый конспиратор.       Губы все еще горят.       Не то чтобы бабушка оценила бы сам факт того, что я таскаюсь по городу с оружием. В этом, думается, они с Тэхёном все-таки сошлись бы и оба надава…       Точно.       А что, если?..       Она же сама велела мне притащить его в гости.       Она будет беспристрастна.       А мама…       В конце концов, Тэхён имеет в голове лишь опыт того визита, который закончился для него пощечиной, оскорблениями и криками женщины, чей сын из-за него колотил голыми руками настенную плитку и пытался ножницами выскоблить парную татуировку. Да, это не те образы, что способствуют радушному приему, но я прекрасно знаю свою мать. Сто́ит мне только попросить, она сможет переиграть былое, вручив новые воспоминания. Я знаю, что она сумеет. У нее найдется ресурс. Ради меня она на такое способна.       Я хотел бы, чтобы Тэхён приехал к нам снова. Чтобы увидел и понял, что я не единственный, кто может его простить. Не единственный, кто способен найти в себе силы, пусть и осторожничая, пусть и в своем особом стиле, но дать ему еще один шанс, о котором я ему разными словами и делами постоянно без устали толкую.       Не может быть и речи о том, чтобы тащить его туда обманом.       Не может быть надежды, что Тэхён согласится ехать к моим родителям просто так, внимая моей ласковой просьбе.       Пока тушу окурок в баночке на столе беседки, уже знаю, что вариант у меня только один.       И мне придется им воспользоваться.       Потому что я все что угодно готов сделать, лишь бы только никогда больше не слышать от него слов вроде «меня сломают, а после насильно склеят», слетающих с губ с такой уничижительной легкостью, будто он всё это, черт возьми, заслуживает.       На кухне Тэхён стоит спиной ко входу и промывает какие-то овощи у раковины. Его лопатки дергаются почти с нервной резкостью. Вода бьется о металлические стенки, позволяя мне пройти к столу полностью незамеченным.       Здесь страшно пахнет зеленью — укропом и кинзой. Часть уже вымыта — лежит у мисок на столешнице, мерцая от влаги.       Я усаживаюсь за стол и укладываю на него пистолет с достаточным грохотом.       Тэхён оборачивается через плечо, переводит взгляд с меня на оружие, предостерегающе щурясь и вдыхая так, как, наверняка, делают на курсах по управлению гневом. Я демонстративно придвигаю камень преткновения к центру стола — поближе к Перси, Карлу и Дюне.       Вода продолжает с грохотом отпрыгивать от дна, пока я не решаюсь закинуть удочку:       — Хочу предложить обмен.       На меня глядят так, будто я причина всех войн, когда-либо имевших место на земле.       Потом прокручивают старый вентиль и оборачиваются с медлительностью готового к атаке хищника.       Не глядя хватают кухонное полотенце с крючка и, посылая мне взгляд исподлобья, вытирают мокрые ладони с видом человека, только что пытавшего кого-то в подвале, запачкав в процессе руки.       — Ты ждешь, что я прочту твои мысли?       Меня поддевают, но я покорно складываю руки, как школьник, и озвучиваю:       — Я прячу пистолет в самое темное место и не достаю его оттуда, пока ты не разрешишь. А ты за это едешь со мной в гости к моей маме и бабушке.       Пальцы с полотенцем застывают в пространстве оборванным кадром.       Тэхён даже не меняется в лице. Всё та же гримаса пассивно-агрессивной утомленности.       Должно быть, он пытается понять, не ослышался ли.       Я ничего не говорю. Просто выжидаю. Тут нельзя давить или слишком подстрекать. Здесь только вдыхать, выдыхать и делать вид, что нога под столом не зудит от желания начать подпрыгивать на месте, сотрясаясь.       Рябь сменных эмоций мелькает на лбу и уголках губ. Вовремя пресеченный порыв скривить губы заменяется сжатием пальцев на ни в чем не повинной ткани полотенца.       Потом Тэхён медленно вдыхает.       Чтобы следом раздраженно выдохнуть:       — Зачем?       Его голос как свист ветра в щелях.       — Просто. — Я небрежно пожимаю плечами: сама, мать ее, беспечность. — Бабушка видела тебя тогда на побережье. Сказала пригласить на ужин. Или обед. Как тебе будет удобно.       — Никак. — Он едва дает моей реплике закончиться. Взлет голоса выдает всю прессованную нервозность, почти сразу аварийно восстанавливаясь. Но я уже заметил треск и лихорадочность: — Мне никак не удобно.       — Я подозревал. Отсюда и обмен. — Приходится сдвинуть подошвы под столом, чтобы сбросить собственную неустойчивость. — Твой ответ?       Тэхён молчит.       Ожесточает лицо, но облизывает губы. Сглатывает, отворачивается спиной, отбрасывая полотенце и хватаясь черт знает за что. Двигает разделочную доску, шуршит пакетами, звенит ножом, стряхивает остатки воды с зелени резкими рывками сжатого кулака.       Когда упрямец приступает шинковать овощи, заполняя пространство монотонной резвостью ударов лезвия, я подаю голос:       — Это нет? — Стук не прекращается. Приятный хруст рассеченной зелени сейчас вызывает только отчаянное раздражение. — Если так, я оставляю за собой право носить оружие.       Рука Тэхёна порывисто дергается. Нож бьется о столешницу с глухим отзвуком, отлетая в раковину с грохотом.       — Ты оставляешь за собой право угодить за решетку! — Он почти выкрикивает, злоба и досада плещутся поверх плеча, голова чуть повернута, но лишь так, чтобы я видел профиль, довольствуясь остротой жесткой мимики. Тэхён звучно дышит, начиная сопеть. Упирается ладонями в края столешницы и надавливает, сбрасывая часть веса с ног. Голова ныряет вниз, оставляя мне только затылок и проступающие позвонки. — А я ведь вытащу тебя оттуда, знаешь? У этого будет высокая цена. Но я ее заплачу. — Тон смиренный и стальной, я хмурюсь, карабкаясь за слова и значения. — Отсюда следует, что, какой бы вариант я ни выбрал, я все равно буду страдать.       — Не будешь. — Это вырывается первым само по себе как часть молитвы, которую воспроизводишь механически. — Что за цена? О чем ты говоришь?       Тэхён усмехается.       Кисло и высокомерно.       Опять качает головой, но потом выпрямляется и оборачивается.       — Я говорю о том, что не допущу, чтобы с тобой что-нибудь случилось, а большего тебе знать и не нужно. — Он складывает руки на груди и выглядит так, будто, даже если приставить дуло к его лбу, по этой восстановленной маске безмятежного хладнокровия не пойдет ни одна трещина. — Если для этого мне нужно прийти в дом и предстать перед твоей матерью после всего, что я сделал с ее сыном, просто потому что твоя бабушка пригласила меня на обед-или-ужин-или-как-мне-будет-удобно, я пойду на это, раз это то, чего ты хочешь.       Сначала я раскрываю рот и моргаю самым чистокровным болванчиком, который только выходил в производство.       — То есть… — для вида барабаню пальцами по локтю, — ты согласен?       — Ты меня слышал. — Он припечатывает грозно, я киваю часто-часто. Со стороны это, наверное, выглядит так, будто я малое дитя, которому только что спустили с рук крупный косяк, стоило ему особенно искренне повторить раз сто, что он больше не будет. Никогда-никогда. — Не смей меня обмануть.       Тэхён смещает взгляд к пистолету, подчеркивая, что имеет в виду.       — Я сказал тебе, что больше не буду тебе лгать. Это обещание я тоже намерен сдерживать.       — Когда?       — Что?       Мне посылают такой тяжелый взгляд, что голова очень оперативно сама подгоняет верную семантику.       — Через два дня? — Я еще даже не звонил родне согласовать, но это всё ерундистика, главное: ковать немедленно железо, пока настолько жжется: — Отработаю смены, отосплюсь и поедем.       Ответом мне тишина и возобновленный стук ножа по разделочной доске.       Я решаю быстрее ретироваться, сгинуть с ландшафта, не мозолить глаза и не гневать судьбу.       Слоняюсь по комнате, не находя себе места, а потом не придумываю ничего лучше, чем незаметно слинять из дома, чтобы доехать обратно до рынка, забрать Блю и, по возможности, вернуться за оставленными сумками, затерявшись в потоке уже налетевших туристов.       Пистолет все еще при мне по причине не вступивших в силу условий сделки, поэтому держусь молодцом и чувствую себя спокойно, пока трясусь в автобусе и набираю матери, чтобы поставить ее в известность о предстоящей через два дня поездке.       Сначала узнаю новости, справляюсь о здоровье, чуваке, который все никак не отвяжется от мамы со своими свиданиями, выслушиваю жалобы на магнитные бури, из-за которых началась мигрень, а уж потом выкладываю свои новости, припорашивая под конец самой важной.       — И он что, согласен к нам ехать?       На заднем фоне у мамы по телевизору болтают какие-то скандальные тети.       — Ну, я нашел способ его уговорить.       — И что за способ?       — Считай, шантаж.       Мама некоторое время молчит, я слышу, как тети обсуждают мужа какой-то Ли Чинхвэ, чей младший брат живет за границей и, по слухам, крутит шашни с какой-то очень взрослой женщиной, у которой трое детей от трех разных мужчин.       Почти тянет спросить, что за мыльную оперу мама там смотрит, но сдерживаюсь.       — Твоя бабушка мне доложила, что встретила вас на побережье.       Само собой. Куда без этого.       — Что еще сказала?       — Назвала красивым. Сказала, у тебя губа не дура.       — Так и сказала?       — Да. И еще что-то вроде «приятно знать, что у твоего сына, в отличии от тебя, Мирана, хотя бы есть вкус».       Я не сдерживаю фырканье.       К счастью, мама тоже.       Несколько мгновений между нами только склочные сплетни взрослых теток из телевизора.       — Чонгук.       Мама звучит осторожно.       — М?       — Чего ты хочешь? — Я сглатываю. Она уточняет: — Я имею в виду, от меня. Как ты хочешь, чтобы я себя вела?       — Как посчитаешь нужным.       Она очень звонко фырчит:       — А если я посчитаю нужным залепить ему еще одну пощечину и обвинить во всех смертных грехах?       Я уже успел вдоволь порефлексировать, слоняясь без дела в комнате, выкуривая две сигареты в беседке и потом еще десять минут по дороге от дома до остановки.       Посему мне есть, что на это ответить:       — Это причинит ему много боли, которую он никогда ни тебе, ни мне не покажет. Но я подумал, что, даже если попрошу тебя вести себя каким-то определенным образом, он это заметит. Неискренность, в смысле. Что тоже ни к чему не приведет. Поэтому веди себя так, как сама захочешь. — Механический голос объявляет следующую остановку, я оглядываю местность через окно, удивляясь, что уже почти приехал. — Если покажешь, что можешь его простить, я буду благодарен. Если покажешь, что не можешь, я начну за него вступаться. Это не то, зачем я его позвал, но так я хотя бы смогу дать ему понять, что очень серьезно настроен, раз готов отстаивать свой выбор даже перед вами с бабушкой — самыми близкими мне людьми.       Недолгая пауза заполняется гудением двигателя и шумом салонного кондиционера.       Потом мама почти с почтением заключает:       — А ты стратег.       — Сам в шоке.       — Очень в этом сомневаюсь. — Она хмыкает. — Ну, я тебя услышала. Для бабушки какие-то ценные указания будут?       — Даже если бы были, она перезвонит и скажет «засунь их…       Мама заканчивает со мной в один голос:       — … себе в задницу, дорогой внук».       Мы смеемся.       Это затмевает всё: и суету внутри, и суету снаружи.       — Не боишься, что она начнет чудить?       — Я хочу связать с Тэхёном свою жизнь, ма, будет лучше, если он начнет привыкать к бабушке еще на берегу.       На том конце звучно вздыхают.       Тяжело и многострадально.       Так вздыхают только родители, чьи дети вляпались в необратимые неприятности, с которыми остается только со слезами мириться.       — Приезжайте к четырем вечера. — Мама шуршит чем-то на фоне, заглушая тетушек-сплетниц. — А пока пойду помедитирую и помолюсь, чтобы этот чертов мальчишка не погубил мне сына.       Блокирую телефон и, поднимая себя с кресла, натурально задумываюсь о том, чтобы последовать маминому примеру.       Дальше всё проходит более, чем гладко.       Я встречаю внука старика Ли, узнаю новости, делюсь сигаретой и со спокойной душой возвращаюсь к тете Джу забрать наши пакеты. Плюхаясь в Блю, обнаруживаю, что смартфон сел, а чертового провода какого-то хрена нет в машине, хотя я не помню, чтобы уносил его в дом.       На Блю до дома совсем недолго, так что решаю не задерживаться, покидая парковку.       Снаружи вовсю разгулялось солнце, пахнет свежей травой и фруктами, на правах человека, который как будто бы всё недурно спланировал на ближайшее время, кручу баранку под премиленькие песенки по радио, умудряясь даже подпевать.       Мое место возле дома уже занято машиной Минджэ, так что паркуюсь чуть поодаль. У меня все еще страшно довольная физиономия, когда, забрав пакеты из багажника, вплываю во двор через калитку.       И вот тут-то едва не впечатываюсь лбом в чужой, почти врезаясь в пряный клубок из цитруса, сандала и серебристо-черных волос.       Потому что сначала Тэхён сидит на ступеньках к веранде, а потом я моргаю — он вскакивает на ноги и вот уже прямо передо мной злой и пыхтящий:       — Какого черта у тебя выключен телефон?       От неожиданности я даже не сразу нахожусь с ответом. За это время меня успевают осмотреть с ног до головы, задержавшись взглядом на многочисленных пакетах, явно узнавая содержимое.       — Села зарядка, я не на…       — Ты сдурел?! — На меня поднимают разъярённые глаза: — Ты ездил обратно на рынок? — Он тычет ладонью в сумки. В его пальцах с силой зажат его собственный смартфон. — Они могли все еще быть там, узнать тебя и сд…       — Тэхён, эй. — В пальцах зажаты чертовы пакеты, так что только дрыгаю руками, понимая, что не могу коснуться. — Я встретил внука деда Ли. Он сказал, что чувак, который держит там точки, поймал двоих за воровством части выручки. Что-то серьезное, я не стал вдаваться в подробности. — На меня продолжают очень свирепо смотреть, так что я начинаю частить, переживая, что мне сейчас оторвут голову к чертям собачим. — Те мужики — люди местной крыши с показательной проверкой и тонкой демонстрацией, кто есть босс. Они были не по твою душу. Мы с тобой просто перестраховались. И правильно сделали, если что. Всё нормально. Тебе ничего не угрожало. И мне, соответственно.       Тэхён стискивает челюсти — я вижу, как играют желваки:       — Ты не знал об этом, когда поехал туда.       — Я собирался просто забрать машину. Это было бы быстро.       — Мне плевать, быстро или медленно, Чонгук. — Он припечатывает, почти рыча. Его глаза мечутся между моими, едва не царапая. — Не делай так больше. Услышал меня?       Что-то теплое заполняет грудь и поднимается мягкой щекоткой к затылку.       Я выдерживаю взгляд, рык, нотацию.       Я не самоубийца, чтобы спрашивать что-то настолько глупое, вроде игривого «переживаешь за меня?». У меня достает здравомыслия просто покорно кивнуть, со всем безропотно соглашаясь.       Я успеваю подумать о том, как это чертовски сногсшибательно — ехать домой, зная, что Тэхён ждет меня здесь. Что я поймаю его взгляд. Почувствую его запах. Зайду с ним в одну комнату. Лягу спать в одну постель. Это далеко не потолок моих желаний, но это больше, чем я мог мечтать какие-то полтора месяца назад.       Пока я витаю в облаках, наверняка, смотря на Тэхёна с неприкрытым маниакальным ликованьем, он, очевидно, не выдерживает такой наглости — запихивает телефон в карман брюк, выдергивает у меня пакеты и, подступив опасно близко, цедит:       — Будь любезен докладывать, куда ты отправляешься, если это не путь с работы и на работу. Сохранишь мне львиную долю нервных клеток.       Потом он разворачивается и уходит.       Я остаюсь смотреть ему вслед с этим оглушительно ядреным коктейлем эмоций и серьезным опасением немного умереть от лично надуманного счастья.       С этого ракурса мамина идея медитировать и молиться о моем благополучии начинает всё меньше походить на шутку.