Титановый нимб

      Все идет своим чередом.       Дом, работа, трек.       Мир вращается, поощряя или насмехаясь, но я стойкий оловянный солдатик, поэтому выношу все, как гусь, привыкший легко отряхиваться в случае серьезного наводнения.       В день, когда мы отправляемся в дом к моим родителям, остальные решают свозить Чанди на теплоходе на другую сторону острова. Нас ожидают к четырем вечера, и после приготовления завтрака до самого момента отъезда Тэхён чинно восседает в тишине гостиной, почитывая очередную книжку. Я, естественно, подсмотрел название. Это «Доводы рассудка» Джейн Остин, и эту историю я даже когда-то читал сам. Там про такого же гордого идиота, как я, который изображал безразличие, пыхтя от злости и обиды, из-за чего едва не профукал шанс сойтись с женщиной, которую любил всю жизнь, несмотря на то что он считал предательством с ее стороны.       Произведение не слишком большое, так что ко времени отъезда Тэхён его почти дочитывает.       Мы решаем ехать на моей Блю, и всю дорогу со мной не разговаривают, демонстративно продолжая чтение с таким сосредоточенным видом, что я не решаюсь даже включать радио.       На Тэхёне брюки в стиле чинос и заправленная рубашка с закатанными рукавами и расстегнутыми верхними пуговицами. Несколько официально, но уважительно небрежно. Так бы он это объяснил, если бы я спросил.       В салоне пахнет его Хьюго босс, чуть овощным рулетом, завернутым в пакет на чужих коленях, и самую малость моими нервами, лопающимися с брызгами на редких неровностях дорог. Я не какой-нибудь гуру-социолог, убежденный в каждом своем суждении, поэтому, естественно, боюсь что-то испортить, как-то задеть и ненароком поставить в ужасное положение.       Тэхён держится со степенным достоинством человека, которого всю жизнь готовили к гильотине и вот сегодня, когда, наконец, пришло время казни, он едет на встречу со смертью в совершеннейшей меланхолии равнодушного принятия уготовленной судьбы.       Со стороны может показаться, что рядом со мной восседает сама безмятежность, но я эту безмятежность знаю с пеленок, так что, даже следя за дорогой, способен заметить и то, как слишком долго пассажир задерживается глазами в районе одной страницы, и как из раза в раз заметно белеют костяшки пальцев, особенно сильно сжимая обложку книги, и насколько учащенно вздымается беспокойная грудь, сотрясаясь под, наверняка, нагнетающим градом ускоренного пульса.       Мне хочется его успокоить, отвлечь, дать понять, что ничего плохого его не ждет, но стоит попытаться, Тэхён только кивает и с шумом перелистывает страницу.       Мы подъезжаем к родительскому дому без четверти четыре, когда солнце уже ленится и прячется за зеленью деревьев.       Дома бабушки и дяди Суна выглядят почти как близнецы. Пастельные, двухэтажные, завернутые в сайдинговые панели бледно-лимонного цвета. Калитка брякает, когда я открываю ее максимально широко, пропуская Тэхёна вперед.       На веранде никого, слева рыжие прищепки держат на веревках подсыхающее постельное белье, со стороны участка дяди Суна мчится груда лоснящейся шерсти и разлетающихся ушей.       Три коротких тяв-тяв и краткий, но тщательный анализ Тэхёновых коленей заканчивается раньше, чем калитка кряхтит теперь уже за нашими спинами. Мокрый нос чихает, исследователь фыркает, мотает головой и принимает с распростёртыми объятиями — хвост начинает лупить меня по штанине с удвоенной силой.       Тэхён опускается на корточки, улыбаясь.       — Это Флеминг. Компаньон дяди Суна.       На меня бросают удивленный взгляд из-под челки, продолжая наглаживать каштановую макушку:       — Флеминг?       Я киваю, засматриваясь на эту его мальчишечью улыбку и те крохотные доли секунды, среди которых нет даже тени прежнего напряжения.       — В честь Яна Флеминга?       — Ага.       Тэхён отставляет на землю пакет с рулетом, пес на мгновение отвлекается на запах, но почти сразу торопливо и беспардонно закидывает передние лапы на чужие колени, требуя возобновить ласку.       — Дядя Сун любит книги про Джеймса Бонда?       — О да.       Тэхён с усилием отводит шею, не позволяя собаке дотянуться слюнявым языком до щеки, почесывает спинку, за ушами, но потом наконец встает, выпрямляясь, и тогда я отчетливо слышу, как у него вибрирует смартфон, одновременно смешиваясь со стандартным треньканьем уведомления.       Я отступаю ближе к ступенькам на веранду, спиной назад по тропинке, наблюдая, как званый гость заводит руку за спину и вынимает телефон из кармана.       Хлопаю ладонью по бедру, переключая внимание Флеминга, тот семенит ко мне, тычась мокрым носом в костяшки, а потом что-то в одно мгновение меняется с сокрушительной силой так, как меняются слайды: от радостно смеющихся детей в поле на агонию немых криков сгорающих заживо жителей четырех древнеримских городов.       Тэхён успевает урвать лишь семантику с экрана блокировки, когда в уголках его глаз темнеет и сам он теряет краски.       Это мгновение. Дуновение ветра, легкий шорох развешенного белья, топот когтистых лап ничего не понимающего пса.       В этом мгновении он снимает блокировку, бегает зрачками по дисплею, и всё в нем окончательно каменеет, заливаясь цементом. Замершие над экраном пальцы превращаются в тощие растопыренные лапы ворона, сделанного из белого, потрескавшегося гипса. Острые углы и монохромная пустота истошно ревут, оставаясь при этом безмолвными, как если бы за плотной звуконепроницаемой стеной на моих глазах, пожирая бегущих людей, снова извергался Везувий, а я смотрел бы на это в упор, но не слышал бы ни звука. Словно это запись с удаленной аудиодорожкой. Ничего. Только мертвая тишина сального визуального ужаса.       — Тэхён.       У меня начинает стучать в висках.       — Тэхён.       На улице тепло, но сейчас вдруг сыро и влажно.       — Тэхён.       После третьего раза он чуть оживает.       Сглатывает.       Разжимает ладонь, в которой держит смартфон — на пальцах остаются пятна и отпечатки корпуса.       Он вздыхает со свистом, приходит в движение, переступает с ноги на ногу, отдаляясь от меня в процессе.       Потом раздается этот громогласный щелк. С таким блокируется экран. Чернота застывает в ладони, раскачивается вдоль бедра, а потом исчезает — Тэхён убирает телефон обратно в передний карман брюк, облизывает губы, стелет глазами по земле и только после поднимает их на меня, дергая плечами.       Сбрасывает цемент, стряхивает щепки, надевает маску.       Я вижу его насквозь.       — Это тот человек?       Тэхён смотрит мне в глаза со странным нечитаемым давлением. От такого хочется поежиться, отвернуться, перевести тему.       Его плечи опускаются, он пытается расслабиться, избавиться от еще нависающего купола личной драмы, которую он держит от меня в секрете.       — Тэхён, скажи мне, что случилось.       — Ничего.       И это, черт возьми, звучит именно так. Не знай я его так хорошо, принял бы за истину, решив, что всё себе надумал.       — Тэх…       — А чего встали и застыли?       Голос бабушки ударяет мне в спину, скидывая с нас вуаль любых вероятностей. Срезая пространство, вдергивая обратно во двор — вот этот, усыпанный коралловыми колеусами, огненной гунбергией и пышным ручьем лимонных бархатцев.       Момент упущен и выдернут у меня с наглостью медвежатника.       Тэхён забирает свой пакет, обходит меня с Флемингом и здоровается, кланяясь.       Формальная вежливость обрывается взмахом кухонного полотенца в бабушкиных руках — оно почти задевает гостю волосы, по итогу лишь чуть подхватывая передние пряди потоком воздуха:       — Будет, будет! Успеешь еще в этой жизни посгибаться, юная душа! Проходи-ка давай!       В доме пахнет жареной рыбой и зеленью, бабушка лукаво разглядывает Тэхёна, пока тот разувается, а потом, поймав мой взгляд, считывает его правильно — забирает у гостя пакет и исчезает в конце коридора, давая мне возможность схватить Тэхёна выше локтя и развернуть к себе. Грустные глаза толкаются в мои с неохотой нечаянно задетого плечом недотроги, тут же оттеняясь упавшей на лоб серебристой челкой.       — Скажи мне, что с…       — Чонгук. — Он перебивает, позволяя мне держаться за него. Тон совершенно спокойный, даже, черт возьми, ласковый. — Всё хорошо. Серьезно. Просто очередная словесная гадость.       Я втягиваю воздух через нос, пытаясь не повышать голос:       — Ты не выглядел так, словно дело только в этом.       С кухни раздается звон посуды и тихое причитание диктора любимой маминой радиостанции.       — Я не хочу об этом. Пожалуйста. — Его губы движутся, почти шепчут, кожа под моими пальцами теплая и трогательно мягкая. — Давай просто сделаем вид, что этого не было. Что у него нет надо мной никакой власти. И этот день, как и все на свете, отнять у меня не получится. Хорошо?       Печаль окрашивает его ресницы и отпечатывается мажущейся тушью на веках. Мне хочется протянуть ладонь, стереть подушечками пальцев, сделать хоть что-то, но всё, что позволительно — это слабо улыбнуться в ответ на чужую скупую попытку беззаботно мне подмигнуть.       А потом встать чуть позади и совсем немного плечом к плечу, когда на пороге кухни Тэхён останавливается, словно здесь проложена граница совести, сканер которой опасно пищит, зажигая по стенам алый сигнальный огонь аварийного оповещения. Мама стоит в противоположном конце помещения, припав поясницей к кухонной столешнице, и длинной барной ложкой размешивает лимонад в полуторалитровом стеклянном кувшине. Кубики льда внутри звенят нарастающей трелью, почти сразу начиная резать слух. На матушке очень веселенькое голубое платье чуть ниже колен — с рюшами на рукавах, которые Нана вроде бы называет фонариками, и тщательно убранные на затылке волосы, оттененные тонким лазурным ободком. Прибавив сюда серьги в цвет и выражение лица драконихи, охраняющей вход в пещеру с вылупившимися детёнышами, мы получаем обманчиво нежный образ боевой женской красоты и вечное материнское предостережение, вытатуированное алой окантовкой по контуру роговицы.       Мне не надо выходить вперед, чтобы видеть, как между двумя людьми повисает фонящий медный провод, наливаясь тяжестью бегущего электричества.       Я выжидаю, не врываясь — тут нельзя: ток ударит меня, а двое трансформаторов по сторонам ринга только рассеют заряд по всей комнате электризовать всем волосы весь оставшийся вечер.       Мамин взгляд прощупывающий и зернистый. Красные маячки аварийки все еще прыгают по стенам в такт неслышной серены на фоне снующей туда-сюда бабушки, монотонно шаркающей лиловыми тапками по паркету.       Тэхён держится как смертник, обвешенный проводами и тикающими механизмами. Готовность к смерти, пыткам и злоключениям прописана даже в развороте его плеч и каким-то непостижимым образом в пальцах свисающих вдоль тела рук.       Барная ложка начинает задевать стенки кувшина, затмевая собой даже какие-то иностранные мотивы из радиоприемника, пока бабуля предусмотрительно не выхватывает бедолагу у мамы из рук, тут же проворно размещая в центре накрытого стола.       У матушки не остается в руках никакой импровизированной баррикады, она наконец переступает с ноги на ногу и отталкивается от столешницы в такт удачному ритму фоновой песенки, что выглядит крайне кинематографично.       — Добрый вечер, Тэхён.       Она делает два шага по направлению к столу. Прямая осанка, чуть вздернутый подбородок.       — Здравствуйте, госпожа Чон.       Он кланяется.       Бабушка на фоне говорит, что от рулета просто сногсшибательно пахнет.       Я решаю подплыть к ней и приветственно ткнуть губами в щеку.       С мамой то же самое проходит более информативно: в немой просьбе быть не столь грозной чуть сжимаю ее локоть, вдыхая запах духов и чего-то вроде душистой пудры.       Она не говорит: рада тебя видеть, Тэхён.       Она не улыбается карикатурно.       Но вытягивает руку, указывает на стол и спрашивает так, как спрашивают все матери, для которых любые дети навсегда остаются детьми:       — Голодные?       Все знают, что отвечать необязательно.       Бабуля оказывается рядом с Тэхёном, хватает его за руку и заставляет наконец переступить этот злосчастный порог.       Сканер совести не меняется на зеленый, но звук сирены в моих ушах затухает. По радио начинается старая-добрая макарена в исполнении какой-то южнокорейской певицы, пока мы молча моем руки и усаживаемся за стол. На нем полно еды, он от нее почти ломится, пахнет аппетитно и уютно, но первое время во всё это вдыхает жизнь только нарумяненная бабушка, заполняющая наши с Тэхёном тарелки и вскользь упоминающая о том, как брат ее первого мужа однажды пьяный плясал под оригинальную песню и упал под стол, схватившись за скатерть и утащив за собой все, что было на ней, в процессе потеряв свои накладные волосы.       Первые минуты поедания пищи выглядят неловкими и ужасно глупыми.       Мама с бабушкой сидят напротив нас, первая очень степенно и долго разжевывает микроскопический кусочек мяса, неотрывно наблюдая за Тэхёном через стол, а вторая делает то же самое, но с озорным любопытством человека, для которого юное поколение — это низкорейтинговый тайский лакорн, за которым потешно наблюдать с высоты своей мудрой снисходительности.       Когда я решаю разлить всем лимонада, женщина, породившая мою мать, вдруг изрекает:       — Тэхён, ты же уже познакомился с Флемингом?       Руки того на мгновение застывают над тарелкой, пока он осторожно кивает, одновременно подтверждая вербально:       — Да.       — Славно. — Бабуля отпивает из своего стакана, дожидаясь, когда я сяду, снова вернув ей обзор. — У моего соседа, Чжихона, аж целый стеллаж под все книги Яна Флеминга. Включая кучу биографических, которые писались о нем уже посмертно. Тебе нравится Джеймс Бонд?       — Не совсем.       Тэхён отвечает осторожно.       Бабушка — напротив — почти развязно:       — Ну и черт с ним. — Дожевав и причмокнув губами, она поднимает глаза поверх неизменных очков-полумесяцев: — А ты знал, что Ян Флеминг написал одну единственную детскую книгу? — Тэхён мотает головой, продолжая держать руки над тарелкой. — Она про волшебную гоночную машину по имени Чих-Чих-Бум-Бум.       Я слегка закатываю глаза, обезоруженно выдыхая через нос. Тэхён скашивает на меня взгляд, медленно опуская приборы, упирается запястьями о столешницу и несколько секунд, очевидно, пытается прочесть бабушкино выражение лица.       У нее оно совершенно беззаботное. Глаза улыбаются, накрашенные ресницы великодушно хлопают.       Тэхён всё считывает верно. Его губ касается тень легкой улыбки.       — Да-да. — Бабуля кивает, поощряя чужую реакцию. — Я не шучу. История так и называется. «Волшебный автомобиль Чих-Чих-Бум-Бум».       — Советуете к прочтению?       — Конечно, нет! Процент того, что люди прочтут книгу или посмотрят фильм, которые советуются вот за такими посиделками, почти достигает нуля. Не будем пытаться перекроить статистику. Да и что-то мне подсказывает, ты предпочитаешь другое чтиво, если вообще предпочитаешь. — Бабуля снова хватается за стакан с лимонадом, картинно и придирчиво рассматривая его содержимое. — Ты бы что о себе сказал? К какой части своего поколения ты принадлежишь — читающей или не читающей?       Я как будто уже понял, к чему всё идет.       Тэхён, наверняка, тоже.       — У меня нет любви к книгам, — его плечи чуть опускаются — это едва прослеживается, такое в принципе заметно только влюбленным прилипалам вроде меня, — есть только любовь к чтению.       — Неплохо.       Бабушка одобрительно мычит, мама не отрывает взгляда от гостя, умудряясь вслепую орудовать ножом по содержимому тарелки.       К моему большому «счастью», бабуля переходит к следующему этапу:       — Хорошо бы ты пристрастил к этому делу и Чонгука. Начитанности ему не помешает.       Я наконец проглатываю кусок рыбы, который все это время бессознательно продолжал катать на языке: закатываю глаза:       — Я вполне начитан, благодарю.       — Ха! — От резвости реакции у бабушки даже подпрыгивает грудь. — Назови-ка мне последнюю прочитанную тобой книгу?       — Пф. — Я откидываю волосы со лба ужасно самодовольным жестом: — «Как писать книги» Стивена Кинга.       — Батюшки. Нам ждать от тебя бестселлера в самое ближайшее время?       — Ага. — Чужой лукавый сарказм глотаю, даже не морщась: — Через неделю-другую.       — Это будет что-то с претензией на Пулитцеровскую премию?       — Нет, это будет что-то в стиле «Страданий юного Вертера», но на современный лад. Может, потом экранизацию снимут.       На фоне начинает играть что-то в стиле детских песенок, начиная придавать ситуации нелепую комичность ситкомов.       — Правильно ли я понимаю, что мой внук пишет сентиментальный роман о любви и душевных страданиях и только что сравнил себя с Гёте?       Я делаю очень удивленное лицо:       — Так «Страдания юного Вертера» написал Гёте? Так-то я просто вспомнил рандомное название.       — А, — бабуля дергает рукой, давая кубикам льда в стакане поддать мгновению еще один саундтрек, — это объясняет, почему ты произносишь фамилию Вертера неправильно.       — Какой ужас. Мне стыдно, бабуль. — Я улыбаюсь с набитым едой ртом: — Но только самую малость.       — Так и зачем ты читал о том, как писать книги?       — Я не читал, — это ложь, но сейчас от меня ждут другого, — просто недавно попалось упоминание в тик-токе.       Бабушка закатывает глаза. Фыркает. Отворачивается к окну, чтобы драматично помотать головой и в конце концов выдать:       — Вот и весь набор образованности. Там поскребу, здесь наскребу, и никакой основательности.       — Я встречал людей очень основательных и образованных. — Тэхён вплетает слова в пространство выдержанно и статно. В лучших традициях хорошо обученных ораторов. Бабушка отворачивается от окна и ловит чужой обманчиво спокойный взгляд. — Они читали Гёте и умели заполнить любой разговор искрометными цитатами, но большая часть из них показалась мне незаполненной даже на половину.       Я знаю эту манеру.       Знаю этот тон.       Его этот человек использовал, когда говорил: «У Чонгука есть вкус» и «Чонгук рисует то, что хочет».       — Вместе с тем, — пальцы Тэхёна нервно, наигранно лениво порхают над столом в имитации клавиш; на фоне белой скатерти его кожа кажется карамельной, и я как самый последний дурак засматриваюсь, — есть люди, которые ставят неправильные ударения в словах и особенно часто говорят «я не знаю», но даже без особого стремления постоянно обогащать себя они все равно всегда переполнены до краев.       — Думаешь, — бабушка опирается на стол обоими локтями и глядит на гостя поверх несчастного стакана, — этот обормот переполнен до краев и, если стукнуть его по лбу, там даже что-нибудь загремит?       Я не успеваю возмутиться, спотыкаясь на вспышке огня в черных сосредоточенных глазах. Пальцы застывают над клавишами и медленно-медленно собираются в кулаки.       — Думаю, — расчетливо скупая вежливость прорастает в полуулыбке и трогает только его губы, — там все настолько заставлено и тесно утрамбовано, что, если вы стукнете, услышите только глухой звук.       У меня в груди сжимается какая-то струна, по ощущениям лопаясь и полоща острым рваным концом по ребрам.       Боль сладкая и сногсшибательная.       Я из-за нее задерживаю дыхание, параллельно думая о том, какой я все-таки наглухо впечатлительный в этой своей неизлечимой влюбленности.       — Ну, это ты слишком хорошего о нем мнения. — Пока бабуля продолжает свой фарс, я чувствую на себе взгляд матери, но намеренно не оборачиваюсь. — Поверь, я стучала — там обычно просто что-то немного дребезжит. Как если спичечный коробок упаковали в коробку из-под духовой печи.       Тут уж я не сношу этой вопиющей наглости:       — Так, может, я был бы поразумнее, если бы ты меньше лупила меня по голове ради своих проверок?       — Да я легонечко. — Бабуля не ленится показать пальцами свободной руки размер этого самого «легонечко». — Пока ты спишь.       Мне нельзя ломать ее спектакль, поэтому только ворчливо комментирую:       — Как хорошо, что я съехал.       — Ничего хорошего. Может, умом ты не блещешь, но руки рабочие. Мне бы помощь по дому очень пригодилась.       — Знаешь, ба, закан…       — С умом у Чонгука все более чем в порядке.       Голос Тэхёна просачивается в пространство тонкой железной спицей.       Его плечи снова расправлены и напряжены до предела. Он выглядит так, будто я привел его глотать еловые иголки, заставив делать вид, будто это тесто катаифи. Мне приходится сжать зубы, чтобы не сказать ему, что всё это просто фарс, просто бабушкины приемы, просто маленькое испытание, которое скоро закончится. Приходится тоже сжать руки в кулаки, чтобы не податься вперед, не прикоснуться и не шепнуть на ухо «всё в порядке, пожалуйста, просто потерпи еще чуть-чуть, я обещаю, что всё будет хорошо».       — Вот уж байки! — Бабушка восклицает, ставя стакан с грохотом, достаточным для того, чтобы замаскировать движение, с которым она предупредительно «легонько» толкает меня под столом в ногу, продолжая поддерживать зрительный контакт с гостем. — Не пытайся показаться воспитанным, Тэхён, говори как есть. — Эта несносная женщина могла бы сниматься в чертовых дорамах, играя всех этих строптивых высокомерных матерей, чьи старшие дети становятся президентами крупных компаний. — Ты ж его с детства знаешь. Учился он неплохо, но оценки — это же напускная мишура, кто бы что ни говорил!       Тэхён убирает руки со стола, опуская себе на колени.       Еще до того, как он начинает, я уже знаю, как будет звучать его голос.       — Именно из-за того, что я знаю Чонгука с детства, госпожа, я и говорю, что с умом у него все прекрасно. — Обманчиво бесконфликтно. Уравновешенно хладнокровно. — Может, он и не книголюб, но и идея, будто чтение всегда равно богатому уму — ни что иное, как еще одна разновидность напускной мишуры.       На фоне опять меняется музыка. Я даже не пытаюсь зацепиться за звуки.       Бабуля мычит себе под нос, сверля Тэхёна прищуренными глазами, полными нарастающего давления:       — Утверждаешь, я не права на его счет?       — Вы даете оценку его уму на основе своей личной шкалы. — Шея Тэхёна видится мне такой напряженной, что кажется мне высеченной из камня. — А значит я не могу говорить, что вы неправы. Скорее, очень субъективны.       — То есть, я точно так же могу сказать, что и ты тоже субъективен?       — Можете. — Он кивает. Серебро прядей скатывается на висок. — Но я не соглашусь.       — Даже так. — Бабушка облокачивается на спинку стула, хватая с тарелки капустный лист и закидывая в рот. — Аргументируешь?       — Оценивая ум Чонгука, я отталкиваюсь от общепринятой нормы, а не личной шкалы. Это объективное мнение. Согласно общепринятой норме, Чонгук более чем умен.       — Иными словами, ты считаешь, что знаешь моего внука лучше меня?       — Я не делился знаниями о вашем внуке. Я давал оценку. Это разное.       Мама медитативно прожевывает пищу и орудует палочками, поглядывая то на гостя, то на свою неисправимую мать так, будто ее с ними разделяет плазменный экран телевизора и она трапезничает под какой-то напряженный сериальчик.       — Но всё же, как думаешь, ты знаешь моего внука лучше меня?       — Нет.       Тэхён отвечает слишком быстро и даже немного повышает голос. Он это замечает, дергает плечом, втягивает воздух через нос.       Бабушка наблюдает за ним как коршун:       — А если честно?       Я начинаю дергать ногой.       Мама откладывает палочки и тянется к стакану с лимонадом.       — Да. — Тэхён дает ответ одними губами и силой тона. Никаких кивков и жестов. Только обставленная баррикадами честность. — Я знаю его лучше вас.       — Мм. — Брови бабушки снисходительно подпрыгивают второй оправой. — И что побуждает тебя так считать?       — Только то, что, если бы вы и правда знали его хорошо, то никогда бы не сказали, что он не блещет умом. — Тэхён выдерживает паузу, медленно и почти осязаемо вздымаясь грудью. — Если только это всё не ваша особая проверка, чтобы прощупать, стану ли я заступаться или промолчу.       Я едва не прикрываю глаза от облегчения.       Чертовка, с которой я состою в родстве, чуть склоняет голову к плечу:       — Думаешь, это в моем стиле?       Тэхён даже не задумывается:       — Думаю, что да.       Бабушка улыбается, легко и с готовностью разоблачаясь:       — Раскусил. — Чтобы с неиссякаемым лукавством снова припасть ближе к столу, стреляя своими веселящимися глазами: — Ты заступался, чтобы произвести впечатление?       — На вас?       — На моего внука.       Тэхён впервые за вечер слегка теряется. Несколько раз часто моргает, всматривается, словно ищет очередной подвох, даже наконец переводит на меня беглый взгляд, наверняка еще больше сбиваясь с толку моим озабоченным всполошным видом.       Когда он наконец отвечает, даже его голос звучит слегка недоуменно:       — Его не одурачить таким банальным приемом.       Но вместе с тем так же, как он обычно звучит у математиков, когда они произносят какую-нибудь до смешного общеизвестную аксиому вроде тех, что гласят, что развёрнутый угол равен ста восьмидесяти градусам, а параллельные прямые никогда не пересекаются.       От этого во мне опять что-то болезненно рвется, и я теряю всякое терпение:       — Пожалуйста, хва…       Она прерывает меня вскинутой ладонью и говорит только одно слово:       — Терпи. — А после снова возвращает всё внимание к Тэхёну, так и застыв с обращенной ко мне рукой. — А если предположить, что он не очень умный?       — Все равно не стал бы.       Бабуля трансформирует ладонь в кулак и подпирает им подбородок:       — Вот прям в самом деле?       В Тэхёне заметно спадает градус напряженности.       Он дает себе передышку, хватаясь за емкость с лимонадом и делая два коротких глотка. Отставив стакан, облизывает губы, позволяя изнуренности проникнуть в голос, на выдохе отвечает:       — Я сомнительная личность, госпожа. Но точно не подхалим.       Сначала повисает небольшая пауза.       Радио, отдаленный лай Флеминга, попытка мамы прочистить горло, моя прыгающая под столом нога.       А потом бабуля звучно хлопает по столешнице ладонью, заставляя тарелку звенеть:       — Как я нуждаюсь в таких собеседниках! Аж адреналин забурлил! Ух! Это нужно запить настойкой Чжихона!       Она даже подрывается с места, когда мама хватает ее за локоть и заземляет:       — Тебе сейчас нельзя. Давление. Помнишь?       Женщина, в которой погибает актриса, натурально куксится, плюхаясь обратно, и, бурча что-то вполголоса себе под нос, недовольно поправляет свою изумрудную шаль.       Пользуясь затишьем, я прочищаю горло и уточняю:       — Ты всё, бабуль? Закончила свои социальные эксперименты?       Она вскидывается, отбрасывая полы шали, и стреляет в меня глазами поверх очков:       — Дерзишь, я гляжу?       — Ты меня глупым назвала! Несколько раз!       Эта чертовка невпечателенно фыркает, удобнее устраиваясь на стуле:       — А ты с какого часа ранимым заделался? У меня методика такая, свой нос в нее не суй, юный Вертер, и вообще, сиди помалкивай пока, рефлексируй, ты это любишь, — она машет на меня рукой, протягивая руку и хватая с центра стола тарелку с принесенным Тэхёном рулетом, — если надо, можешь в форточку подышать, а то пара приятных слов о тебе — и глянь, как поплыл, от твоих щек прикуривать можно.       Тут на меня, очевидно, оборачиваются все разом, и я наконец чувствую, как жар лица усиливается вдвое.       — Да я ж…       — Грильяж! — Невыносимая женщина почти шипит. — Не трепи нервы бабушке, видишь, у бабушки гости? — Она стреляет в меня натурально осуждающим взглядом и тут же оборачивается к Тэхёну, смягчаясь голосом, мимикой и даже языком тела: — Рулет, между прочим, сказка. Ты сам испек?       Я так и остаюсь сидеть с открытым ртом, оборванный на несформированной мысли.       Тэхён неуверенно кивает на заданный вопрос.       — Ты сам научился готовить?       — Нет. Кулинарная школа.       Я замечаю, как мама не справляется с удерживаемой маской и в удивлении вскидывает брови.       — О как! — Бабушка передает дочери тарелку. — На-ка, ты должна попробовать.       Мама послушно забирает и накладывает себе порцию.       Я все еще сижу, как дурень, хлопая ресницами и дергая ногой под столом. Бабушка подхватывает палочками кусок завернутого в тесто фарша, отправляет в рот и спрашивает, не заботясь о том, чтобы прожевать:       — Значит, любишь готовить?       Тэхён кивает, исподтишка наблюдая за тем, как мама пробует его рулет:       — Это отличный способ справляться со стрессом.       — Так и есть. — Бабуля кивает со знанием дела. — Жаль только, не каждому подходит. Ты сам-то кушай давай, бабка закончила развлекаться, выдохни.       Тэхён опускает глаза на свою тарелку и послушно хватается за приборы.       — Я бы не отказалась от рецепта. — Бабушка облизывает сальные губы и тычет палочками себе в тарелку. — Поделишься?       Прощупывающая осторожность гостя собирается в вежливое, лаконичное:       — Поделюсь.       Около минуты слышен только голос радиодиктора и клокот столовых приборов. Я перестаю дергать ногой и хватаюсь за свой стакан, осушая его залпом в попытке немного потушить ту внутреннюю неразбериху, которую, конечно же, без труда улавливает моя матушка.       Осмотрев меня с другого конца стола, она упирается глазами в свою тарелку, дожевывает рулет, запивает лимонадом и, явно проведя полемику с собственным я, деловито бесстрастно произносит всем и никому одновременно:       — Тесто особенно славное. Ты взбивал белок?       Тэхён рядом со мной умудряется поперхнуться.       Я по возможности бережно бью его по спине, обновляю ему лимонад, и, пользуясь случаем, внаглую глажу вдоль позвоночника, пока он остаточно откашливается. Все это время бабушка жует, слегка ведет плечами в такт новой песне по радио и выглядит так, как выглядят люди, у которых всегда и всё идет совершенно и только по плану.       Через пару минут Тэхён аккуратно уходит от моей ладони, еще через минуту — дает маме ответ, а потом я сбиваюсь со счета в затяжном разноприправном обсуждении трех людей, объединенных одним кулинарным навыком.       Рулет и правда сказка, но, честно говоря, я плохо чувствую вкус даже лимонада, потому что оставшиеся два часа всё, на чем я сконцентрирован всей своей молекулярной массой, это на задаче, которую можно описать как «отслеживание атмосферы и настроений», дабы не упустить момент, когда нужно будет встревать, защищать, смягчать или менять тему.       Несмотря на то, что я радикально внимателен и сосредоточен, по какой-то неведомой причине мне не удается проследить, когда и как темы начинают скакать над столом мячиком настольного тенниса, сбивая всю таблицу рисков, которую я старался заполнять по мере движения минутной стрелки.       Они говорят о загранице, политике, разнице менталитетов и даже в какой-то момент о… попугаях?       Каким бы образом они не пришли к обсуждению говорящих птиц, я умудрился эту нить благополучно упустить даже при столь повышенной концентрации.       Тэхён постепенно расслабляется. Не до конца, но в заметно броском процентном соотношении. С бабушкой они находят свой поднебесный уровень беседы на основе взаимного интереса. Немного умного юмора, много общих взглядов на вещи. Мы переходим к десерту, когда разговор начинает касаться сериала «Настоящий детектив» и эти двое натурально скатываются в подобие интеллектуального спора на тему, какой из сезонов считать максимально успешным. На этой части внезапно оживляется моя матушка, ввергая меня в шок своей рьяной попыткой протолкнуть идею о том, что отечественные дорамы в жанре криминального детектива ничуть не хуже и даже могут знатно посоревноваться. Я немного узнаю про разницу между корейским и западным кинематографом, успевая только скакать глазными яблоками из стороны в сторону, хватая реплики и чувствуя себя тем самым чуваком, который неправильно произносит фамилию Вертера. Когда вся эта мини-гурьба из представителей трех разных поколений путем взаимных дополнений постанавливает, что «Дикий ангел», оказывается, аргентинский, а не испанский сериал, а Наталья Орейро — и вовсе родом из Уругвая, я решаю перестать так напряженно следить за темами из опасений нечаянно упустить возможный острый угол и скользкую платформу. В конце концов, наверное, не может возникнуть особого конфликта между теми, кто до этого больше пяти минут к ряду сообща пытался вспомнить, как зовут главных героев аргентинского телевизионного сериала, снятого более двадцати лет назад. Особенно, если до этого они обсуждали попугаев, начинку пирогов и актерские данные Мэттью МаКконахи.       Ну, не может же, так?       — Как родители? — Бабушка задает вопрос внезапно, но легко и беззаботно, дожевывая порцию риса.       Мама поднимает глаза на Тэхёна, поправляя кружева на локтях.       Гость не меняется в лице, медлит лишь мгновение, давая ответ тоном сухим и отстраненным, во всем отличном от того, каким он пользовался для обсуждения Натальи Орейро:       — Насколько мне известно, весьма неплохо.       Бабуля с пониманием хмыкает:       — Мало с ними общаешься?       Тэхён опускает глаза в полупустой стакан, застывая в лимонной глади на две секунды дольше положенного:       — Чаще, чем хотелось бы.       И этого достаточно, чтобы нащупать за раз все подтексты.       Мама молча вытирает рот салфеткой, бабушка снова подпирает голову кулаком, перед этим указательным пальцем деловито сдвинув оправу ближе к переносице:       — Как на личном, молодой человек?       Тэхён выныривает из стакана медленно:       — Я… — Он облизывает губы и прочищает горло, одновременно переставляя ноги под столом. — Мне сейчас не до этого.       — Даже так! — Бабуля кивает так, будто делает мысленную заметку. — А планы какие на будущее?       Тэхён переводит взгляд куда-то на верхние кухонные шкафы, пальцы его левой руки бессознательно разглаживают скатерть.       — Мое будущее сейчас неопределенно.       Мне еще только предстоит узнать, кто в большей мере научил Тэхёна звучать так сдавленно небрежно, — сама жизнь с ее колыбелью из стекловаты или чертов профессор психологии деловых переговоров.       — Отчего же?       Бабушка планирует дожать, я — закрыть собой, поэтому, когда в ответ звучит псевдоспокойное:       — Так сложилось.       Мне удается переключить внимание бабушки на себя, завалив ее вопросами про отсутствие дяди Суна, здоровье соседки через дорогу и расписание посещения врача, выписавшего ей те новые таблетки от давления, от которых у нее откуда-то появились силы замахиваться стульями и не жаловаться на сквозняки.       За всем этим мы убираем со стола, завариваем чай и уплетаем торт с причудливыми розочками «цвета кровавой луны» — так называет их та самая соседка, которая этот торт и испекла специально для нашего застолья.       Радио сменяет песню за песней, меняя диктора и цвета за желтым тюлем окна. Темнеет оранжево-шоколадным, потом шоколадно-красным, освещение на кухне становится ярко-насыщенным и теплым, бабушкины щеки — румяными от жара шали, мамины руки — оживленными и почти совсем не механическими. Она смотрит выразительно, но достаточно мягко, позволяет себе легкие улыбки и пьет чай с мятой, оттесняя на край тарелки излишки крема, предварительно собранного ложкой с каждого из бисквитных слоев.       — Совсем забыла сказать! — Бабуля отрывает осуждающий взгляд от тарелки дочери, щелкая пальцами над своей. — Чжихон просил тебя что-то пересадить. Он оставил всё на столе в этой вашей каморке. Сказал, ты знаешь, что и как.       — А что за цветы?       — Что-то то ли на «п», то ли на «г».       Я вздыхаю, отправляя в рот последний кусок торта, радуясь, что он наконец закончился. На мой вкус, вышло слишком приторно сладко. Особенно розочки цвета кровавой луны, покрывающие макушку хаосом рассыпанного лего.       — Предлагаю тебе заняться этим прямо сейчас, — бабуля постукивает измазанной в креме ложкой по своей тарелке, — Тэхён может отдохнуть на веранде или…       — Я завтра приеду и займусь пересадкой, ба, а п…       — Завтра Чжихон уже вернется. Надо сегодня.       У меня взлетают на лоб брови:       — Дяди Суна нет уже неделю, а ты мне только сейчас говоришь о том, что он просил меня что-то там пересадить?       — А я забыла. Мне немало лет, пигалица. У меня много разного в голове сидит, за всем не уследишь. — Эта женщина небрежно пожимает плечами, отправляя в рот очередной кусочек бисквита. — Оставайтесь на ночь. Поспите в твоей комнате. В конце концов, мы с Чжихоном пожилые люди, а вы — молодежь, не вижу проблемы потратить один вечер на помощь старшему поколению. Я что-то не так говорю, Мира?       Бабуля подлетает голосом вверх и хлопает глазами в сторону дочери, плохо скрывая двойное дно за скандальными интонациями. Она откровенно играется, старательно выделывается и преследует собственные цели. Мне о них не докладывали, в чужую голову не пускали, так что я прищуренно сверлю бабулю глазами, прекрасно зная, что это без толку. Мне остается только ждать, когда отказ озвучит Тэхён, потому что меня слушать уж точно никто не станет.       Словно считав этот план с моей физиономии, несносная женщина обращает невинный взгляд к гостю:       — Ты же не против, Тэхён? Или ты занят?       Тот как будто заочно смирился со всеми страстями и бурями. Короткий вдох, чуть замедленный выдох. И простое безропотное:       — Не занят.       — Ну вот и славно! — У бабули опять трясется бюст и съезжают на кончик носа очки. — Ты допил чай, Чонгук? — Я едва успеваю приоткрыть рот для ответа. — Чудесно. Иди займись цветами, а мы с дорогим гостем посидим на веранде, поболтаем.       Со своего места мне отлично видно, как Тэхёну требуются все навыки самообладания, чтобы удержать лицо невозмутимым.       Я уже готов вмешаться, когда мама со звоном опускает ложку на тарелку.       — Пеларгония. — Она поднимает взгляд, вручая столько мягкости и понимания, что под ними у меня невольно слабеют плечи, теряя львиную долю напряженности. — Дядя Сун просил тебя пересадить пеларгонию. И там довольно много горшков. Вторые руки будут очень кстати. — Мама выдерживает паузу, статно поднимается с места, подхватывая свое блюдце и кружку. Выпрямляется, расправляя плечи. И, прежде чем развернуться к раковине, награждает Тэхёна коротким взглядом, пронизанным смыслами и занозами памяти: — Если, конечно, эти руки не боятся запачкаться.       Мамины шаги мягкие, плечи гостя острые, слова, повисшие над столом — бестелесно увесистые.       Ответа они не требуют.       Это понятно всем. Что-то сказать — только попытка бестолково оправдаться.       Здесь следует говорить лишь делом. Тэхён это, конечно, понимает.       Бабуля, само собой, тоже. Она бесцеремонно протягивает руку через край стола:       — Дай-ка. — Тэхён сначала не понимает. — Ладонь свою. Давай. — Бабушка призывно пару раз подманивает пальцами. Мама безмятежно пересекает кухню, потихоньку убирая со стола свидетельства законченного чаепития. — Не бойся, не откушу. Я уже наелась.       Она улыбается.       Тэхён сдается озорному добродушию.       Длинные карамельные пальцы контрастируют с более светлыми, короткими и тронутыми временем, напоминая поверхность кофе в первые мгновения растворяющихся в нем сливок. Я снисходительно подпираю висок кулаком, наблюдая, как псевдоэксперт поправляет оправу, подносит поданную ладонь ближе к лицу, крутит, вертит, рассматривает ногти, линии на внутренней стороне, периодически хмыкая да мыча, и всё это с таким умным видом, будто перед ней древний пергамент, приоткрывающий завесу как минимум дюжины мировых тайн.       — Ну что ж. — Мама успевает убрать почти весь стол, когда хиромант-любитель, наконец, отпускает чужую руку и, подхватывая сползающую с ее плеча шаль, деловито провозглашает: — Одно могу сказать точно. Твои руки выглядят чуть менее бесполезными, чем у… — она посылает мне недовольный взгляд, — как там звать этого вертихвостого губошлепа?       — Его зовут Чимин, мама. — Моя собственная обдает меня шлейфом своего парфюма, когда оказывается рядом, чтобы забрать нашу с Тэхёном посуду.       Бабуля только отмахивается, поудобнее устраиваясь на спинке стула.       Я не сдерживаюсь:       — Стесняюсь спросить. Ты две минуты изучала его руку, чтобы сказать только то, чт…       — Пеларгония, Чонгук. — Бабушка опускает голову, чтобы глянуть на меня поверх очков. — Дела не ждут.       Я многозначно хмыкаю, качая головой, и послушно поднимаюсь из-за стола, скрипнув ножками стула.       Тэхён встает следом совершенно бесшумно.       По радио диктор несмешно шутит по поводу тещ и капусты, мама включает воду бить о дно раковины, заглушая плохой юмор.       Не оборачиваясь, она говорит:       — Возьмите ветровки из прихожей, к вечеру становится прохладно.       На выходе из дома пахнет свежестью и цветами. Вдалеке через дорогу приветливо машет тетушка Ли, закутанная в такую же шаль, как у моей бабушки. Ветер ласково толкается с порога, и только благодаря ему замечаю, что вспотел так сильно, что увлажнились даже корни волос.       Тэхён уже спустился по ступенькам. Рубашка движется на лопатках, пока он опускается на корточки, чтобы погладить развалившегося у перил Флеминга. Ненароком прокручиваю в голове момент, когда водил ладонью вдоль его позвоночника, ощущая едва заметный влажный след. Смотря сверху вниз, в сто тысячный раз думаю о том, как много в нем бьется о внутренние прутья, не видя белого света, вылезая наружу только нервным потом или бессознательным движением кистей рук.       Спустившись, я ровняюсь, и, когда он поднимается, ветер подхватывает его волосы, сразу же отпуская падать хаосом по вискам и лбу.       Тэхён пахнет пряно-сладко, от него испарениями тянется тепло, практически щекоча мне кожу. Его собственная слегка блестит в районе лба и носа, но ярче всего — цветов и света из окон — пронзительный взгляд. Мерцание собирается пятнами на роговице, переливаясь жидким стеклом. В уголках глаз росчерки тонкогрифельных морщин, вдоль бровей тени морального истощения. Он красивый, но усталый. Восхитительный, но изможденный. Я собираю печали с его лица, подцепляя пинцетом внимательного взгляда, и Тэхён позволяет его рассматривать, разрешает замечать и делать выводы. Он смотрит мне в глаза, и по его собственным я понимаю, что он прекрасно осведомлен. Обо всём во мне. Он знает. Что я вижу его насквозь, что я читаю его как открытую книгу, что мне не нужно изучать линии на его руке, чтобы разбираться в нем лучше всех во Вселенной.       А еще он совершенно точно осознает, как я на него смотрю.       Я мог бы подумать, что безнадежность в его ответном взгляде означает лишь бессилие перед моим напором, но меня все еще можно назвать реалистом, поэтому в том, как на меня смотрят, я вижу куда больше.       Поэтому замечаю, что что-то не так.       Совсем-совсем не так.       Я привел его, чтобы показать, что его способен простить не только один влюбленный дурак, и это был хороший вечер, я знаю, что был, все это знают, он это знает, я чувствовал его знание за столом, и теперь, когда он выбрался из дома и ушел от взглядов, это знание должно было отпечататься хотя бы на его позе, хоть немного осветлить тени в уголках глаз, даже самую малость растворить ту матовую пленку пессимизма, через которую он слишком часто взаимодействует с окружающими.       Но вот он передо мной.       И даже не прежний.       Тут все не так.       Толще пленка, гуще тени, натянутей поза.       Печаль сочится из него невидимыми слезами, я готов поклясться, что где-то внутри этой клетки самообладания его бьет озноб и он сжимает кулаки с такой силой, что остаются лунки, маленькие ножевые ранения, разбредающиеся сыпью от ладоней по рукам вверх до самого горла.       — Что именно написал тебе тот человек?       Он опускает взгляд на мои губы. Словно проверить, действительно ли они задали какой-то вопрос.       От них он медленно спускается к моей шее. Я совершенно бессознательно сглатываю. Тэхён прослеживает движение моего кадыка, а потом поднимает глаза, снова сцепляясь с моими.       — Никогда раньше не пересаживал цветы.       Его ответ как пыль, поднимающаяся в воздух, рождая зуд в носу и горле. Вместо того, чтобы чихнуть, мне хочется прикрикнуть, встряхнуть, гаркнуть «Хватит!». Я стискиваю зубы, но не позволяю эмоциям рваться наружу: сейчас никак нельзя, сейчас ничего не получится, мне почти натурально слышно, как гудят чужие защитные механизмы, электризуясь и накаляясь в сильном искрящемся напряжении.       Я мог бы начать рвать их зубами и корябать голыми руками, но, если так вандально вывести их из строя, хозяин непременно поломается тоже. А этого допускать нельзя. Моя главная задача — уберечь хозяина в целом, а сохранить для себя — это уже потом: если получится и если получу на то разрешение.       — Тебе необязательно.       Это про цветы и про защиту.       — Я знаю. — И он это понимает. — Но сейчас так надо.       Его голос мягкий и тихий. Ему фоном отдаленные отзвуки радиостанции за стенами, частое дыхание Флеминга и грохот моего сердца.       Недопсу во мне страшно хочется попросить его ткнуть пальцем на обидчиков, сказать «фас» и смотреть, как мы с тезкой английского писателя будем рвать в клочья про́клятых демонов.       Недочеловеку во мне остается лишь отступить и двинуться через сад на территорию дяди Суна. Вдоль деревьев развешаны провода с лампочками, они горят где холодным белым, где теплым желтым, каждая собирая вокруг себя рой бестолковой мошкары.       По дороге к участку у забора сплошь пучки лиловых пятилиственников вербены и иволиственный дербенник с крохотными темно-розовыми заячьими ушами. Вдоль тропинки ковром ирландский мох, а впереди спящий двухэтажный дом с цветами на наружных подоконниках. Левее теплица, правее — широкий хозяйственный блок, чем-то похожий на контейнер в доках. Мы с дядей Суном зовем его рассадником, бабуля — каморкой, но суть от этого не меняется: именно туда я и веду Тэхёна, щелкая переключателем на входе.       Здесь сыро во всех смыслах этого слова. Никакого отопления и ноль отделки, просто коробка, с одной стороны оборудованная деревянными стеллажами и вертикальным фитомодулем с другой, разделяясь лишь квадратным столом на высоких ножках, сейчас заставленным почти пятнадцатью горшками пеларгонии.       Голос Тэхёна в таком пространстве получается особенно звонким даже при всей низости тона:       — Пеларгония — это же то же самое, что герань?       — Точно.       Та, что дядя Сун добыл для пересадки черт знает откуда, выглядит бодро и упрощает узнавание стойким знакомым запахом, сконцентрированным в доке, подавляя собой даже характерный землистый аромат.       Все четыре ряда стеллажей сверху донизу заполнены рассадой в квадратных черепках, мелькая зелеными побегами; Тэхён движется вдоль них, наверняка, рассматривая специальные карточки с названиями, вставленные в землю. Подошва его ботинок мерно отстукивает по металлическому полу, накладываясь на гул ламп подсветки, которыми оснащены все стеллажные полки. Я укладываю взятые ветровки на спинку стула и решаю бегло осмотреть состояние зелени и приправ, которые дядя Сун выращивает в отсеках фито-модуля.       Успеваю осмотреть и сделать мысленные пометки, когда с противоположной стороны шаги Тэхёна затихают.       — И часто тут гостит Чимин?       Я оборачиваюсь через плечо, ловя чужой прямой взгляд поверх стола, горшков и герани.       — Был всего раз. — Мой ответ слегка заторможенный. Всему виной попытка быстро перебрать в голове воспоминания и постараться восстановить цепочку, благодаря которой Милки сумел впихнуть себя в этот разговор. — Подобрал его по дороге. Он был на своих двоих. Хандрил.       Тэхён прячет руки в брюки:       — По поводу?       Пф.       — У него он всегда новый. Я уже не помню. — Пожимаю плечами, давя в себе мысль, будто меня могли бы, допустим, ревновать? — Привез его с собой, поели и он завалился спать.       Тэхён в ответ только отстраненно кивает, приподнимает брови и отводит взгляд. Это выглядит холодно и безынициативно. Может быть, мне так только кажется. Может быть, мне стоит промолчать, но, двигаясь вдоль модуля к бочке с водой у входа, не глядя все равно бормочу:       — Бабушка тогда подумала, что мы встречаемся, и потом мне долго жужжала в ухо, мол, «думала, ты поумнее, Чонгуки», «посмотри, какой у него взгляд недобрый, Чонгуки», «я надеялась, что ты не унаследовал отвратительный вкус на мужчин от своей матери, Чонгуки».       — Она… — голос Тэхёна чуть крошится, мгновенно собираясь заново, — знает про тебя?       — Она знает всё. — Ногами чуть поправляю завалившиеся на проход мешки с землей у стены. — И что это не блажь. И что правнуков не понянчит. И далее по списку.       Мешок снова валится, мне приходится опуститься на корточки и взяться за дело руками.       Третий грунтовой набор оставляет на пальцах ощущение пыли.       Звенящий голос за спиной прерывает краткое молчание:       — Ты бисексуален. Вполне можешь в будущем подарить ей правнуков.       Протяжно хмыкаю, выпрямляясь.       — Я уже сделал выбор, так что нет, не могу. Тут только… — у бочки не находится нужной мне мини-лейки, приходится осматриваться по сторонам в беглом поиске, догоняя мысль, — только через эко или из приюта. Потом когда-нибудь. Если, — искомое обнаруживается на одной из самодельных настенных полок справа от двери, — если ты тоже будешь этого хотеть.       Гремлю ботинками, забираю лейку, сдвигаю крышку с бочки, чтобы погрузить черпак в воду. Пока он с бульканьем заполняется, измачивая мне руку, решаю глянуть на Тэхёна.       Он всё так же стоит, убрав руки в карманы, и сейчас угрожающе щурится. Ну, наверное, он думает, что должен излучать угрозу, на деле же я по-прежнему вижу лишь изнуренного воина, снова и снова упрямо пытающегося подняться с земли.       Он решил стоять на своем, скрывать свои беды и делать вид, что со всем справится сам. Это его право. У меня тоже есть похожее. Я тоже умею быть упрямым. Лучшее, что мне сейчас доступно, это легкость и простота, как топорное, но всё же напоминание ему о том, что есть и другая сторона.       Моя сторона.       И, что бы ни случилось, она всегда будет. Неизменно и бескомпромиссно.       Поэтому, гордым павлином шествуя к началу модулей с красной капающей лейкой, натурально закатываю глаза:       — Бога ради, Тэхён. Пропусти мимо ушей, если так коробит. Только не жужжи. — Ориентируясь по карточкам, как ни в чем ни бывало приступаю к поливке всех черепков с явным дефицитом влаги, бросая себе за спину: — И даже не думай, что можно гордо удрать, бросив меня тут. Бабушка будет недовольна и тоже придумает тебе какое-нибудь изощренное оскорбительное прозвище. Она у меня женщина радикальная. — Сначала идут пеперомия и каланхоэ. Эти товарищи светолюбивы и быстро теряют форму при пересыхании или переувлажнении. — С мамой даже не разговаривала какое-то время, узнав, что та позволила отцу насильно таскать меня по психологам. Она вообще… скажем так, дама очень высоких моральных принципов. Всегда отчитывала мать за то, как она меня воспитывала раньше. — Земля увлажняется, забивая рецепторы чувством сырости. Я продолжаю говорить, намереваясь познакомить Тэхёна с каждым аспектом. — Она развелась с мужем, потому что он был мудак. Это, если что, цитата. Они познакомились, он за ней ухаживал, все было нормально, а потом… уже после свадьбы оказалось, что… выражаясь современным языком, мужик — токсичный абьюзер. Во всех смыслах. Особенно в постели. — Возвращаюсь к бочке, перехожу к полкам-ярусам, заполненным разного вида папоротниками. — Часто принуждал ее. Она однажды его чуть не задушила нахуй, когда уже заебалась терпеть. — Я, лишь наблюдая за последствиями чужой боли, был готов спустить курок дважды и удержался, только потому что Тэхён отвлек меня на себя. Как бабушке удавалось столько такое выносить на себе, не имею ни малейшего представления. — Подала на развод, когда маме было двенадцать, потом встретила другого мужчину, но выгнала его в шею, когда узнала, что у него есть ребенок в Тегу, а он не только в воспитании не принимал никогда участия, но и за все годы ни воны не выложил в качестве алиментов. — Оборачиваюсь через плечо, посылая Тэхёну многозначительный взгляд: — Так что имей в виду, у моей бабули не забалуешь.       Он приподнимает одну бровь, заметно грубея лицом:       — И как же, интересно, такая женщина отреагирует, узнав, что только что сидела за одним столом, а после подпустила к своим цветам человека, который несколько лет назад предал и подставил ее внука?       — Начнем с того, что это не мои цветы.       Третий голос влетает с разбега какой-то нешуточной ударной волной, заставая нас обоих врасплох. Сам я чуть не роняю лейку, успев заметить, как резко Тэхён оборачивается в сторону входа, бессознательно вынимая руки из карманов.       — Боже упаси мне с ними возиться. Это всё — царство Чжихона и Чонгука. — Бабуля обводит глазами модули и стеллажи кратким актом смиренного пренебрежения. — А насчет того, как отнесусь… — Валькирия стоит на пороге в высоких резиновых сапогах и салатовой ветровке, застегнутой до самого горла. Она припадает плечом к дверному проему, держит руки сложенными на груди и смотрит на Тэхёна поверх очков так, будто он — анекдотичное недоразумение, ошибочно думающее о себе слишком много. Мне уж точно известны эти взгляд и манера. Я зову их «пол-литра заготовленной мудрости, две столовой ложки снисходительной насмешливости, одна чайная строгой досады». Примерно с таким же набором бабуля однажды читала мне лекцию о том, какой я идиот, если решил, что она плохо воспримет новость о том, что ее внук не немножко-таки гей. — Видишь ли, мой бывший муж совершал свои гнусные ошибки систематически, ни за одну из них никогда не извинялся и до сих пор считает, что он не делал ничего предосудительного. Генсу же, мой второй болван, собственно, полетел отсюда пробкой, потому как заявил, что никого не обязан содержать и воспитывать, потому что он предлагал аборт, а она — мать его ребенка — видите ли, отказалась его делать, а значит, с него снята вся ответственность и этот лопух никому ничего не должен. — На лице бабули чуть искажаются линии морщин, когда она бессознательно кривит рот, не в силах сдержать просочившуюся брезгливость к упомянутому субъекту. — Я не презираю каждого, кто совершает какую-то ошибку. Согласись, дорогой гость, мне бы тогда пришлось ненавидеть всё человечество, так ведь? Я не терплю лишь тех, кто не способен свою ошибку признать.       Я перевожу взгляд на Тэхёна, ощупываю глазами его заострившийся профиль. Задумываюсь, предполагал ли он там, за столом, что у этой взрослой женщины куда больше регистров поведения, чем она изначально любит демонстрировать. Я-то уже давно вызубрил, что моя бабуля — это понтифик в маске тривиальности и костюме шута.       — Моя дочь смогла. Чонгук этому тоже обучен. — Этот понтифик звучит так, как чертов Берти Боб никого не способен научить звучать на своих помпезных лекциях. — И, если ты, Ким Тэхён, здесь, значит, умеешь тоже.       Бабуля отталкивается от дверного проема и перешагивает порог, оказываясь внутри дока. Пара шагов вперед, к столу, придирчивый взгляд на герань, демократично строгий — обратно на выбранную цель, замершую с вытянутыми по швам руками:       — Суть ведь не в том, чтобы никогда не ошибаться. Пусть даже и отвратительным образом. Хотим мы того или нет, юноша, ошибки — это как синяки: не получится прожить эту жизнь и нигде ни разу не ушибиться. — Нейлоновая ткань ветровки чуть скулит, когда бабушка опускает руки с груди, убирая их в широкие прорези карманов. — Достойными или недостойными нас делает не то, насколько безукоризненными мы подходим к могиле. А только то, как много и искренне мы работали над нашими и чужими грехами на пути к ней. — Понтифик смотрит неотрывно и пристально. На мгновение ее голос кажется мне тем закадровым мудрецом, поставленно уведомляющим зрителя о предисловиях или трактовках. — Смогли ли признать свои ошибки. Нашли ли смелость попросить за них прощения, придя с повинной. Дали ли слово, что больше их не повторим. Сдержали ли это слово. Нашли ли достаточно великодушия в самих себе, чтобы в нужный момент простить самих себя или принять извинения тех, кто точно так же пришел с ними к нам. — Бабуля вынимает одну руку и знакомым движением подтягивает оправу ближе к переносице. — А безгрешность… — она делает обобщающий жест рукой, подбирая подходящее продолжение своей пламенной речи, — безгрешность — это, конечно, хорошо, но, как любит говорить Чжихон: «нимб праведности — почти такая же тяжелая ноша, как и рога погрешностей, и не давит на голову он только тем, кто способен извинять других и при этом не чувствовать над ними никакого превосходства». — Лектор тычет наманекюренным указательным пальцем в потолок: — Чжихон, юноша, дурного не скажет. Он мудрее всех нас вместе взятых, я за него ручаюсь.       Я очень сдерживаюсь, чтобы не улыбнуться.       Всё сказанное так неожиданно в точку, что мне хочется кинуться к бабушке на шею и расцеловать в шквалистом приступе благодарности. Я же, боже ж ты мой, лучше и вообразить не мог! Пока она говорила, у меня теплело в груди и щекотало в горле. Я только сейчас понял, что так и стою с зависнутой в воздухе лейкой, со стороны, наверняка, выглядя совершенно по-идиотски.       — А что до правнуков. — Я моргаю, прижимая к груди лейку, и немножко — самую малость — трушу. — Мое сердце не резиновое: я лучше позабочусь о счастье тех, кто уже здесь, чем стану дергать всех подряд с просьбой немедленно произвести кого-то нового. — Бабуля отводит взгляд, словно что-то резко припоминая: — К тому же, карты говорят, что мне еще будет с чем повозиться, так что поживем — увидим.       В повисшей тишине я отчетливо слышу собственное сердце. Готов поклясться, оно лыбится и танцует что-то по типу «Джиги-Дрыги», которую исполнял Шляпник в «Алисе в стране чудес».       — Карты?..       Голос Тэхёна хрипит и рвется. Ему тут же приходится прочистить горло. По теням на лице я вижу, что он сбит с толку, не успел продумать поведение и этот вот вопрос — последнее, что планировалось произносить вслух после всего услышанного.       Я решаю быстрее внести себя в эти скобки:       — Бабуля увлекается таро.       Та резко оборачивается в мою сторону, шурша воротником, и награждает грозным воинственным взглядом:       — Увлекаешься ты — цветами. А я таро исследую.       — Само собой, ба. — Я киваю три раза подряд и, все еще нелепо обнимая лейку, встречаюсь глазами с Тэхёном: — Год назад, кстати, был груминг. Она пыталась стричь соседских собак. Дядя Сун до сих пор тщетно пытается держать Флеминга подальше от бабушки.       Понтифик стряхивает пыль с шутовской маски, растягивая губы в медленной сардонической улыбке:       — А у тебя, я смотрю, полно энергии, внучок? — Спохватившись, поспешно открываю рот, чтобы возразить, но, естественно, уже поздно. Бабуля упирает руки в боки и излишне довольно оглашает: — Завтра с утреца покоси-ка ты газон и повыдирай сорняки. Вручную. Никаких гербицидов. Задача понятна?       Мне остается только понуро с шумом выдохнуть.       — И наденьте ветровки, — она переключает внимание, скидывая язвительность, — здесь ужасно зябко.       После чего ведет плечами, стряхивая озноб, снова поправляет оправу, разворачивается и бодренько выходит вон, закрывая за собой дверь.       Гудение ламп становится особенно громким в резко опавшей тишине.       Тэхён продолжает смотреть на хлопнувшую дверь.       Покрытая тенями шея напряжена очерченными мышцами, грудная клетка часто и заметно вздымается, делая подвижными крутые плечи.       Я думаю о том, что хотел бы залезть в его голову, проанализировать мысли и в случае необходимости прямо по горячим следам мультяшкой Лиззи Магваер вправить те, что продолжают контратаковать и размахивать плакатами, яростно выражая протест.       Я сам все еще под впечатлением от выступления бабушки, так что покорно не произвожу ни звука, застыв с дурацкой лейкой, прижатой к груди.       Страшно пахнет пеларгонией и одеколоном, которым с недавнего времени пропиталась моя комната, моя кожа, моя жизнь.       Я вспоминаю о том, что его грудь вздымалась еще чаще в тот день, когда я смотрел на него через заднее стекло такси, которое навсегда увозило нас с мамой прочь с полуострова.       Его ветровка была черно-красной.       А глаза — далекими и испуганными.       Сейчас на нем красивая рубашка. И, когда спустя минуту Тэхён наконец приходит в движение, поворачивая голову и с готовностью встречая мой изучающий взгляд, все, что транслируют его выразительные глаза, это чертовых неразлучников — неусыпную печаль и дремучую несговорчивость.       Я все еще намерен считать себя эмблемой светлой стороны чужой жизни, поэтому продолжаю играть роль противовеса и держаться легко и вольготно.       Когда открываю рот, чтобы выдать нечто в духе «а что я говорил!», Тэхён оперативно собирается со всех углов воедино, убирает руки в карманы и успевает перебить меня на первом слоге:       — Воздержись.       Я захлопываю рот, клацая зубами.       Хитро щурюсь.       Прежде чем отлепить от груди лейку и двинуться к бочке, все равно самодовольно ухмыляюсь одним уголком губ, напоследок многозначительно хмыкнув.       Следующие несколько минут молча делаю вид, что безропотно занят делом: ответственно поливаю ярусы и успеваю полностью опустошить лейку во второй раз, когда затылка с разлета касается вопрос, поданный холодным утверждением:       — Здесь моё имя.       Его тон выкрашен серым.       Мое осознание — ярко-красным. Будь я не таким простым и бесхитростным, возможно, покраснел бы до ушей, но все эти симптомы — для начинающих или рьяно прячущих свое сердце, моё же, считай, подхвачено плоским пинцетом, приколото булавками к пробковой доске и исписано стрелками и обозначениями, чтобы каждому было наглядно видно, как все устроено на подкорке у таких дурных энтузиастов.       Ну, тех самых, которые помечают часть рассады карточками с именем Тэхёна вместо названия засеянного цветка и потом не испытывают от чужого свидетельства ни грамма паники или смятения.       — Ага.       И это весь комментарий, которым я реагирую, спокойно возвращаясь к бочке за водой.       Пару секунд лишь мой топот, плеск да набивший оскомину электрический гул.       — Зачем?       У него выходит взыскательно, но бесцветно.       От этого отчасти кисло где-то на языке, немного зябко и немножечко всё-таки досадно.       Я шумно вздыхаю, разворачиваясь:       — Это подрастающие эустомы. Сорт Флорида Сильвер. Я зову его твоим именем. — Контакт глазами, секунды тишины, а после можно вернуться к модулю. — У нас в комнате есть один такой.       На очереди зеленопестрый сингониум. Дядя Сун говорил, что эти растения обожала его покойная жена.       — Который именно?       Тэхён все еще у стеллажей за моей спиной. Я чувствую его взгляд затылком и раскачивающимся пульсом.       — Тот, что стоит у моей постели.       — Ты сказал, его зовут Эйджи.       Выразительность тона перешагивает ко мне через пространство, обходя преграды и утыкается мне острым краем в седьмой позвонок.       — Тогда бы ты не понял, поэтому мне пришлось пойти окольными путями. — Я небрежно веду плечами, прежде чем опуститься на корточки для полива нижних ярусов. — Эйджи — аббревиатура серебра в таблице элементов.       Тишина возвращается накатами.       Тэхён больше не говорит ни слова. Я не оборачиваюсь, продолжая увлажнять почву.       Молчание кажется липким, но, даже измазанный им с головы до пят, я все равно предпочту его бурному разговору с кем бы то ни было другим.       Едва эта мысль влетает в голову, со мной приключается маленькая катастрофа: что-то ухает вниз живота, потом вибрирует между ребер и наконец подлетает к горлу щекочущим болезненным спазмом.       Это тревожная пружина опасений, я узнаю ее с лету, в очередной раз просто спотыкаюсь о страх потери.       С этим вместе немного печет в затылке и начинает трещать выдержка.       Мысли становятся лихорадочными, местами рваными, недошитыми, испещренными торчащими нитками, и у всех один и тот же шов: строчная линия основной мысли. «Всё что угодно пусть, только бы никогда не терять его из поля зрения». В этой жизни мне нужно оборачиваться и натыкаться взглядом на этого человека. Всегда. Систематически. Ежедневно.       Вот как сейчас.       Лейка в моей руке опустела, я ставлю ее на стол и нахожу чужие глаза.       Тэхён все еще у стеллажа с черенками десять на десять, заполненными торфяными таблетками и знаменованными его именем.       — Хочу посадить их в саду гостевого дома. — Я начинаю говорить, выдерживая пристальную экзекуцию. — Через два месяца бутоны должны зацвести, если я нигде не напортачил. Дядя Сун научил некоторым хитростям, чтобы ускорить рост. — Мои шаги глушатся моей же болтовнёй. Обхожу стол, встаю рядом, переводя взгляд на еще крошечные побеги нежного светло-зеленого цвета. — Надземная масса… — поднимаю руку и обвожу пальцем прорвавшиеся крохи, — вот это всё, что мы видим глазами, начинает расти только тогда, когда корни внутри земли оплетают полностью весь горшок. Поэтому сначала сеять лучше в маленькие объёмы. Эти у меня уже побольше, я пересадил в питательный грунт-субстрат. — На слове субстрат я слегка морщусь. Чувствую, как заносит. Как несусь куда-то в лихорадке переживаний. Заполняю тишину, лишь бы удержать чужое внимание и искупаться в нем с головой даже таким примитивным образом. — Дальше каждые десять дней нужно их подкармливать. Простое минеральное питание, аминокислоты, биомолекулы, янтарная кислота и температура не ниже двадцати градусов.       Вблизи особенно буйно трещат лампы. Я выдыхаюсь, смыкая губы, и решаю повернуть голову, бросая себя на амбразуру.       Тэхён соскальзывает взглядом по моей щеке, будто спотыкаясь на неровных мокрых валунах.       Я успеваю заметить что-то пятнистое в его глазах, но потом он моргает и веер ресниц сдувает мираж резкостью раскадровки. Моё вечное проклятье слишком порывисто отступает на шаг, облизывает губы и спешно обводит взглядом сразу несколько полок с карточками.       — Значит, — он выпрямляет плечи, — это всё — твоя рассада?       Землистая отдушка смешивается с его одеколоном, собираясь во что-то болезненно приятное.       — Только та, что с этой стороны. Остальное — дяди Суна.       Я указываю в сторону фито-модулей. Тэхён прослеживает, осматривает, выстраивает тон:       — Сколько лет дяде Суну?       — Семьдесят два.       — Цветы — его хобби или профессия?       — Дядя Сун психоаналитик. Раньше много работал. Частная практика, исследования, статьи. Сейчас уже на пенсии. Он помог мне, когда умер отец. Маме тоже.       Тэхён кивает, опуская глаза в пол.       Расстояние между нами ощущается мной натяжными струнами.       Я решаю не замолкать.       — Цветы — это его терапевтический метод. Передача им боли для переработки в кислород. Выстраивание мягких стен, принцип энтропии и визуализация перевернутого стакана. — Я отступаю к столу, начиная постепенно сдвигать горшки с геранью в один угол, освобождая место. — Некоторые приемы, о которых он мне рассказывал.       Тэхён следит за моими руками:       — Визуализация перевернутого стакана?       — Ты, наверняка, слышал такое. Когда стакан представляет собой разум. Ты его переворачиваешь вот так: — Из башенки предварительно заготовленных новых горшков беру один и размещаю на поверхность стола дном вверх. — И тогда в него никто ничего не может влить. Сколько бы ни пытались. Образ можно расширять или применять для чего-то другого. В стакан мысленно можно поместить что угодно. Все, до чего ты не хочешь, чтобы остальные добрались.       Тэхён задерживает на горшке взгляд несколько секунд, явно прокручивая в уме услышанное.       Потом он вскидывает взгляд вместе с контратакой:       — Стакан можно разбить.       Я не сдерживаю улыбки.       — Я сказал то же самое. — Даже эта горсть общности сжимается в животе разоспавшейся кошкой. — Тогда дядя Сун предложил мне найти любой другой образ, которому я смогу довериться больше.       — И ты нашел.       — Да уж куда мне. — Усмешка получается полной самоиронии. — Когда я начал гонять, дядя Сун сунул мне под нос спортивный журнал на странице, где было изображение гоночного болида и схематическое описание его строения. Ну, со стрелочками и всё такое. — Пока трещу, перемещаюсь к стене. — Ты, возможно, в курсе: любой болид с открытыми колёсами оснащен такой… специальной металлической дугой над головой пилота. Она обязательна и установлена в качестве меры безопасности на случай аварии. Если от другого болида в гонке отлетит какой-то обломок, или чужая машина перевернется и налетит на другую на трассе, эта защитная дуга примет удар на себя, оберегая человеку голову. — Хватаю ведро со старым грунтом и тащу его на стол, поднимая слой пыли. — Эта система называется Halo. Обычно она выполнена из авиационного титана, поэтому эту дугу чаще всего называют титановым нимбом. Этот образ отлично работает в моем случае.       Тэхён отслеживает мои перемещения, продолжая стоять с руками по карманам красивой статуей, не вписывающейся в пресную безвкусицу простой подсобки, состряпанной из подручных средств.       — И от чего защищает тебя твой образный титановый нимб?       — От чужого мнения. — Беру две пары садовых перчаток с настенной полки и забрасываю их на стол. — Влияния, мировоззрения. От всего, что так и норовит с самого рождения пробить мне голову, лишив воли и свободы собственной мысли. — Гремлю снастями на полках у двери, откапывая мерный стакан и вторую пару ножниц, схватив с крючка на стене еще одну. Развернувшись, удерживаю чужой пронзительный взгляд: — Могу одолжить тебе этот образ. Если он кажется тебе надежнее стакана.       Тэхён вздергивает брови.       Вдыхает.       Звенящим подтоном уточняет:       — Думаешь, зависимость от других — моя основная проблема?       Эту скрытую оборону выбираю даже не отражать.       — Думаю, что, даже если она и есть, с ней ты справишься без визуализации устройств безопасности. — Спокойно водружаю на стол находки, отряхиваю ладони, а после упираюсь ими в поверхность стола, чуть горбясь: — И нет. Я не считаю, что это твоя основная проблема. Я вообще не хочу казаться экспертом и делать вид, что всё понимаю. Я не настолько самонадеянный. Но мы оба точно знаем, что ты не можешь себя простить. Ты уперся бараном и, пока мы все питаемся твоими охуенными деликатесами, тебя самого с утра до вечера жрут вина и ненависть к себе. — Поток слов воспроизводится без запинки. Из самого наболевшего отсека. — Вот от них тебе не помешал бы свой титановый нимб, Тэхён.       Он смотрит с давлением. В упор. Все его лицо вдоль и поперек испещряют печати утомленного неподатливого пессимизма:       — Всё не так легко и просто, Чонгук.       — Согласен. Но пытаться всё равно стоит. Как и позволять другим помочь тебе.       — Я не…       Он начинает резкой твердой блокадой, но я обрезаю в зачатке:       — Не нуждаешься в помощи? Это ложь. Не заслуживаешь помощи? Это чушь.       Он смотрит ощутимо. Как если бы мог посылать волны наэлектризованного воздуха, щекочущего кожу. Секунды нанизываются, я не двигаюсь, жду, сношу взгляд, контратакую молчаливым упрямством жирно подчеркнутых слов.       — Иногда мне кажется, что ты забываешь самое важное.       Он говорит снисходительно и мрачно одновременно.       — И что же это?       — Я тебя предал, Чонгук.       В этом столько хладнокровной жесткости, что впору ежиться и сдуваться.       Только вот мне подобное как для Дюмы морали и этика: мимо, впустую и сквозь пальцы. Так что строю театрально удивленную мину и почти что ахаю:       — Правда, что ли?       Тэхён злится и мрачнеет. Это не заметно в открытую, но я знаю его с детства, вижу каждую микро-эмоцию под слоем сухой сдержанности, которую он отточил за годы, что мы были в разлуке.       — Я отвернулся, когда ты нуждался в поддержке больше всего. Не приехал к тебе, когда ты потерял отца.       Ох. И этот голос. Сумрачная зона холодного зала для допросов с пристрастием.       — Что-то еще?       — Это из-за меня тебя потащили к психологам. — Он проговаривает мерно, с паузами. — Я бы мог проходить это вместе с тобой, но не сделал этого.       Слова летят со свистом запущенных в окно камней. И отскакивают от моего бронированного и огнеупорного:       — Дальше?       — Когда Йондо с остальными били и унижали тебя в туалете, я их не остановил.       Тут уж я не сдерживаюсь: усмехаюсь, опадая плечами, сраженный наповал таким абсурдным выбором тактики.       Я качаю головой, не уставая удивляться. Каков финт! Какой отважный ход! Да для такой складной и грандиозной чуши требуется недюжий талант.       — Тэхён, Тэхён… — Выныриваю, поднимая глаза и обдавая строгие глаза порцией поучающего терпения: — Врать не хорошо, в курсе?       — Ты видел. — Ох уж это упрямство. Ох уж эта суровая прыть. — Я был там и смотрел.       Я тяжко шумно вздыхаю, выпрямляясь.       — Всё, что ты увидел, это то, как они моют руки после своей банальной экзекуции. — Мой тон — интерлюдия, в которой задолбавшийся взрослый в тридцатый раз объясняет ребенку, что детали Лего и пазлы мозаики — вещи одинаковые по сути, но совершенно не совместимые друг с другом: — Когда все узнали про воровство моего отца, я ходил в школу еще две недели. Десять дней меня никто не трогал и пальцем, хотя я прекрасно видел, как сильно Йондо и остальные этого хотели. Не знаю, что ты им такое говорил, чтобы они держали себя в руках. На переменах я сбегал в туалет к началке, чтобы перестать чувствовать их ненавистные взгляды хотя бы на несколько минут. Ты прекрасно знал, где я пропадаю. Это было нашим местом. — Его глаза прыгают по моим, разгоняясь, будто им читают приговор. — Если бы ты хотел, ты бы сказал им, куда идти. Но ты не рассказывал. Кто-то в итоге доложил им, где я прячусь, а ты бежал из другого здания, потому что не нашел этих придурков в основном корпусе и заподозрил что-то неладное. — Он сглатывает, дергает невольно плечом. Для всех на свете, наверняка, почти не заметно, для меня же — жирно выделено и подсвечено отчетливо. — Ты не успел вовремя. Только и всего. Ты извинился. Я знаю, что ты раскаиваешься, что вс…       — Я не извинялся.       Его тон чеканный и ледяной.       — Извинялся. Просто не вслух.       — Ты оправдываешь меня, притягивая удобные условия за уши. Я не просил у тебя прощения. — На меня смотрят чуть исподлобья. — Никогда. Ты все это выдумал.       Спокойствие — это хорошо.       Спокойствие — это роскошь.       Роскошной мою жизнь уже много-много лет не назовешь.       Я закатываю глаза.       — Как же ты задрал, Тэхён. — Вздыхаю, бессознательно потирая висок фалангой пальца. — Ну скажи сейчас. Давай. — Призывно взмахиваю кистью в его сторону, демонстрируя пальцами число: — Два слова. Или одно. Как нравится. И просто, блять, отметим это как пройденный этап.       Этот осел грубеет лицом и выплевывает, повышая голос:       — Если я тебя ножом полосну, потом извинюсь, ты тоже найдешь оправдания и отметишь, как пройденный этап?       По ощущениям, у меня начинает дергаться глаз.       — Это разные вещи, дубина. Разные условия. Другая нумерация. Ты вообще слушал, что говорила тебе моя бабушка? У всех есть право на неумышленную ошибку, блять. — Повышенный тон режет мне слух, но я уже не могу остановиться, начиная разгораться. — Совершил по тупости, осознал, раскаялся по-настоящему, искренне, серьезно, по полной, мать ее, программе, признал, исправил, насколько возможно максимально и идешь дальше. Предать второй раз или пырнуть ножом — что, в принципе, одно и тоже в данном контексте — это уже умышленная ошибка. Сечешь? — Язвлю скандально, удерживая чужой искрящийся взгляд. — То есть, человек не голышом падает в обстоятельства, ага? Человек уже с багажом извлеченных из предыдущего случая опыта, выводов, знаний, морали, последствий. И вот если при всем при этом чел берет и кладет хуй на другого чела, косяча во второй раз, тогда да, Тэхён, он сука, падла, дрянь, и вот это, блять, токсичная связь, вот тут чел номер два, если хавает молча и опять оставляет подле себя, болван без самоуважения и чувства собственного достоинства. Понятно изъясняюсь?       Я не немного на взводе.       Он, наконец-то, тоже.       — С чего ты, блять, взял, что я раскаялся? — Мне выплевывают вопрос, вынимая руки из карманов и кривя губы. — «По-настоящему, искренне, серьезно, по полной, мать ее, программе»? Где ты видел, чтобы я что-то пытался вообще исправить? Тебе не приходило в голову, что ты просто все подтасовываешь так, как тебе хочется?       Да господи боже ж ты мой…       Я выругиваюсь, разочарованно мотая головой:       — Зачем ты продолжаешь?       Он несдержанно гаркает:       — Продолжаю что?       — Бычиться! Делать вид, что ты скотина.       — Потому что я скотина!       — Нихуя! — Понимаю, что шлепаю кулаком по столу, только благодаря загремевшим дренажам. — Но окей! Давай предположим. Допустим, ты реально скотина. Дальше что?       — Дальше?       — Да! — Развожу руками. — Что дальше, Тэхён? Ни счастья, ни покоя, ни житья? Что ты намерен делать с этим? Мучить себя до конца жизни? Просто объясни мне логику. Потому что я не понимаю. Ни черта не понимаю! — Слова обжигают мне рот, накатывая без остановки, переливаясь за край, наконец, почувствовавшие возможность вырваться изнутри и что-нибудь к черту сжечь. — Тебе было восемнадцать. Ты совершил ошибку. Банальную, кстати, ошибку. Серьезно, Тэхён, ты задумывался когда-нибудь, насколько это клише? Один просто всё свалил на другого. Классика ебаного жанра. Понимаешь, что это значит? — Я бодаю воздух подбородком: — Что дохуя народу поступают так же, как и ты тогда. До-ху-я. И не по одному разу. Из этого дохуя сколько, по-твоему, раскаиваются? Сколько приезжают с повинной? Сколько пишут письма и дублируют их, точно зная, что первое разорвут? Сколько находят в себе смелость предстать перед родителями того, кого предали, чтобы попросить прощения и у них? Сколько из этого дохуя вообще пытаются исправить ошибку в той же, блять, жизни, в которой ее совершили? — От повышенных нот начинает щекотать в горле, я сглатываю, смачивая, едва не давлюсь собственной слюной, не давая себе продышаться: — Ты только представь, сколько союзов катятся в ебеня, просто потому что один предает другого и не находит ни смелости, ни желания извиниться и признать? Тоже дохуя. И если дядя Сун прав в этих своих теориях и мы реально все живем не один раз, сколько, блять, циклов обидчику и жертве обычно требуется, чтобы замкнуть этот ебучий круг неразрешенной боли? Мне что-то подсказывает, что сотни лет, Тэхён, как минимум. Я-то, конечно, с большой радостью не отъебусь от тебя во всех следующих циклах, но будь так добр, очень тебя прошу, баран упрямый, — я толдычу, тыча в него ладонью через треклятый стол, — дай замкнуть этот круг в этой жизни. В этом временном отрезке. Желательно, в этом году. А еще лучше — месяце! Да! Было бы очень здорово, знаешь! Сегодня что? Двадцать восьмое мая? Просто прекрасно! Стоит поторопиться, Тэхён, не находишь? Людям реально иногда не хватает целой вереницы жизней, чтобы понять одну ошибку. А ты пришел. Ты вот он. И даже не на смертном одре, спасибо тебе за это большое! Потому что я бы наверняка захотел отсосать тебе на радостях, а с зубным протезом это было бы, возможно, не очень удобно!       Жар расходится по телу нервным переутомлением.       Я вибрирую остаточным рокотом, собирая истраченный воздух через рот.       Упрямый баран глядит на меня невнятной смесью черт знает чего, весь покрасневший и неспокойный, сжимает ладони в кулаки и трижды приоткрывает губы, чтобы что-то вякнуть в ответ, но находится только на четвертый.       — Отличный выбор для совместной старости, Чонгук. Браво.       Я неверяще усмехаюсь, возводя глаза к потолку.       Думаю: если за нами сейчас наблюдает кто-то из богов, у его кресла, должно быть, опущены подлокотники, и в отсеке каждого ведерко с попкорном и стакан газировки с трубочкой. Готов поклясться, что на этом моменте он допивает остатки под характерный звук всасывания последних капель со дна.       Я вдыхаю с чувством, толком, расстановкой и возвращаю взгляд, чеканя:       — Меня более чем устраивает.       — Трус, сваливший всё на тебя, лишь бы уцелеть самому, тебя устраивает? — Он кривит губы, чуть скалясь, будто хочет пристыдить и высмеять все мои ценности. — Ненадежная посредственная размазня?       Вот только я по-прежнему читаю его без словарей. Мне видно невооруженным взглядом, что единственный, кого Тэхён отчитывает, обесценивая, это самого себя.       — Прекрати. — Угроза в моем голосе бесплодная, но чугунная. Сам же я даже на четверть ни черта не железный: — Хватит себя обзывать. Серьезно, Тэхён, закругляйся. Сколько раз тебе нужно услышать, что ты перегибаешь? — Я мотаю головой, опять чувствуя нехватку воздуха. Сердце грохочет в перепонках, подавляя прочие звуки. — Я не отвернусь и не передумаю. Я хочу тебя, осла недоделанного, себе, и все твои самобичующие аргументы против совершенно меня не ебут. Запомни раз и навсегда.       Тэхён сглатывает, не моргает, пыхтит учащенной дробью, пока у меня в ушах продолжает надрываться пульс.       На его фоне тишина оглушает кристаллическим зудом.       Оказывается, я снова умудрился вспотеть.       Нужно глубоко вдохнуть, шумно выдохнуть.       Вот и всё.       Так держать.       Меня испепеляют, я могу начать отсчитывать секунды, но в следующую этот невыносимый болван резко отворачивает голову, хаотично прыгая глазами по предметам, будто в поисках подручного средства, которым можно было бы схлопнуть само пространство и избавить себя от необходимости делать ход.       Вот он скачет по стенам и полкам, и мне кажется, что я могу терпеть это все ближайшие сутки, но потом взгляд Тэхёна добирается до двери, будто бы цепляется, словно бы тормозит, и мои внутренности за одно неуловимое мгновение обжигает шипящим недобрым огнем.       — Что? — Я вякаю, почти сплевывая. — Твои дальнейшие действия? — Он порывисто переводит на меня взгляд, шипя им и бунтуя. — Бегство или чертова герань?       Его глаза извергают сумбурный поток мыслей, я бы мог поклясться, что они кричат на меня и бьют тарелки в этой упрямой невозможной голове.       На меня злятся, мной возмущаются, против меня откровенно не находят приема, и это злое отчаяние косыми линиями расчерчивает его лицо, оставляя подтёки и кляксы.       Я всегда думал, что это просто кинематографичный прием — демонстрировать страсть в момент ссоры и бури недовольства друг другом, но чем больше я живу с этой своей невыносимой любовью, тем менее невозможной раз за разом кажется мне всякая пафосная чушь, которую я считал картинным утрированием. Вот сейчас мы оба злимся, клокочем, лаем и контратакуем. Он не согласен со мной, я не согласен с ним, мы деремся словами, Тэхён выглядит так, будто загнан в угол и собирается начать кусаться, мне хочется кинуть в стену парочку ни в чем неповинных горшков, но вместе с тем я могу практически нащупать в своей голове одновременную мысль-проекцию того, как хорошо было бы перепрыгнуть через стол и вгрызться в эти чертовы губы, заткнуть их нахрен своими, вбить эту ровную спину в стеллаж позади, и чтобы, блять, все гремело, и, может быть, даже билось, лопалось, взрывалось, и, видят все боги мира: даже если бы потом моим глазам предстал лишь хаос из черепков да обломков, я бы чхать на это хотел, потому что выстроить еще одну пристройку, купить другие инструменты и высадить новые цветы можно сотни раз заново, а вот заполучить этого барана — о нееет, тут надо пройти все круги ада и потом узнать, что этапов двадцать семь, а этот всего лишь нулевой, что-то типа подготовительного, нечто по типу яслей или пилотной серии.       Я почти уверен, что все психологи сказали бы мне отпустить всё к черту, прекратить цепляться и начать наконец двигаться куда-то дальше, стряхнув столь утомительную канитель, и, дорогие эксперты, сказал бы я, поверьте, Чон Чонгук тоже не пальцем деланный, не совсем тюфяк и в принципе шарит за здоровый подход к собственной личности, но вся правда в том, что даже в этой чертовщине из взаимного лая я как ненормальный все равно счастлив до покалывания в пальцах, потому что — и, блять, мне неизвестно, как так вышло — но что угодно вот с этим дурным чурбаном для меня всегда будет лучше всего самого правильного, но без него.       Я тянусь к нему безапелляционно даже сейчас, тоскую и извожусь, боюсь, но не показываю, того, что он действительно выйдет сейчас за дверь, и та хлопнет и затрясется, дробя внутри меня все сваи внутренней цитадели.       Может быть, это каким-то образом отражается на моем лице, или в неровных амплитудах дыхания, или в позе, которую я даже не осознаю, но Тэхён не двигается с места и никуда не уходит. Вместо этого, держа строгой цепью мой взгляд, он начинает закатывать рукава рубашки до локтей. Сначала левый. Потом правый. Ткань шелестит, пальцы движутся, он почти не моргает. Я слежу как хищник, как та прославленная змея под дудку факира, отслеживаю каждое движение и среди всей нервотрепки ловлю себя на мысли, что непременно хочу узнать, как будут выглядеть эти руки в старости. Какой на ощупь будет кожа, какими конкретно узорами морщин покроются кисти, и как здорово продолжало бы смотреться на пальце обручальное кольцо, если бы можно было законно окольцевать этого осла, только и знающего, как изо дня в день выводить меня из себя.       — Показывай, что нужно делать.       Его голос полон вызова. Он делает шаг вплотную к столу. Я взбешен, возбужден и взвинчен, так что это закономерно — мстительно подумать и почти поклясться, что в будущем сделаю всё что угодно, чтобы однажды этот невыносимый дремучий нахал на этом треклятом столе подо мной, блять, охрип, не зная, куда себя деть от наслаждения.       А пока беру то, что есть. Принимаю ход, делаю свой. С излишним грохотом сдвигаю с края в центр первый горшок с цветком, выставляя для показательно-обучающей сессии.       Доношу контейнер с песком, пакеты с древесным углем и вермикулитом.       Дальше сухие комментарии и механическая демонстрация.       Новый грунт снабдить влагой, одна четвертая песка, одна шестая вермикулита, налить из мерного стакана, перемешать, дать пропитаться. Засыпать на дно новых емкостей пол сантиметра древесного угля мелкой фракции, следом сантиметровый слой нового влажного грунта. Вынуть герань из старого горшка, ножницами удалить все поврежденные побеги, ветки и желтые листья. Поместить растение в новый горшок, постепенно заполнить грунтом, уплотнить. Выставить на солнечный подоконник.       В доке солнечного подоконника нет. Нужно перенести все на крыльцо дяди Суна.       Тэхён быстро учится. Повторяет, набивает руку, молча выполняет задачу. Мы не разговариваем, я постепенно остываю, отвлекаюсь, сдуваюсь. Пока мы носим пеларгонию на соседскую веранду, уже окончательно стемнело, меня как будто поучительно непрерывно кусают комары, а Флеминг засыпает среди кашпо верным цветочным стражем.       Бабушка поит нас чаем, совершенно точно замечая, что мы успели поругаться. Я бы не назвал это ссорой, потому что ссориться в принципе можно, если все остальное время стороны живут в согласии, а назвать нас дружными единомышленниками у меня не поворачивается язык. Если подумать, то все, что мы делаем с момента новой встречи три года назад, это спорим и пререкаемся, прежде разбавляя это разве что сексом, который теперь вычеркнули из уравнения.       Почти вслух фыркаю, снова представив гильдию гештальт-терапевтов, ждущих своей очереди сказать мне одно и то же разными голосами: мол, сними очки, бедолага, узри простую истину, пойми, что у союза, в который ты как бешеная собака вгрызаешься зубами, нет никакого здорового потенциала, вы отталкиваетесь полюсами и ни черта не сходитесь краями пазлов. Заныривая половиной лица в кружку, воображаю, как покорно восседаю перед этими знатоками, словно Рэд на заключительном слушании перед очередной комиссией по УДО, и как и ему мне так же кристально похер на все, что мне говорят, и единственная причина, по которой я их вообще слушаю, происходит лишь из уважения.       Я бы мог поспорить, мог бы объяснить, как все видится с моей точки зрения, и вообще затянуть ответный монолог до вечера, но мне все еще абсолютно до лампочки, как это видят экспертиза и психология, потому что о своих пазлах знать в полной мере дано только нам двоим, и уж я знаю, какими подходящими мы можем быть, и когда мы снова будем — я не говорю если — эксперты очумеют от того, насколько ошибались. Просто они не видели, что мы умеем не только пререкаться. Мне это лучше знать. Да, сейчас мы постоянно из-за чего-нибудь спорим, но кто угодно тоже будет, пережив этапы, которые выпали нам, а потом разбили на годы, не дав ничего исправить сразу по горячим следам.       Где-то на этой мысли бабуля запускает в меня конфетой, отчитывая за то, что я летаю в облаках, пока она обращается ко мне уже в третий раз, и теперь, когда я вернулся «из своего недолгого путешествия», мне почти приказывают дать гостю сменную одежду, потому что гость испачкал свои дорогие шмотки в песке, земле и древесной щепке.       Наконец лицезреть на Тэхёне свою одежду, а не, блять, того же, прости господи, Рэя, мне только в радость, так что, когда тот возвращается из душа в мою комнату, подсвеченную только прикроватным светильником, у меня очень так нехорошо пересыхает во рту.       Принадлежащие мне серые джоггеры и просторная белая футболка в сочетании с влажными волосами делают его таким мягким, теплым, таким своим, что у меня совсем по-кошачьи начинает урчать где-то ниже ключиц, почти в действительности побуждая тарахтеть и вспыхивать изнутри, как какая-то пачка попкорна на второй минуте нагрева в микроволновке.       Причина и следствие не смотрит в мою сторону, насухо вытирает волосы, вешает полотенце на стул и укладывается в кровать, которую я предварительно разобрал.       Когда я возвращаюсь из душа, Тэхён уже спит. Или почти спит. Или делает вид. В любом из случаев я не решаюсь нарушать покой и выводить на разговор. Уверен, что ему нужно время обдумать уже сказанное, и уж если мы всё-таки начнем говорить, то перебудим весь дом, когда рано или поздно соскочим на повышенные тона, постепенно переходя на крики.       Кровать в этой комнате полтораметровая, так что мне дозволено подкатиться ближе и уже привычно залезть под одно одеяло. От Тэхёна пахнет моим домом, моим шампунем, моей зубной пастой. Я планирую лежать не меньше четверти часа, рассматривая его лопатки и затылок, но, едва приложившись головой к подушке, тяжелею веками и уношусь сознанием, обезоруженно быстро засыпая.       Чтобы проснуться через черт знает сколько времени и обнаружить, что вторая половина кровати пуста.       За окном темно, рядом со мной подушка еще теплая, никакого шума или движения. Я поднимаюсь слишком стремительно, садясь, и от этой резвости в ушах шумит и даже хлюпает, будто меня только что выудили с глубины как неудавшегося утопленника.       Подскакивая на ноги, не сразу нахожу тапочки.       Чудом не путаюсь в излишне длинных штанинах спальных брюк.       По лестнице на первый этаж я сбегаю с грохотом, еще издалека натыкаясь на включенный свет в прихожей. К ней я несусь на крыльях закиси азота, а потом резко бью по тормозам, замирая с протянутой к дверной ручке рукой.       Голоса снаружи узнаются с первых слогов и интонаций.       — …понимать, почему ты здесь.       — Он попросил.       — И ты просто согласился?       — Не просто.       Обмен репликами похож на удары мяча в большом теннисе. Сосредоточенно, хлестко, в сдержанном уважении к оппоненту.       Судя по источнику звуков, мама с Тэхёном сидят на креслах слева от двери.       Это значит, второй не собирается сбежать в ночь. А первая не гонит его вон, воспользовавшись тем, что я заснул и ничего из этого не узнаю.       Иными словами, по мнению их обоих я сплю этажом выше и вряд ли стал бы стоять под дверью.       Тем не менее, я выбираю стоять.       Выбираю подслушать.       — Допустим. — Мама тяжело вздыхает, будто по чужому скупому ответу умудрилась понять, что ее сын прибегнул к шантажу, и отложила в голове, чтобы чуть позже дать мне по лбу. — Но я не об этом спрашивала. Что ты делаешь на острове? Я помню, что Кенсу планировал дать тебе образование за границей, а потом подключить к своему бизнесу.       — Да. Всё так. После школы я сделал так, как он велел. Поступил на финансы и управление бизнесом и переехал в Лондон.       Слова звучат рвано и железно.       Даже через стену я чувствую в них сплошные недосказанности.       Мама, кажется, тоже:       — Что случилось после?       Щели заполняет лишь тишина.       Она затягивается, растягивается, из-за нее я постыдно прилипаю ухом к двери, предположив, что просто ни черта не слышу за собственным пульсом.       В какой-то момент я так натужно сосредотачиваюсь, что начинаю слышать, как смещается минутная стрелка настенных часов в гостиной.       — Я не знаю, как Чонгук уговорил тебя сюда приехать, но это и не важно в данный момент. — Голос матери обрастает ударной волной, фоня рвущимся осуждением. — Если ты не намерен отвечать на вопросы, для чего ты пришел и попросил об этом разговоре? Я не Чонгук: я не буду ждать твоих ответов вечно.       Я хмурюсь, бегая глазами по придверному ковру, будто он способен дать мне какие-то пояснения.       Например, о том, что значит «пришел и попросил о разговоре?». Когда? Об этом вот разговоре?       — У меня получилось отучиться полноценно только один курс. — Пока растерянно соображаю, Тэхён принимает мамины правила. — Я понял, что это не мое, еще после первого семестра, поэтому вскоре бросил.       Мама протяжно мычит. Этот простой звук от начала и до конца пронизан скепсисом:       — Звучит слишком просто. Во всяком случае, если знать твоего отца.       Тэхён не отвечает несколько долгих секунд.       Я готов поклясться, что он сидит в чертовом кресле как на иголках, блестяще делая вид, что держит все под контролем и не борется с желанием дать отсюда деру.       — Я не хочу грузить вас деталями того периода, госпожа Чон, в нем нет ничего, что могло бы вам понравиться. — Тон речи такой сдержанный и церемониальный, переговоры по-прежнему одна из сильных его сторон, но вместе с тем даже мне ощутимо, как много основательной печали содержит каждое тщательно отобранное слово. — Просто после череды поступков и… — тут он опять замолкает, провисая, и у меня начинают чесаться руки от желания открыть дверь и осмотреть его всего с ног до головы, чтобы убедиться, что все в порядке и эта едва уловимая рябь в голосе мне только показалась, — …экспериментов с моей стороны я окончательно убедился в том, что не создан для той роли, которую отец для меня всегда готовил. Не сразу, но я нашел смелость честно сказать ему об этом. Помимо прочих вещей. Он, конечно, это не оценил. Вы знаете: говорить этому человеку «нет» опасно для здоровья.       Нет.       Нет, блять, не показалось.       — Но ты сказал.       В ответ Тэхён едва слышно хмыкает, соглашаясь.       Так, как это делают люди, уверенные, что в их поступках, даже если те и кажутся стоящими, на самом деле нет ничего, чем стоило бы гордиться.       — И он, очевидно, не оставил это так просто. — Мама не спрашивает, она утверждает.       — Он начал принимать меры.       Так легко и просто.       Смирение и уже давно притупившаяся боль.       У меня от ее эха в чужом ровном голосе сжимается узел в животе.       — Какого рода?       — Классические в его понимании. Выгонял из дома, блокировал счета, появлялся с лекциями и устрашениями. Пытался давить на меня определенными методами. — Вот так гладко, очевидно, банально. Никто не удивлен. Чертов Ким Кенсу сидел у нас в печенках, еще когда мы были совсем безобидные крохи, еще не осознающие всей серьезности надвигающихся бедствий. — Но со мной уже кое-что произошло. Думаю, это называется «обрасти броней». Я слишком хорошо всё понял. Про свои ошибки в том числе. И мне казалось, я стал… — он снова дробит предложения, сваливаясь в рваные паузы, — показалось, будто я все-таки стал сильнее себя прежнего. И запретил себе поддаваться. Поклялся, что никогда больше не стану. Отец это понял. Увидел по мне, что я теперь другой. И как будто махнул на меня рукой. Мне тогда так показалось.       По интонации ясно, что Тэхён еще не закончил, однако все равно снова стопорится, притихая. Я словно вижу сквозь стену, как он неподвижно держит руки на подлокотниках и, вероятно, смотрит либо перед собой, либо на колени, сейчас обтянутые моими штанами, пока его собственные бабушка успела закинуть в стирку.       Мама ничего не говорит, не подгоняет, не пытается подтолкнуть.       Может быть, она видит то, что я чувствую: как человек рядом с ней подпирает внутренний стержень собственным же плечом.       — Он всё у меня забрал. — Этот человек продолжает неожиданно. Я прикрываю глаза, касаясь лбом двери. — Аннулировал карты, счета, показательно выпихнул из личной квартиры, которую подарил на выпускной. У меня за секунду ничего не осталось, госпожа Чон, но за последние несколько лет я впервые был так рад. Что всё, что я свободен, что он отстал. — В противовес словам мне слышна только обреченность. Все та же горькая кислотная тварь. — И я как будто больше не такой про́клятый, как был все время до этого.       Он горько усмехается.       Я стискиваю зубы, сильнее вдавливая голову в дверь.       — А Сонбин? Она не попыталась ничего сделать? — Мама говорит озабоченно, очень заметно смягчившись. — Повлиять на Кенсу?       Тэхён отвечает не сразу.       А когда всё-таки подает голос, тот у него обыденный и прямолинейный до привкуса желчи на моем языке:       — Я думаю, учитывая вашу с ней прежнюю тесную дружбу, вы и без меня знаете, что мама всегда больше любила Минхо. Сколько себя помню, в детстве это было постоянным пунктом моей ежедневной рутины — завоевать хоть крупицу ее внимания. Потом я бросил это дело. Научился думать, что она мне не нужна так сильно, как я думал ребенком. Но потом… — Он снова не сдерживает кислую усмешку. Очень тихую. Очень содержательную. — Оказалось, что желание быть важным для нее копилось во мне годами незаметно где-то глубоко под коркой. И это — среди прочего — сыграло со мной злую шутку. В тот период, когда… — снова отступление, снова передышка, — когда я предал вашего сына.       Это слишком отличается от той хладнокровной констатации, которой он бросался в меня часами ранее в соседской пристройке. Сейчас все иначе. Сейчас он весь с какими-то помехами. Как если борется с потоком эмоций, которые хотят раскрасить речь, но натыкаются на выстроенную стену, разбиваясь об нее с хлопками птиц, врезающихся в окна на большой скорости.       — Хуже всего во всем этом то, что, получается, я как будто предпочел ему людей, которые меня никогда по-настоящему не любили и, как я выяснил впоследствии, не планировали начинать.       Я вдыхаю, ощутив нехватку воздуха.       Мама делает попытку возразить:       — Мне кажется, ты преувеличиваешь, Тэх…       — Не нужно, госпожа Чон. — Он прерывает ее мягко. С уважением. — Мы оба знаем, что я всего лишь их ресурс. Вы же читали письмо.       Я распахиваю глаза.       — С чего ты взял?       Бреши в мамином голосе заставляют выпрямиться, напрягаясь.       — Мы с Чонгуком часто жаловались друг другу на родителей, но я всегда знал разницу. У меня были годы научиться ее видеть. Моя мать никогда не смотрела на меня с любовью. Так она смотрела только на Минхо. Так же, как она смотрела на моего брата, вы смотрели на Чонгука. И, естественно, продолжаете. — Он чертовски основателен и деловит. Каждая ровная нота скребет мне полыхающее нутро. — А когда ты о ком-то по-настоящему переживаешь, то будешь стараться уберечь его от боли.       — И что же, ты даже не скажешь мне, как это неэтично — читать чужие письма?       У меня стреляет в виске.       Мамины слова говорят сами за себя. Она, черт возьми, читала письмо…       — Я думаю, будь оно от кого угодно другого, вы бы и не стали. Но оно было от меня. — А он, блять, всё продолжает оставаться безыскусно уравновешенным. — Я знаю, каким вы меня видите. Я угроза и опасность. И это справедливо. — О, да, сука, неужели! — Вы бы не отдали ему моё письмо, не убедившись, что там нет ничего для него губительного, потому что не хотите, чтобы он страдал. Я это понимаю. Иногда наше стремление уберечь может нарушать законы этики. Такова реальность.       Какая осознанность! Сколько возвышенной мудрости! Сидят, блять, философы-реалисты! Одна читает адресованное мне письмо, другой так спокойно принимает это во внимание, будто это не он не так давно едва не потрескался лицом, стоило ему предположить, что его эссе попало-таки в руки мне!       — Я бы сказал, что мне стыдно и неловко за некоторые фрагменты, которые вы, очевидно, тоже прочли, но, на самом деле, я не испытываю стыда. — Ох уж эта бесхитростность. Изящная повинная, полная тактики и чести одновременно. — Я мог бы многое опустить, зная, что по итогу текст попадет к вам. Но я не стал фильтровать. Я писал, как чувствовал, мне было больно, я скучал, я хотел объяснить ему всё, вывалить на его суд каждую свою погрешность и мысль. Мне не жаль, что вы это видели.       — А я не настолько бессердечна, чтобы стыдить подобным.       — Спасибо.       Они замолкают отыгранным сетом.       Маленький обоюдный перерыв, за который мне дается время понять, что я пыхчу как чайник и не нахожу себе места. Сложно сказать, из-за чего конкретно, потому что ощущений чертова куча, и я в этой куче как дурак, ищущий по всему дому мобильник, пока тот зажат у него между плечом и ухом.       Даже не знаю, с чего начать, когда можно будет выскочить наружу и выплеснуть наконец все то, что уже успело накопиться. Наверное, вот прям с письма и этики и попробую!       В конце концов, обговорить с Тэхёном его нехватку любви в детстве и всё то, что он пережил уже после нашей разлуки, я все равно не могу в обществе мамы, несмотря на то что именно этого мне сейчас хочется больше всего. Остаться с ним наедине, указать на свои глазища и сказать: вот, смотри, так смотрят люди любящие, видишь? Я так на тебя смотрел в детстве, смотрел в юности, смотрю сейчас и буду смотреть, когда твои руки покроются морщинами и тебе будет тяжело резво подниматься с матраса. Может быть, для твоих дурных родителей ты и ресурс, это их упущение, ты тут совсем не причем, ты заслуживаешь любви всего мира, и лично для меня ты был и останешься всем разом, всем на свете, для меня ты больше, чем гребаный кислород для человечества, и если надо, я могу залюбить тебя с годами так, что у тебя начнется аллергия от переизбытка, и нам нужно будет купить тебе какой-нибудь антигистаминный крем, и я буду систематически натирать тебя им утром, днем и вечером — словом, так, как пропишет врач сразу после того, как мы одновременно категорически замотаем головами, когда он предложит самое логичное решение — попробовать избавиться от причины, вызывавшей аллергическую реакцию.       — Чонгук сказал, что ты приехал на остров около трех лет назад.       Мамин голос выдергивает из огня мыслительной лихорадки, возвращая в прихожую к тикающим часам.       — Да. Сразу же, как отец отвязался. У меня были сбережения, так что я просто купил билет и приехал сюда. Он даже не дал мне забрать какие-то вещи из квартиры. Так что я был совершенно налегке.       Ебучий Ким Кенсу.       Что за мудачий радикализм?!       — Почему именно сюда? — Мама не отвлекается. Идет тараном. — Хотел попросить у моего сына помощи?       — Я не нуждался ни в какой помощи, госпожа Чон. Я думал, что наконец свободен.       Мама хмыкает.       — И все же. Почему Чеджу?       — Потому что вы привезли его сюда. — У меня сжимается горло и полыхает в животе. — Я всегда знал, что рано или поздно приеду следом, мне нужно было просто… повзрослеть. Извлечь уроки и убедиться, что я больше не в плену. Как бы преувеличенно это ни звучало. — А он все говорит и говорит. Так невозмутимо и спокойно, словно каждый на этом острове был в курсе, для чего, какого черта Ким Тэхён изначально притащился в край мандаринов, прежде чем начал просиживать часы в клубе и периодически крутить баранку за вознаграждение! — Если честно, это всё, чем я жил все годы после. У меня не было цели. Только задача. Попросить у Чонгука прощения. Дать понять, насколько сильно я сожалею. — Мне очень хочется, чтобы он замолчал нахрен! И в то же время мне нужно, чтобы он никогда, блять, не переставал говорить. — И поверьте, я не обольщался: знал, что он отвергнет мои извинения. Что не примет меня.       — Но все равно остался здесь?       Мама копает дальше.       У меня опять пересохло в горле.       — Остался.       Нет, только, блять, не это.       Будь проклята эта тошнотворная обреченность, снова пропитавшая его голос!       — Зачем?       — Я этого хотел. А Чонгук мне это позволил.       — Каким образом?       — Хочу, чтобы вы знали. Если бы мое присутствие где-то рядом причиняло ему боль и напоминало о плохом, я не стал бы оставаться, понимая, что мы так или иначе будем пересекаться. Я не настолько эгоистичен. Я бы себе не позволил. — Тон такой выразительный, сначала темпераментный, даже вдруг немного экспрессивный, а потом резко бесцветный и уклончиво аккуратный: — Но в мой первый приезд… он дал мне шанс понять, что я больше ничего для него не значу. Я увидел, что ему на меня плевать. — Я безвольно задираю голову, промаргиваясь, и вслепую шарю глазами по потолку. — Что он перерос и оставил все в прошлом. Это как будто дало мне право остаться.       Чувство собственного скудоумия захлестывает не щадя.       Я жмурюсь и шумно выдыхаю, вспоминая, как рыдал у цветочного магазина, а, вернувшись к его квартире, не смог позвонить в блядскую дверь, чтобы сказать, что идиот.       — Плевать на тебя, значит. — Мама усмехается. Так снисходительно насмешливо. По одному этому звуку я понимаю, к чему всё идет: — А как ты тогда объясняешь его нынешний повышенный интерес к твоей персоне?       — Со мной кое-что случилось. Так получилось, что Чонгук стал свидетелем того, как мне причинили боль. С тех пор его поведение изменилось. — Я все еще жмурюсь, но опускаю голову и качаю ей со знакомым отчаянием. Логика Тэхёна известна мне наизусть, я мог бы синхронно произносить реплики вместе с ним: — Иными словами, я попал в беду, госпожа Чон, а ваш сын всегда был очень сердобольным.       — Вот как. — Мамин голос обманчиво спокойный. Подчеркнуто небрежный: — Считаешь, ему резко перестало быть на тебя плевать, потому что у тебя неприятности и он тебя пожалел?       — Практически.       — Ты поэтому не хочешь, чтобы он прочел твое письмо? Слишком много неуместной глубины для того, кто теперь может заботиться о тебе только из жалости?       — Именно так.       — И ты ему это говорил?       Тэхён еще не понимает.       Только искренне уточняет:       — Про что конкретно?       — Что думаешь, что он жалеет тебя.       — Да. Не один раз.       — И что он на это тебе сказал?       — Он… — на подбор деликатного слова уходит две секунды, — возражает.       — И ты не веришь его возражениям?       — Мне нельзя верить его возражениям.       — Неужели?       Мамина интонация меняется. Звенит и лягается, разрастаясь.       Собеседник, наверняка, улавливает, но стоит на своем:       — Чонгук говорит, что простил меня. Но мне кажется, что он многое изобретает, просто потому что ему так хочется.       Да ничего ж себе! Мелкий взбалмошный гаденыш, реш…       — То есть, он смог поверить в твои извинения, а ты в его возражения — нет? — Мама бьет наотмашь. — Считаешь, что лучше знаешь, что у него в голове?       — Нет, я… — Оборона крошится, Тэхён меняет тактику, обрастает твердостью: — Нет. Я не это хотел сказать.       — Ночь не вечна, Тэхён. Скажи как есть.       — Я понятия не имею, в курсе ли вы.       — В курсе чего?       — Того, что Чонгук…       Паршивец начинает резво, а потом стопорится, очевидно, опять не успев определиться со словом.       Но я-то уже знаю, к чему все шло, поэтому, когда мама с готовностью помогает:       — Прицепился к тебе клещом? Это ты никак не можешь мне сказать?       Я даже не удивляюсь.       Как реагирует внешне Тэхён, мне не видно, зато слышно по голосу, насколько растерян:       — Я не стал бы называть это так.       — А я бы стала.       — Нет. — Этот тон защищающий. Такой же, каким отражались сценарные удары бабушки. — Всё не так.       Мама продолжает наседать, с каждым вопросом взлетая голосом на ступень выше:       — А как?       — Он хочет двигаться дальше.       — И в чем проблема?       — В том, что он думает, что двигаться нам нужно вместе. И мне лучше считать, что он просто заблуждается.       — Потому что…?       — Потому что он не понимает, что я такое.       Их пикировка глохнет, оставаясь звенящим эхом у меня в ушах.       Я слышу, как чуть скрипит стул, словно кто-то из них меняет позу, а потом мама беззлобно цепляется дальше:       — А что ты такое, Тэхён?       — Не то, что он заслуживает. И вы это знаете. Я пришел не за тем, чтобы попросить развеять мои сомнения. Все совсем наоборот. Я хочу, чтобы вы поговорили с ним. Напомнили, что я сделал. Что я ненадежный. Что я трус. — Он стелет с такой самоотдачей! От возмущения у меня начинает щекотать в горле. — Я… знаю, что ему было тяжело. Я причинил много боли, но меня не было рядом, я не могу напоминать, не могу использовать эти знания, чтобы заставить его отказаться от своей… своей идеи. А вы можете.       — Тэхён.       Мама звучит снисходительно.       — Госпожа Чон. Дослушайте. Я…       — Нет, послушай-ка лучше ты. — Снова скрип кресла, невидимая тяжесть паузы. — Ты заблуждаешься, если думаешь, что я могу на него повлиять. Как и ты, он тоже повзрослел и оброс броней. — Мне кажется, я мог бы описать твердость маминого взгляда по тому, как назидательно звучит сейчас ее голос. — Твой отец запретил тебе уходить из семьи. Но где ты сейчас? На пороге моей. Я тоже говорила Чонгуку не связываться с тобой, и где он сейчас? Делит с тобой одну комнату. Как, по-твоему? Я преуспела?       — Вы не понимаете, де…       — Нет, это ты не понимаешь, Тэхён. — Тон взлетает значительно вверх. — Ты с самого начала сделал неправильные выводы. Как я понимаю, он хорошо для этого постарался и теперь очень об этом жалеет. С этим вы сами разберетесь, я тебя только хочу предупредить. — Ее голос нарастает претензией, испещряется смысловыми паузами. Я сглатываю, вслушиваясь. — Бесполезно пытаться на него повлиять. Он своевольный и упрямый. Особенно когда дело касается тебя. Все, что он говорит, он говорит, не потому что ему так кажется, а потому что он так чувствует. Я знаю его. Нравится мне это или нет, но он не отстанет. — Меня тянет кисло усмехнуться тому жирному подтексту обреченности, которым мама умудрилась окрасить последние слова. — Ты, может, еще не понял, но он дает тебе шанс. Ты не просил об этом, но он его дает. Ему не пережить твоего предательства второй раз, так что, давая тебе этот шанс, он рискует собой. Что бы ты там ни думал, из жалости такое не делают.       Когда она замолкает, я снова слышу минутную стрелку и булькающий хруст в перепонках.       Мне хватает концентрации задуматься о том, смог бы я высказаться про себя лаконичнее и уместнее?       Вероятно, нет.       Отрадно, когда тебя знают. Еще приятнее, когда внимательно слушают, даже если ты пьяный звонишь поплакаться и излить душу. И в особенности подкупающе, когда тебя при всем при этом еще и понимают настолько, чтобы так емко и точно объяснять твою суть другому.       — В конце концов, я тоже совершала по отношению к нему ошибки. — Звенит стекло. Потом глухой звук. Я понимаю, что мама отпила из стакана и поставила его на стол. — Сейчас я уже никогда не совершу прошлых ошибок вновь. Во всем остальном у меня нет никакой уверенности, но в этом — только в этом — я убеждена твердо. Так что у меня для тебя два контрольных вопроса. Тебе нужен этот шанс? И у тебя есть такая же убежденность? — В ее тоне нет ничего общего с теми вариациями, которыми она пользовалась за обедом, деловито разрезая рулет и отделяя крем от бисквита. Мама чертовски серьезна. — Подумай хорошо, прежде чем отвечать. Потому что он не игрушка. Слышишь меня? Не игрушка. — Голос озвончается. — Если из-за тебя он сломается, если ты убьешь его, предав, я стану твоим кошмаром. — По ощущениям кто-то щелкает по хрусталю, и это звон расходится кристаллическим эхом, искусственно увеличенный до громкости пожарной сигнализации. — Ты помучаешься, а потом отправишься следом за моим покойным мужем. Мне нужно, чтобы ты это понял. Очень хорошо понял, Тэхён.       Ультиматум звенит остаточным впечатлением.       Я делаю вдох, отсчитываю секунды, ожидаю ответа.       Его.       Он же почему-то такой откровенный. Должна быть причина. Должно быть и продолжение.       — Я это понимаю. — На выдохе у меня перехватывает дыхание. — Именно поэтому мой ответ нет. На оба вопроса.       А потом уже всё.       Сердце падает плашмя на чертов придверный ковер.       Я опускаю голову, гляжу под ноги, будто это не просто дрянная метафора. Будто колючий спазм, а после него тянущая пустота — это всего лишь фигура речи, придуманная для литературной красоты.       Не то чтобы мне удалось подслушать нечто для себя новое.       Дело совсем в другом.       Он никогда прежде не звучал так однозначно и бескомпромиссно.       Будто отстаивая принцип.       Отстаивая право на жизнь.       — Вот как.       Мамин голос полон неверия и как будто… растерянности.       Меня тянет кисло и безрадостно расхохотаться. Ты думала, сможешь его переговорить, мам? Сумеешь вывернуть разговор в пользу сына?       Ха.       Ха-ха.       Обхохочешься, блять.       — Мне жаль, что я позволил себе подойти так близко. Я не ожидал, что он может снова потянуться ко мне. Я думал, что это невозможно. — Вечный победитель продолжает свои увещевания. Свою блядскую экзекуцию. Нанизывает и нанизывает, не замолкая. — Вы не ошиблись: я небезопасен для него. Я ошибался, думая, что свободен и могу собой распоряжаться. Это не так. Я не могу. Поэтому я прошу вас напомнить ему, какая я дрянь. Чтобы, когда я уеду, он отстегнул меня уже навсегда, пото…       — Уедешь? — Голос мамы где-то там неприкрыто испуганный.       Кто-то невидимый жестко хватает меня за горло, сжимая до судорог.       — Да. Завтра ночью, когда он будет спать. Улечу в Пусан. Он не должен об этом знать.       Я ощущаю, как искажается моё лицо.       Будто блядское оборотное зелье кипит пузырями под кожей, делая из меня черт знает кого.       — Ты чертов эгоист… Ты подумал, что с ним будет?!       Мама кричит.       Я предположительно дохну.       — Я точно знаю, что с ним будет, если я останусь. Через несколько месяцев я женюсь и уеду в другую страну. Я вас больше не потревожу. Мне нужно, чтобы в…       Что он, блять, сделает через несколько месяцев?..       Еще раз… что?       Я не могу сглотнуть.       Судороги поднимаются к дрожащему подбородку, а потом все, что получается — это задыхаться. Нехватка воздуха сжимает горло тяжелой петлей, затягиваясь. Это так резко и неожиданно, что сбивает с толку, отвлекает, уводит, нападает страхом смерти, который никогда не был мне свойственен так ясно и жирно, поглощая пучиной инстинктов.       Даже не замечаю, как вскидываю руку, чтобы ухватиться за дверной выступ. Кажется, ударяюсь пальцами. Кажется, больно. Кажется, я все еще не могу сглотнуть. Мышцы горла сокращаются, выталкивая воздух мизерными порциями.       Что это, блять, такое?!       Какая к черту смерть! Это ебучая паника, и бояться тут стоит не скорой кончины, потому что именно сейчас, вопреки внутренним воплям самосохранения, я чхать на нее хотел!       Ручка двери ледяная.       Снаружи горят два светильника на стене.       Снаружи какие-то звуки?       Чхать.       Надо дышать, надо пытаться!       Мои брюки, моя толстовка, моя боль. Сидит почти на краю кресла, упирается локтями в колени, задрал голову, ловит мой взгляд, и мне кажется, я сейчас зарычу, завоплю и сдохну от асфиксии к чертовой матери.       О, да он ошарашен и сбит с толку! Не ожидал, не просчитал, не предсказал! Какая жалость!       — Мама. — Вдох. Выдох. Рвано и никчемно, но кое-как получается. Браво, Чонгук, давай еще, продолжай. — Оставь нас, пожалуйста.       Она с распущенными волосами. В вязанном кардигане. Рядом с ее креслом графин с водой и стакан. Лицо вымазано желтизной светильников.       Мама смотрит с жалостью и испугом.       — Нет. Нет. — Мудозвон встревает, мама переводит на него взгляд, а я нет — я смотрю только на ее посеревшее лицо. — Вы должны быть здесь. Вы должны знать.       Замолчи! Заткнись!       — Мама.       Она не смотрит на меня.       Она смотрит на него.       Пойманная на тупую наживку:       — Знать что?       — Я не хотел, чтобы так произошло. — Он не поворачивается к ней. Он пытается поймать мой взгляд. Его тон скулит и дребезжит у меня в ушах: — Я не хотел, чт…       — На ком ты женишься?       Сиплю и сжимаю кулаки.       — Это неважно. Мн…       Это для тебя, блять, не важно!       — На ком, сука?!       — Чонгук. — Это мама.       Я смотрю сквозь нее.       — Как ее зовут.       — Не имеет смысла, Чонгук, послуша…       Сука!       Я сейчас захлебнусь яростью! Меня, блять, сейчас вырвет!       — Почему ты не сказал раньше?       Тэхён вскакивает на ноги.       Мямлит.       Что-то вроде:       — Не плачь, прошу тебя… только не плачь…       Что не делать?!       Так в этом причина, почему так жжет глаза?       Я начинаю смеяться.       Слышен скрип, это мама. Уже на ногах. Решительный взгляд, сжатая челюсть:       — Тэхён, уйди. Оставь нас, ты видишь, ему…       Уйди — это плохое слово.       Очень, блять, хуевое.       У меня горит грудь. Горло, голова, затылок. Эта сволочь сдвинется с места только через мой труп.       — Не смей покидать дом. — Я вгрызаюсь в него глазами. Смаргиваю пелену. Рык идет прямо из хрустящей пустоты ребер. — Объясняй сейчас же.       Он растрепанный, нервный, вымазанный до волос виной.       Я на нее чхать хотел.       — Ты спрашивал, кто за всем стоит. Кто послал тех мужчин. Кто звонил мне тогда. — Частит, торопится, держит мой воспаленный взгляд. — Отец, Чонгук. Мой отец.       Где-то на глубине думаю, что я тупой идиот.       Вдох-выдох.       Все же можно было понять.       Догадаться.       Минхо.       Тэхён называл в том телефонном разговоре это имя. Я тогда подумал, много ли Минхо в стране? Больше, чем чертей в аду.       Оказалось, меньше.       Вдох-выдох.       Дышать.       Оказалось, в очередной раз, ад не где-нибудь, а под носом.       Оказалось, Ким Кенсу не мудак.       Ким Кенсу, получается, хуже тех уродов, которых я хотел застрелить. То есть, еще одна поганая зараза, из-за которой планету рвет и лихорадит, накладывая на нее паллиативный статус.       А я хуже, чем тупой идиот.       Но моя характеристика второстепенна.       Разочароваться в себе я еще успею.       Сейчас не моя очередь.       — Помнишь, меня не было две недели? Тогда я виделся с отцом. Он связался со мной спустя два года тишины, солгал, что это насчет Минхо, насел на уши, и я поверил, согласился съездить в Пусан. — Какая расторопная речь! Какая праведная исповедь! Мне почти весело. Нужно было расплакаться, чтобы этот кретин наконец начал так открыто со мной разговаривать? И это он мне как-то заявлял про то, что я зачесался, только после того, как увидел его боль? — Чонгук. — Видимо, он легко считывает воспаленную веселость с моего лица. Да ради, сука, Бога! — Пожалуйста, выслушай. — Какое блядское лицемерие. Да я слышу все эти «разъяснения», только потому что проснулся посреди ночи! Мне изначально никто не планировал ничего объяснять! — Леви Групп расширяется. Отец давно запустил этот процесс, и предполагалось, что на «укрепление связей» бросят моих с Минхо детей. Но я отстегнулся, я думал, что освободился. Поэтому и приехал, я хотел… — Он путается, перепрыгивает, выводит меня из себя! — Но он не успокоился, понимаешь? Когда я приехал, он сказал, чтобы я не заблуждался, думая, что могу спокойно исчезнуть и делать что хочу. Говорил, что я ему обязан за то, что он меня воспитал, спас от неприглядной судьбы, подарил мне такое роскошное детство и поднял на ноги. Что я это я только благодаря ему. В меня вложены ресурсы и деньги, и я должен вернуть этот долг. — В голове пляшут образы, весь я вибрирую в лихорадке, но все равно успеваю задуматься: что нахрен за чушь? В смысле воспитал и поставил на ноги? А это разве не обязанность всех родителей по умолчанию, а, Ким Кенсу, тупой ты мудак? — Он вызвал меня, чтобы поставить перед фактом. Рассказал, что заключил бизнес-сделку с токийским губернатором, и что я должен жениться на младшей дочери этого губернатора, потому что отец заручился, сделал это условие частью договоренности в качестве закрепления сотрудничества. — Тэхён смотрит на меня так, будто это все объясняет. Будто оправдывает всю его тактику. Будто я должен растечься лужей и закудахтать что-то вроде «теперь все понятно, я погорячился, помочь тебе собрать чемодан? Отвезти тебя в аэропорт, старый блядски жестокий друг?»! — Он уже все решил и даже назначил дату свадьбы. Я наотрез отказался. Мы ругались. Я кинул основной аргумент, напомнил ему, что гей, дал понять, что он ничего от меня не получит и может идти к черту. Я уехал из дома, вернулся на остров, я не думал, что… — Тэхён задирает руку и небрежно вплетает пальцы в волосы у лба, чтобы грубо зачесать назад, убирая пряди с глаз. Он нервничает. От его отточенной маски уравновешенности ни черта не осталось. — Дальше ты знаешь. Знаешь, на что он оказался способен для достижения своих желаний. — Он облизывает губы, кривит их, а после решительным пасом оборачивается к маме, замершей в боеготовности у стола: — Отец подослал людей, госпожа Чон. С конкретной задачей надавить самыми неприглядными способами. С его подачи эти люди причинили мне очень много боли, от которой я до сих пор не могу отойти. — Я сжимаю кулаки в незатухающей ярости. Для чего он говорит ей об этом? Хочет напугать, пробудить материнский инстинкт, склонить ее на свою сторону? Ну же?! Дай мне понять твою тактику! Дай откусить от нее крупный кусок, чтобы начало кровоточить! — Он жестокий и страшный человек. И он знает, почему я здесь, а не где-то еще. Он знает мое слабое место. Сегодня он напомнил мне об этом.       Тэхён лезет в карман моих брюк, вынимает свой смартфон, разблокировка проходит за секунду, озаряя его скачущие по дисплею зрачки. Палец прыгает, на секунды воцаряется тишина, мне за ней слышно, как грохочет мой пульс, мне за ней хочется взорваться и разлететься ошметками до востребования.       Тэхён, очевидно, находит то, что искал. Перехватывает смартфон и подает моей матери подсвеченным экраном вверх.       Я пыхчу.       Отслеживаю бег ее глаз, по направлению понимаю, что она вчитывается в текст.       А потом мне отвешивает злачную пощечину чувство дежавю.       Каменеющее лицо, потухшие тени вместо век, посеревшая вмиг аура.       Она перечитывает нечто больше одного раза, и мне видно, как сбивается ее дыхание.       Мне не любопытно. Меня просто бесит. Любая дополнительная тайна, в которую наверняка не стали бы посвящать недопса Чонгука, если бы не тревожность, заботливо вырвавшая его из сна прилепиться ухом к входной двери.       Шаги даются невесомо — я почти не чувствую ног.       Движение ватных костей и мышц.       Телефон из рук матери вырываю излишне грубо.       Мягкая желтизна ночного режима такая гостеприимная.       Из гостеприимного это всё.       «Передавай привет остаткам четы Чон. Миране — соболезнования с небольшим запозданием. Как хорошо, что ее сын рядом и всегда может оказать ей поддержку. Надеюсь, он не повторит судьбу своего отца и будет жить долго.»       Строки выше и ниже гласят, что сообщение получено вчера днем без трех минут четыре.       Отправитель значится иероглифами короткого Ким Кенсу. Никакого упоминания родства. Сплошное расщепление.       — Полагаю, его люди следят за мной. — Голос Тэхёна совсем рядом где-то над моей головой. Притихший, распятый. Не поднимая головы, перечитываю сообщение. Раз. Второй. Третий. — Вы сказали, что не простите мне, если с Чонгуком что-то случится. Я и сам себя не прощу. Поэтому так будет лучше.       «Лучше».       Пф.       Какая умора.       Смехотворного вообще дохуя.       Например, властолюбивый псих, который сначала послал людей насильственно трахнуть собственного сына, а, когда это показалось ему малой кровью, решил сместить прицел и прибегнуть к самой тривиальной и искрометно рабочей схеме — шантажировать чужой безопасностью.       Кислая усмешка рождается сама собой.       Чувствую, как мать с Тэхёном не сводят с меня глаз.       Я не буду объяснять им, отчего мне так истерически смешно. Но будь Ким Кенсу где-то рядом, ему бы я сказал очень многое. Например, «ну здравствуй, мразь». К примеру, «хоть бы ты сдох за то, что натворил». Допустим, «я сейчас в истерике, поэтому скажу честно: удивлен. Тем, что вы, оказывается, еще тот лох. Курс доллара, небось, назовете даже среди ночи спросонья, а собственный сын — для вас потемки, да? Долго же вам пришлось догонять, что собственные страдания в обмен на свободу он мог бы переносить хоть вечность, и нужно-то было просто приставить импровизированное дуло к моей башке и смотреть, как бравый воин складывает оружие».       Мама молчит.       Я сжимаю телефон в пальцах до скрипа.       Поднимая голову и взгляд, чувствую, как боль простреливает виски, лопаясь сосудами.       Я от нее только полоумно скалюсь:       — Ты вечная жертва, да, Ким Тэхён?       Это обидно?..       Это обидно.       Но я не в состоянии быть благородным.       Тэхён — обиженным.       Только мечется глазами по моим, терзается, извиняется молчаливым покаянием.       Горбится, сука. Переливается серебром и выделяется бельмом на фоне мира, отсвечивая белой тканью. Ха! Он весь — как поднятый белый флаг! Признание чужой победы. Чьей, интересно? Я чувствую себя проигравшим заочно все блядские игры в мире!       Я хочу быть злым. Я хочу быть сильным. Взбешенным. Раздраженным. Я хочу…       — Великодушный рыцарь пойдет под венец. Всем угодит. Всех сбережет.       Слова сплевываются тягучей слюной сразу после рвоты, остаются мерзким чувством внутри и снаружи.       На меня просто смотрят.       Я не в себе.       Мать наливает воды из графина.       Заслоняет вид на Тэхёна, протягивая стакан.       Я не беру.       Если коснусь, он лопнет.       — Знаешь, зачем мы изучали и распечатывали все те истории про скулшутинг, ма? Почему обводили имена погибших? Почему разными цветами? — Говорю с ней, но смотрю на него поверх ее плеча. В него. Через него. Над ним. Злость и боль когтями роют ямы в моей бренной скелетно-кожной массе, и меня из-за их варварств мутит и штормит. — Мы придумывали им судьбы. Воображали, кем бы они стали. Желтым мы обводили юристов. Красным — учителей. Зелеными были ученые. Знаешь, зачем мы это делали? Потому что нас бесило, что за этих детей всё решили. Нам хотелось, чтобы никто не был в праве думать, будто может распоряжаться чужими жизнями. В любом смысле. И вот посмотри на него, мам. — С губ сочится грязный сарказм. Они кривятся. От горечи. От омерзения. От его участи. От своей собственной. — Именно это он и делает. Просто позволяет своему папаше пустить ему пулю в лоб. Да, Тэхён? — Его взгляд обманчиво беззащитный. Моё презрение он глотает с тупой покорностью, обхватив себя руками за живот. — Или, может, ты что-то не договариваешь? А? Может, тебе понравилась твоя будущая невеста? Может, ты тут только строишь из себя жертву, тайно мечтая быстрее смотаться в свою Японию?!       Мой возглас закладывает уши. Тошнота накатывает с новой силой.       Щеки зудят и пылают.       Мама говорит что-то про успокоиться, сует мне ебучий стакан, почти тычет в губы.       — Что ты молчишь?! Расскажи же мне! Давай!       Он не рассказывает. Он молчит. Только мотает головой, может быть, в несогласии с собой, может быть, в отрицании меня.       Я чувствую себя таким, блять, преданным.       Я хочу закричать от бессилия.       Мне очень-очень… плохо.       Звон забивается в уши, а потом смывается. Хер с тем, как на меня смотрит мать. Хер с дерганностью мышц. Я швырнул поданный стакан об стену? О блять да! У меня мокрые пальцы? Кровь? Нет? Вода успела пролиться за края, пока я замахивался. Пусть мне подадут графин! Да, дайте мне побольше хрупких вещей! Дайте мне сомкнуть руки на его блядской шее, на которой сейчас так отчаянно скачет ебучий кадык!       Он смотрит на мои руки.       Что с ними? Ааа. А! Они трясутся. Да я весь на взводе! У меня звенит в голове!       По-моему, я сейчас грохнусь в обморок. Я вспотел везде. Сырость забирается под ткань, как будто я вышел из воды и встал на сквозняке собирать глазами пыль и песок.       Я хохочу.       Судя по взгляду мамы, мой гогот совсем-совсем не веселый.       Я слизываю что-то с губ. Это что-то соленое. Холодное и неприятное на вкус.       Тэхён — этот мерзкий ебучий мудак — смещает глаза к моим щекам и подбородку, потом обратно, и так ещё раз. Он такой растерянный, тупой и обескураженный. Я мог бы убить его голыми руками! Я мог бы лишить нас жизни одновременно! О, я мог бы! Как это будет грандиозно — сдохнуть в один охуенно подгаданный день!       Он вдруг оказывается совсем близко, тянется ко мне, мерцает глазами, приоткрывает губы, что-то говорит и тянет ко мне руку.       Успевает обжечь пальцами запястье на долю секунд.       От места прикосновения горячим тавро расходится магмой сучья боль.       Я отступаю спиной назад со всей скоростью порыва.       Что-то колючее врезается в ладонь.       Это я с силой шлепнул по его протянутой, чтобы не смел, блять, меня трогать!       Меня не должны касаться мерзкие тираны, только и знающие, как губить, изводить и лишать воли таких бесхребетных болванов вроде меня!       О да! Да! Я болван. Я идиот. Я такой наивный тупица, мне нет никаких оправданий! О чем я только думал, отдавая сердце такому жестокому ублюдку? О чем я только, сука, думал?!       Что он там мямлит?       Что пытается донести?       Он говорит: Так надо!       Надо! Пхахахах! Какой занятный анекдот! Будет что травить в ебаном аду!       — Что тут происходит?       Голос бабушки просачивается с порога.       Она в чем-то длинном. Наверное, в таком спят. Распущенные волосы, разбитый я.       Отворачиваюсь, пытаюсь дышать.       Чем больше пытаюсь, тем сильнее тошнота.       Она подкатывает колючим тяжелым комом испуга, происходя из груди.       Мне надо сесть. Мне надо уменьшить амплитуду.       Вслепую шагаю спиной назад, пока не натыкаюсь на крупную балку, держащую крышу веранды. Наверное. Что тут еще может быть таким твердым и угловатым?       Прикладываюсь неудачно затылком. От этого совсем-совсем дурно.       Опускаюсь на корточки, вжимаясь спиной черт знает во что. Упираюсь локтями в колени, вдавливаю кулаки ладоней в рот, жмурюсь, промаргиваюсь, шмыгаю носом.       Дышать так попроще.       Я дышу.       Из неоткуда появляется Флеминг, тычется мокрым носом мне в пальцы. Я не реагирую. Просто отрываю глаза и смотрю в одну точку пространства, пытаясь сосредоточится на обрушившихся реалиях.       Он собирается уехать с острова навсегда. Он женится. Он будет жить в тихом богатом несчастье вечным пленником психопатичного отца, вычеркнув меня из жизни без пометки «до востребования».       Да. Ясно, почему он не хотел, чтобы я все это знал. Улети он без прояснения ситуации, это выглядело бы как просто его решение, его желание, его равнодушие. Закончился интерес. Наскучило место. Утомил назойливый Чон Чонгук, думающий о нем двадцать четыре на семь, напросившийся даже в кровать под одно одеяло на двоих.       А теперь план подорвался.       Лажанулся, рассыпался, дал петуха.       Я узнал больше нужного. Мне стало известно, что дело не во мне. Точнее, во мне и поэтому такое дрянное. Парадокс почти веселит.       Тошнота чуть отступает.       Я стараюсь думать о блядских катастрофах. Бедствия, теракты, войны. Войны происходят прямо сейчас. Кто-то умирает. Вот в эту секунду. А я не могу сочувствовать. Никому, кроме себя. Потому что все, что мне удается разобрать в панике вибрирующих стрелок на панели показателей своей выходящей из строя башки, это понимание — если он уедет, я сдохну. Я вымру, как динозавр. Задохнусь. Я пойду плавать и не вынырну.       Я настолько патетичный и жалкий, что готов поддаться шекспировской чуши. Могу ощутить ее льющейся у меня в крови. Кипятящейся и пузырящейся. Я не могу без него жить. Я не могу его отпустить. Я не могу, не могу, не могу…       — На дне рождения Наны ты сказал мне, что никуда от меня не денешься. — У меня рваный хриплый голос. Я его совсем не узнаю. Флеминг топчется на месте, словно не узнает меня тоже. — А сегодня вознамерился тихонько смыться, сговорившись с моей мамой, зная, что она тебе в этом поможет. — Пытаюсь заставить губы улыбнуться. Не получается. — Это же какой надо быть сволочью. Каким блядским лицемером. — За кулаком слова мятые и никчемные. На пальцы стекает едкая соленая бестолочь. Приходится шмыгнуть носом, чтобы дышать. Звучит как всхлип. Всхлип и есть. — Я говорил тебе, что терпеть тебя не могу? — Найти его глаза несложно. Нужно лишь проморгаться и поднять свои. — Говорил, что ты самое худшее, что со мной случалось? Ты как чертов яд, Тэхён: отравляешь меня годами.       Мысли формируются в желчь, раздирая горло.       От стремления причинить боль больнее почему-то и мне.       Гадость в том, что источник стоит безоружный. Голые руки, голое сердце. Не противится, не обижается, не реагирует протестом даже языком тела. Всё принимает. Меня тошнит от его гребаного покаяния. Я в гробу видал этот обеспокоенный распятый вид, с которым он продолжает стоять там же, где я от него шарахнулся. Они все стоят, онемев перед моей истерикой. Я и сам в полном шоке, так что переживут. Особенно этот. С болезненными глазами, бестолково переливающимися от переполненных чувств.       Я должен пережить тоже:       — Если у тебя еще осталась хоть капля совести. Если ты не окончательный мерзавец, ты никуда не уедешь. — Как у мамы, у меня не выходит. Выходит хуже, но честнее. Ультиматум формируется в костях и заменяет позвоночник. — Мы придумаем, что делать с твоим отцом. Если надо, запремся в комнате на всю жизнь и будем сидеть там как в бункере, пока не задушим друг друга. Мне абсолютно плевать. — Я слишком грубо тру костяшками щеку, пытаясь избавиться от зуда. — Но, если ты уедешь. — Продолжить получается не сразу. Это всего лишь блядское слово, но мне хочется драться с ним на смерть. До самой последней капли крови, которую я выхаркаю под конец. — Если я проснусь, а тебя не будет на этом потухшем вулкане, я никогда тебя за это не прощу. — Мне кажется, мой голос горит и испускает шипы. — Я не смогу тебя ненавидеть, но положу жизнь на то, чтобы научиться тебя презирать.       Флеминг ложится на живот и укладывает голову на вытянутые лапы, скуля.       Мне очень хочется тоже.       Я отвожу взгляд почти сразу, отказываясь смотреть, как Тэхён выглядит или реагирует.       Я весь потный, злой и все равно напуганный.       Пугает, что он ничего не говорит.       Пугает то, что он может сказать.       Пугает тишина. Пугают звуки. Тревожность превышает все видимые отметки, стуча молотками в виски и по затылку.       Похожим образом я чувствовал себя много лет назад. И тоже из-за него. Иронично? Нихуя.       Никто ничего не говорит. Оно и незачем. Оно и правильно.       Когда поднимаюсь на ноги, меня ведет. Давление скачет бешеной белкой по вертикали, вызывая желание застонать и свернуться калачиком.       Флеминг подскакивает следом.       Я избегаю чужих глаз.       Сбегаю от одних конкретных.       Мне нужно побыть одному. Мне нужно подумать. Мне нужно подышать.       Прохладный воздух улицы лижет вспотевшую кожу, расползаясь колючими мурашками под одеждой. Домашние тапочки шаркают, норовя слететь и потеряться на тропинке к теплицам дяди Суна, делая из меня посредственную версию еще одной блядской Золушки.       Звуки ночи глохнут, когда позади хлопает дверь дока, заменяясь привычным гулом ламп подсветки. Я не включаю основной свет, плетусь через пространство, не улавливаю ни одного чертового аромата из-за заложенного носа. Опираясь ладонями о стол, чувствую частички земли, вспоминаю всю наивность, с которой я отстаивал свои виды и планы на будущее с козлом, который уже знал, что съебется под покровом ночи через день или два, оставив меня давиться неосуществимыми грезами.       Я мотаю головой, омерзительно горько усмехаясь. Стираю жижу с щек дерганым движением плеча.       Ладно.       Ладно.       Пострадать еще успею.       Вдох-выдох, выпрямиться.       На глаза попадается карточка с именем. Эустомы подрастут, я посажу их в гостевом доме и что? Буду смотреть и любоваться, успокоенный мыслью о том, что мне никто и ничто не угрожает, я в безопасности, дышу полной грудью и радую всех гештальт-терапевтов осознанным выбором в пользу спокойной жизни без постоянного источника нервотрепки и каруселей, пока поганец, которого я люблю, делает что?       Делит постель с нелюбимым человеком и пляшет изломанными ногами под дудку ебнутого на всю голову тирана?       Какая мелодраматичная арка этого затянувшегося сериала. В лучших традициях жанра. Потом там полагается встретиться через много-много лет, пересечься взглядами в толпе, или может даже где-нибудь в какой-нибудь толчее мне выпадет почувствовать, как кто-то маленький и мягкий врезается в мою ногу, опустить голову, увидеть, что это маленькая девочка лет шести, взять ее за ручку и помочь найти родителей, чтобы через пару минут обнаружить, что я знаю ее отца, знаю лучше многих, и мы, конечно, поприветствуем друг друга, возможно, перекинемся парой фраз, а потом попрощаемся, и я, очевидно, не покажу, что задыхаюсь, и естественно не скажу, что все еще держу целый ворох цветов, посаженных в его честь, и не стираю футболку, в которой он в последний раз спал в моей кровати.       А потом сериал должен закончиться. Вот прям на этой сцене. Потому что так обычно и случается в жизни. Просто точка без запятой и всё. Просто остаточная боль, с которой встречают старость, никогда не забывая ни имени, ни голоса той самой несбыточной мечты.       Я такой сценарий ебал в рот.       Я буду кусаться и рычать. Я должен хотя бы отбить у обидчиков своё, а уже потом решать с ним, насколько он прав или не прав со своими теневыми махинациями, которые сидят у меня в печенках.       Есть приоритеты.       Есть Тэхён.       Да.       Он дал понять, что не хочет уезжать сам. Что его заставляют, что дело не в скуке или потере интереса, не в том, что я совсем точно нахрен ему не нужен, а значит, мне надо остыть. Мне надо подумать. Я, блять, не отдам его в руки женщины, которая не знает, что, когда он сидит свободно, то поджимает ступню левой ноги к внутреннему бедру правой.       Я, сука, не отпущу его к ногам бессердечного ублюдка, отравляющего нам жизнь с раннего детства.       Они все должны пойти нахуй.       Особенно ублюдок, который заставил сына пережить ужас боли, насилия и унижения.       Заставил моего человека пережить всё это и жить теперь с этим страхом в глазах, который он всячески пытается спрятать, когда выходит из дома или резко просыпается среди ночи.       А какие складные угрозы это чмо пишет? Ну загляденье. Заставить бы его сожрать собственный же телефон, и чтобы зубы хрустели в процессе, крошась и кровоточа деснами.       Ладно.       Ладно.       Надо подумать.       А что Минхо?       Этот козел участвует или просто молча отсиживается в сторонке, не препятствуя методам папаши?       Если я и могу попробовать поговорить, то только с ним. Посмотреть в глаза, на что-нибудь надавить.       Ха!       Как это наивно.       Я не в кино. У меня ничего нет, кроме ярости и пистолета от Милки.       Я начинаю ходить из угла в угол, задевая плечом особо длинные листья папоротников.       Стрелять нельзя.       Да и кто мне позволит подойти к сильным мира сего, предварительно не обыскав. А я все еще не один из персонажей Ли Бёнхона, чтобы уметь грохать цели бумажными журавликами.       Да и чего я добьюсь?       Я серьезно задумываюсь о том, чтобы кого-то убить? Вот так вот стратегически заранее?       Дожили.       Это всё ебучая низкосортная дорама, в которую превратилась моя жизнь уже сравнительно давно.       Так.       Мне надо принять меры, остудить пыл.       Бочка смотрит почти сочувствующе. Снимаю крышку, черпаю ледяную воду ладонями, плещу в лицо, шипя сквозь стиснутые зубы от ощущений.       Вытираюсь подолом футболки.       Вот так получше.       Немного начинает познабливать.       Как удачно тут остались ветровки.       Застегиваю под самое горло, намечая последовательность действий, на данном этапе не предполагающих никаких убийств.       Мама будет недовольна.       Бабушка тоже.       Тэхёну не понравится однозначно.       Дядя Сун потом скажет, что считал, что я умнее.       Я не умнее, я отчаяннее.       Надо для начала просто найти, с чем прийти.       Для этого нужно найти коробки со старыми папиными бумагами. Они в сарае под грудой пыли и прочей ерунды.       Свет в доме горит на первом этаже со стороны кухни.       Флеминг увязывается следом, пока иду по сырой прохладе к сараю. Там, оказывается, перегорела единственная лампочка, я выругиваюсь вслух и возвращаюсь в док дяди Суна за фонарем, потому что подниматься в комнату за телефоном для меня сейчас смерти подобно.       Фонарь нахожу на положенном месте на полках у фито-модуля. Тащусь обратно. Флеминг семенит следом верным оруженосцем.       В сарае я провожу не меньше получаса, переворачивая все коробки и что-то где-то разбивая в процессе. Роняю фонарь дважды, покрываюсь пылью и вылезаю в ночь озлобленный на весь мир с двумя коробами оставшихся от отца вещей. Пока тащу два яруса обратно до дока, глотаю затхлость и сырость с размякших со временем коробок и прикрикиваю на Флема, когда он начинает путаться под ногами.       Следующие часы мы проводим в доке: я — перебирая коробки, пес — дремля у мешка с грунтом.       Устав стоять у стола, переношу коробки к нему поближе, чтобы греться о теплый пушистый бок, опираясь о стену и перебирая стопки бумажек и ежедневников, которые мы собрали из отцовского кабинета перед отъездом, когда стало ясно, что он не вернется домой.       Перед тем, как покончить с собой, он оставил нам с мамой предсмертные записки.       В моей не было извинений.       Ничего сентиментального или напутствующего.       Только то, что он, вероятно, счел достаточным снисхождением для своего непутевого сына. «Умный от мудрого отличается тем, что первый учится на своих ошибках, а второй — на чужих. Будь мудрее меня. Или хотя бы постарайся.»       Этим хотя бы все было сказано.       На меня не возлагали надежд.       В этом была отличительная черта моего отца. Даже на пороге своего полного краха он умудрялся указывать на чужие недостатки, поддевая нравоучительными ремарками.       Я не был на него в обиде.       Мы никогда не были близки.       Всё, что у меня от него осталось, это гены, старый пейджер и вот эти две коробки.       Я и без них знал, что Леви Групп — сборная солянка сочетаемо не сочетаемых отраслей.       Торгово-выставочные и деловые центры с офисами, концертными залами и шикарными океанариумами — это только обертка, основной акцент и претензия.       Сам консалтинг тянется ветками в разные стороны и с равной амбициозностью. Банковские услуги, услуги страхования, розничная торговля, сдача многоквартирных домов в аренду, управление ресторанами, фитнес-центрами, гольф-клубами. Помимо прочего, Леви Групп выступало и продолжает выступать генеральным подрядчиком крупных государственных инфраструктурных проектов. От строительства футбольных стадионов и кампусов университетов до инвестирования основного капитала в госпитали, фонды и хосписы.       У меня всего две коробки с грудой мало связанных друг с другом бумажек, и я копаюсь в них до рези в глазах.       Прошерстив старую отчетность по производимым работам в нескольких зданиях, нахожу нарушения мер безопасности, которые, судя по документам, не подвергались исправлениям в виду необходимости закрывать помещения от посещений, что само собой означает убытки, которые так не любят капиталисты.       Натыкаюсь на фонд, который прекратил свою деятельность из-за разногласий между учредителями, среди которых значился и Леви Групп, нахожу упоминание каких-то журналистов, каких-то адвокатов, какого-то, сука, казино и клуба джентельменов, вместо имен у которых обозначения цветов, пересматриваю найденные копии поданных, а после отозванных исков от участников международного конкурса вокалистов, который транслировали по телевизору несколько лет назад и спонсором которого выступала Леви Групп.       Погребаюсь под множеством мелких деталей, не дающих мне ровным счетом ничего.       Это серьезная корпорация с отточенной системой и механикой. Мой отец был правой рукой президента компании, но все, что я нахожу в оставшихся после него документах и пометках ежедневника, по итогу снабжает меня только бессмысленными зацепками, которые выглядят как потерянные пазлы от разных наборов, со временем оказавшиеся в одной коробке рандомного сарая южнокорейского острова Чеджу.       Любимый фильм моей мамы — «Опасная игра Слоун». Она верит в то, что у каждого можно найти его личную ахиллесову пяту.       Я согласен с ней лишь наполовину. Слабые места есть у всех, но найти их — это совсем другая история. В конце концов, сильные мира сего зовутся так не для красного словца.       Тем не менее, мне нужно хотя бы создать видимость какого-то знания. Ради того, чтобы разговор длился больше минуты, которой Минхо хватит, чтобы понять, что перед ним всего лишь разозленная собака, а не хладнокровная акула, специализирующаяся на тактике и манипуляциях.       Да.       Всего-то надо…       Всего-то.       Важно самоощущение.       Где его взять?       И номер телефона. И что-то еще…       Силы. Да.       И Глицин. Надо поговорить с Глицином. И принять его тоже не помешало бы.       Что?       Какие, к черту…       Время идет.       Спать нельзя.       Если засну, меня задушат папоротники.