Титановый нимб

      В славянской мифологии папоротник наделяли магическими свойствами. По одной из легенд человек, сорвавший цветок этого растения, становится всесильным.       В этом кроется особая ирония, если знать, что на самом деле папоротники не цветут, а размножаются спорами.       Всесилие — миф.       Чувство контроля — обман.       Сначала оно кажется реальным, а потом ты оглядываешься и понимаешь, что ни черта подобного.       Стабильность очень похожа на сон. Когда она заканчивается, тоже потом удивляешься, как до этого у тебя получалось принимать всё как должное.       Изменения тоже обманчивы и переоценены.       Вот была ночь, потом начало́ светать, и все эти этапы я провел за изучением содержимого коробок.       Это реальность.       Согласно моему о ней представлению, я все еще занят делом.       Тем не менее, когда моргаю в следующий раз, мир уже перевернутый и ненадежный.       На мне плед, под головой — вибрирующее туловище Флеминга, а напротив, припав к столу поясницей, возвышается мама с дымящейся кружкой в руках. Мой нос уже дышит — я улавливаю насыщенный запах кофе, сырости, земли и пеларгонии.       Соображать получается с натяжкой. Пытаясь не провалиться обратно, часто моргаю, снова и снова, глаза болят, если даже самую малость зажмуриться. Силуэт матери размазывается дождевыми каплями по акварели. Вязкость заспанности тянет обратно в миф и обманчивость. Как попавший на кожу клей, делающий пальцы слипающимися.       А потом все восстанавливается, загораясь действительностью.       Я подскакиваю, резко садясь:       — Тэхён.       Это вопрос. Это требование. Это мольба.       Мама все видит. Ее взгляд сверху вниз полон обреченности и снисхождения. Так смотрят на пропащих детей через стекло камеры посещений, прижимая к уху трубку для связи.       Она чего-то ждет, а я пытаюсь понять, который час, который миг и сколько у меня того и другого в запасе, если я немыслимо проебался, и, пока спал, мученник уехал в гостевой дом или и того дальше, и мне его уже не достать, не дернуть за руку, не…       Блять.       Сука!       Что я наговорил ему вчера?..       Воспоминания — дробильная очередь по расставленным мишенями бутылкам.       — Спит в твоей комнате.       От облегчения выдыхаю, от отложенного состояния — на миг чуть не задыхаюсь.       Всё, отброшенное на задний план, сливается на меня ведром ледяной воды.       Если в моих висках тюльпаны боли, то сейчас они раскрылись гранатами, влетев мне в затылок сюрикэнами осколков.       Жмурюсь и надавливаю внутренней стороной ладони на лоб, словно это может хоть как-то распределить болевой синдром на равные части тела.       Кое-как подтягиваю ноги, сгибая в коленях, стараюсь не делать слишком много резких движений.       Слышу, как позади меня вскакивает на когтистые лапы Флеминг. Потом еще шаги. Это мама. Меня обдает цветочностью парфюма. Ее теплая рука ложится мне на макушку, медленно стекая к виску.       — Выпей.       Когда открываю глаза, перед моим лицом две протянутые ладони. На неровной глади одной — таблетка, во второй — стакан воды, от одного вида на который моё пересохшее горло каким-то образом пересыхает еще сильнее.       Я ни с чем не спорю. Заглатываю пилюлю и осушаю стакан начисто. Откашливаюсь, втираю запястьем стекшие на подбородок капли. Пытаюсь прочистить глаза костяшками пальцев. От них пахнет пылью и сыростью древесины.       Мой бесполезный план вернулся вместе с болью и сухостью во рту.       Хуже него эмоции.       И то, каким жестоким и хлестким они сделали вчера мой рот.       — Ты говорила с ним?       Мама отходит обратно к столу, беря свою кружку обеими ладонями, словно пытаясь согреться. На ней красный свитер и домашние брюки. Сам я босой. И все еще сидящий на чертовом полу возле мешков с грунтом. Поясница ноет, в голове — раздрай, и очень хочется верить, что я ничего не застудил, потому что мне нужно действовать, а не отлеживаться из-за своей очередной тупости.       — Да.       — Он…       Я начинаю почти резво. А потом глохну. Что тут спрашивать? «Как он?» Ясно, что отвратительно. «Сильно ли впитал все, что я ему наговорил?» Конечно, блять, да! Перед мамой, небось, еще и сделал вид, что все вообще по плану и моя реакция — комариный укус, и ему несложно подождать, когда я достаточно напьюсь.       — Лег пару часов назад. — Она смотрит на меня поверх кружки, пока делает бесшумный глоток. — Мы долго разговаривали. Ему всё казалось, что он должен доказать мне, что не поступил бы так с моим сыном, если бы у него были другие варианты. Перечислял мне эти варианты. Рассказывал, почему отмел их. — Я жадно впитываю, сглатывая и опасаясь жесткого итога. — Мама тоже с нами сидела. Трижды делала ему свой манговый чай.       Я киваю.       Раз. Второй. Третий. Как болванчик.       Жесткого итога не было.       Помог ли ему чай?       Да ни черта.       Ему мог бы помочь только цветок папоротника.       Но располагает он лишь мной, пусть Тэхён этого еще не понял.       — Что ты хотел найти?       Мама опускает глаза на окружающие меня стопки документов, две пустые коробки и несколько папиных ежедневников, которые я оставил будто незаконченные книги без закладки — кожаными обложками вверх.       Я оглядываю это все зудящими глазами.       Если коротко, то:       — Акулью маску.       — Мм. — Мама красноречиво мычит, поджимая губы и приподнимая брови. — Пафос и отчаянные метафоры. Они означают, что ты собрался делать что-то, что мне не понравится.       Поднимаясь на ноги, морщусь от боли. Где она во мне и где ее только нет, сказать невозможно.       — Я собираюсь кое-куда съездить. Сегодня. — Да вот прям сейчас. — Только схожу за телефоном и ключами.       — Чонгук.       Она опускает кружку на уровень живота. В контролируемом акте бессилия.       Я его понимаю, но мне сейчас не до него:       — У меня к тебе просьба.       — Я против. Что бы ты ни задумал, я прот…       — Мам. — Отрываюсь от складывания пледа, поднимая глаза. От резкого движения давление в них лопается болевыми пузырями. — Уймись. Я просто поговорить. Понять. Все будет нормально.       Мамино лицо ожесточается.       — «Просто поговорить?» Просто? — Ее голос вибрирует. — В мире Кенсу нет такого понятия, как простой разговор! И во…       Кенсу!       От такого предположения несдержанно фыркаю, стекая в пропитанный горечью смешок. Чувство бесполезности откликается во мне подташниванием.       — У меня нет цветка папоротника, чтобы разговаривать с Кенсу.       — Нет… чего?       Мама отвлекается на растерянность лишь немного.       Я цыкаю, чувствуя себя отвратительно:       — Забей. — Опускаю плед на стол, вдыхая запах кофе, и возвращаюсь к бумажным пентаграммам. — Я этого ублюдка могу только застрелить, но это проблематично и тебе не нужен еще один зэк в домовой книге.       Мамина рука заметно дергается, сотрясая кружку.       Глаза очень последовательно наполняются подступающим ужасом. Сразу за пунктуальной обескураженностью.       Я мысленно влепляю себе пощечину за необдуманность слов:       — Успокойся, я не всерьез.       Она продолжает смотреть пронзительно и настороженно, зрачки мечутся по периметру моих, будто так меня можно увидеть насквозь.       — Мам. Ну хватит. Я не собираюсь видеться с Кенсу. — Втолковываю даже самому себе. Мириться с этим получается через раз. — Даже если бы это было возможно. Он мне не по зубам.       Как бы меня это ни бесило.       Как бы ни сводило скулы.       Как бы, блять, меня от этого ни тошнило.       — А кто по?       Мама сверлит меня взглядом.       — Никто. — Я почти огрызаюсь. Потому что это правда. Что я, блять, вообще могу?       Зуд паники лижет живот мерзким ледяным языком.       — Куда ты тогда собрался?       — К Минхо.       Сажусь на корточки собирать все ежедневники в стопку.       — Старшему сыну Кенсу? Зачем?       — Поговорить.       Наверное.       Если честно, понятия не имею.       Но маме не стоит об этом знать.       — О чем? — Она там сбоку звенит и извергает напряжение отскакивать от стенок мне в уши. — В этом нет никакого смысла.       — Может быть. Но мне это нужно.       — Нужно что?       — Посмотреть ему в глаза.       — Если бы Минхо был на стороне брата, уже давно постарался бы что-нибудь для него сделать. Но он не сделал. — Она нагнетает, вдалбливает, читает гребаную лекцию: — Что ты хочешь увидеть в таких глазах?       — Что-нибудь живое.       Голова скулит, от этой малой агонии даже выступает испарина.       — Чонгук. Я понимаю твои чувства, но, пожалуйста, не руби с плеча. — Ежедневник раз, ежедневник два, ежедневник три… — Ты не думаешь о себе. Не думаешь о нас с бабушкой. Подумай хотя бы о Тэхёне. Он оставил всю свою борьбу, чтобы тебя защитить. — Брови лезут на лоб в самой честной реакции. — Неважно, нужна тебе его жертва или нет, но он все равно ее принесет, а своими действиями ты можешь только сделать ее бессмысленной. Это ты понимаешь?       Четвертый ежедневник как будто еще хранит тепло флеминговой шерсти.       — «Чтобы тебя защитить». — Снова кисло усмехаюсь. Это надо же: — Кто бы мог подумать. Мне надо было оставить вас двоих на ночь, чтобы вы успели спеться? — Я встаю на ноги, прижимая стопку кожаных блокнотов к скулящей ткани ветровки. Ловлю взыскательный мамин взгляд. — Когда будет та часть, где ты говоришь о том, что мне не стоило быть с ним таким по-скотски грубым?       — Я не собиралась. — Она вздергивает подбородок. — Мне все видно по тебе и так. То, что ты жалеешь о том, что наговорил, написано у тебя на лице, но если тебе нужен мой комментарий, тогда пожалуйста. — Она немного медлит, удерживает мой взгляд. — Я испугалась. — Сила эмоций отражается в невидимом многоточии. За ним неприукрашенный текст, который даже не нужно озвучивать. Я понимаю и так. — Вчера ты был…       Она ищет слова в словаре очередной паузы. Может быть, находит, скорее всего, отвергает найденное.       Свой голос кажется мне чужим:       — … был похож на себя в тот день, когда вернулся из школы и пробил кулаком стену в душевой.       — Да. — Мама соглашается одними губами.       Эта хладнокровная краткость больно бьет под дых.       — Извини меня.       — Не нужно извиняться. Я понимаю. — Дым над черным кофе совсем исчез. — Понимаю, каким потрясением для тебя было то, что ты вчера услышал. Просто я в очередной раз подумала о том, как это страшно. То, что он может с тобой сделать. Уже второй раз за несколько лет. Мне тогда… — Она перехватывает кружку, на несколько секунд ныряет в нее глазами, прячась за прядями напавших на скулы волос. Вздыхает. Встречает мой взгляд бескомпромиссностью своего: — Тогда мне пришло в голову, что это хорошо, что он навсегда исчезнет из твоей жизни. Подумалось, что так ты будешь целее. Прости за откровенность. Говорю, как есть.       «Как есть».       А как, блять, есть?       Усмехаюсь, сглатывая горечь.       Отворачиваюсь к бесполезным папоротникам, впиваясь пальцами в ребристую кожу ежедневников.       В них ничего важного.       Как и в словах.       Права ли мама?       Возможно. Я был бы целее, но вряд ли целостнее. Просто еще один человек, знающий несчастье в лицо. Какая на самом деле разница, что верно, а что нет, если все правила в мире веками куют из галлия, а выпускают в мир, указывая в составе вольфрам?       — Знаешь, он все такой же. — Мамин голос внезапно мягкий. Слишком безобидный. — Королевских кровей даже жестами. Пытается выглядеть сильным, и силы в нем действительно предостаточно. Гордости, впрочем, тоже. Но не когда дело касается тебя. — Я поворачиваюсь, предчувствуя опасный поворот. Мамин взгляд ласковый, но не сулит никакой доброты. Это особое выражение, которое, возможно, не сможет перенести на бумагу даже такой хороший художник, как Юнги. — Ты можешь обвинить его в чем угодно. Обозвать самыми ужасными словами и вывалить на него отвратительные вещи, а он ничего не скажет тебе в ответ. Не просто промолчит, но еще и со всем молча согласится, уверенный, что заслужил. — Мама опускает взгляд в кружку. Отбивает глухой ритм по керамической стенке. Возвращается ко мне мягкой плетью личных выводов: — Тебе под силу сломать его. Очень легко и очень быстро. Кенсу может тебе в этом позавидовать. Иронично, да?       Первое, что я думаю, очень просто: Кенсу может пойти нахуй.       Второе получается вслух сквозь напряженную пульсацию в челюсти:       — Нет. Не иронично.       — Не надо щетиниться. — В ответ на меня смотрят снисходительно, отпивая остывшую жижу. — Просто подмечаю и делаю выводы. То, что ты мог бы, не значит, что ты станешь.       — Я не стану.       — Боже, Чонгук. — Она скорее сглатывает отпитый кофе. — Конечно, нет.       — И я знаю, что переборщил вчера.       — Само собой знаешь.       — Я извинюсь.       — Не сомневаюсь.       — И полечу к Минхо.       Она звучно набирает воздух в легкие.       Отставляет кружку на стол.       Оправляет рукава красного свитера.       Готовится:       — Чонгук, я правда всё понимаю, но и….       — Уверена?       Она скрещивает руки на груди:       — Если ты хочешь поговорить с Минхо, позвони ему. Зачем лететь?       — Есть вещи, которые нужно обсуждать с глазу на глаз, а не по телефону. — Я перешагиваю коробки и бумаги. Не сдерживаю нарастающее раздражение: — Как ты это видишь? Типа, «алло, Минхо, не занят? Класс. Как насчет того, чтобы вы с папашей вспомнили, что такое совесть, отъебались от Тэхёна нахер и не трогали его больше никогда до конца ваших никчемных жизней? Алло, Минхо? Ты пропадаешь, ты меня услышал?»       К концу я почти плююсь, распаляясь. Сдерживать рвущуюся панику сложнее с каждым вдохом в этой гребаной долбежке по вискам.       — Это то, что ты собираешься сказать ему при встрече?       Мама не поддается. Стоит и смотрит чертовым символом напористой уравновешенности.       — Я буду помягче, даю слово. — Зубоскалю и раскалываюсь. Баррикада за баррикадой. — Обещаю даже вспомнить детство.       — Ты хочешь выместить на ком-то злость. А дальше? И последствия, Чонгук? О последствиях ты подум…?       — Он будет там. В другой стране с женщиной, которую даже не знает. Пожизненно на цепи психопата. — Я чувствую, как у меня дергается верхняя губа. Боль от висков отдает повсюду, ломая по пути всё до хруста. — А я здесь — среди мандаринов и цветов в попытке сублимировать агонию и тоску. Вот о каких последствиях тебе на самом деле стоит беспокоиться, мам, потому что я ни черта не потяну.       Она изучает моё лицо. Мою злость. Моё отчаяние. От прямого взгляда хочется отвернуться, но я только сжимаю губы.       Мама зеркально — тоже:       — Я просто не хочу, чтобы у тебя снова случился нервный срыв, когда ты вернешься от Минхо с осознанием, что разговор с ним ничего тебе не дал.       — Может быть, я понимаю, что он ничего мне не даст! Знаю, что это бессмысленно! — Мой крик дерет хрипотой горло. Я пытался как мог. Правда. Но слабость паскудно неизлечима. — Понимаю! Но я не могу сесть и пить чай. Не могу ничего не делать, мам! Разговор с Минхо — единственная задача, которую смог подкинуть мне мозг. — Я зло тычу пальцами в висок, царапая кожу, вибрирую, накаляюсь, извергая слюну и хрипы. — Потому что он чувствует, что, если я ничего не сделаю, то свихнусь к чертовой матери! Дай мне пойти на поводу у своей воспаленной башки, дай мне сделать хоть какой-то шаг. Не говори мне, что я ничего не могу. Если я допущу эту мысль, я сойду с ума от отчаяния, я серьезно, мам, не надо, слышишь? Пока я верю, что у меня есть план, все по-прежнему плохо, но хотя бы не ужасно!       С криками уходят силы. Пальцы, удерживающие ежедневники, скользят от пота. Я сглатываю, облизывая пересохшие губы.       Отступаю назад спиной к двери.       В конце концов, что я такое?       Просто еще один вечный ребенок, не знающий, как делать всё правильно. Особенно, когда враг в сто раз сильнее.       Мамины глаза грустные-грустные. Словно она оплакивает меня заочно. Словно я уже вернулся ни с чем, потерял то, что имел, и всё, что мне осталось — это запах на подушке, флешка с плейлистом и письмо, запертое в бардачке.       Я собираюсь уходить. Бежать. От чужих прогнозов и своих предчувствий. Действие — лучший оппонент мысли.       Мама обхватывает себя за локти:       — Поешь хотя бы перед дорогой.       Я думаю, что посвящен мужчине, но, черт возьми, женщины, которых вручила мне судьба, без сомнений стоят всех комет и созвездий.       — Я не могу. — Надеюсь, извинения застилают мои воспаленные глаза. — Извини, ладно? Я буду на связи. Скоро вернусь. Когда Тэхён уедет отсюда, дай мне знать. Дома за ним присмотрит Юнги. Если он позвонит тебе, это значит, Тэхён собрал вещи и собирается в аэропорт. Я скину тебе его телефон, моя просьба: пожалуйста, отговори. Попроси его меня дождаться. Любыми методами. Я могу на тебя рассчитывать?       Мама мечется глазами в пространстве моих. Это длится так долго, что я начинаю слышать гудение ламп и лай Флеминга где-то снаружи.       — Можешь.       Наверное, таким тоном сопровождали последние слова женщины, которых сжигали на костре за то, что другим было выгодно.       Отчаяние, разочарование, страх.       Очень похоже на жизнь Тэхёна.       Немного на мое мироощущение в последние несколько часов.       Я говорю «спасибо» и выпадаю на воздух. Прохлада мягкая, чертовы тапки мстительно ненадежны. Флеминг сидит на веранде, уложив голову бабушке на колено. Перед ней на столике расклад таро, на ней самой, естественно, шаль, очки-полумесяцы и всезнающая мудрость поколений в виде невидимого плаща.       — Видок у тебя болезненный.       Она глядит чуть искоса, монотонно поглаживая макушку балдеющего пса.       — И тебе доброе утро. — Я выгребаю ежедневники на свободное кресло, намереваясь забрать их на выходе.       — Доброта ранних подъемов переоценена, если ты не знал. — Бабуля мельком осматривает груду блокнотов, снова поднимая на меня взгляд поверх очков. — Я сделала расклад. Карты рекомендуют сохранять спокойствие.       Выдыхаю головную боль, вдыхаю запах бабушкиных духов:       — Что-то еще?       — На него не действует манговый чай. Это нонсенс. — В ответ просто мычу, растирая висок большим пальцем. — Очень красивый молодой человек. Но давно потухший. Прям как этот вулкан. И, между прочим, тоже задерживает дыхание. Но ты тугодум, тебе не донесешь, так что из фундаментального: твой мальчик травмированный. Ему надо к Чжихону. Желательно два раза в неделю.       — Тоже карты сказали?       — Это я тебе говорю. С Чжихоном договорюсь.       Хвост Флема грохочет прыгающим кнутом по напольному покрытию веранды.       — Договорись.       Она кивает, я тоже.       С бабушкой всегда проще.       Бабушка отворачивается к картам, я — к входной двери.       В доме пахнет фруктами и мылом с имбирем. На второй этаж поднимаюсь тихо и осторожно, на ходу снимая ветровку. Вешаю на поручни на вершине лестницы, захожу в свою комнату, словно вор, нацепивший обтягивающую мягкую спецформу профессионального домушника. Свет из незанавешенного окна освещает холодными тенями, я окунаюсь в них босыми ступнями и обессиленно торможу на пороге, немного сдавая слабым сердцем открывшейся картине.       Тэхён спит на своей половине, накрытый одеялом. Лунные волосы броско контрастируют с почти черным постельным бельем, путаясь хаосом на подушке. Он накрыт только до поясницы. Моя белая футболка чуть измята, немного меньше, чем моё восприятие действительности.       От уюта и мнимого образа покоя натурально щемит в груди. Я делаю несколько шагов, чтобы увидеть лицо. Чуть приоткрытые губы, мягкая линия носа, неподвижные брови. Ресницы едва заметно подрагивают. Куда скрытнее всех вибраций моего зависимого нутра.       Я сказал ему, что он яд.       Сказал, что он худшее, что мне выпало в жизни.       Сожаления сглатываются с трудом. Если пробовать, каждое встает комом, и потом они скопятся и меня вырвет.       Сейчас это недопустимо.       Сейчас я тихо открываю комод, натягиваю первую попавшуюся толстовку.       Дальше — самое важное. Телефон Тэхёна лежит на тумбочке с его стороны. Туда я почти крадусь. Снять блокировку с лица невозможно, но я знаю пароль для входа. Если ты так пристально привязан глазами к человеку, просто невозможно не запомнить движения чужих пальцев по экрану сразу после цыка, когда айфон-параноик хоть раз в день отказывается считывать фейс-айди и требует приложить старые добрые усилия.       Код разблокировки Тэхёна — четыре тройки. Бабушка как-то говорила, что с точки зрения нумерологии эта комбинация символизирует переизбыток качества, представляющий собой опасность. Я тогда не стал уточнять, что это значит на примере, и вот сейчас думаю, что зря.       Обои главного экрана желто-черные с разводами дыма то ли от свечей, то ли сигарет. Меня интересует иконка телефонной трубки и вкладка «Контакты». Вбиваю в поиск Минхо, вношу номер себе в смартфон, засовываю тот в карман брюк.       Потом палец застывает над подсвеченным дисплеем.       Я неидеальный, мне, наверное, можно прикрываться этим оправданием.       В обычных сообщениях нет ничего полезного. Только рекламные рассылки и бесполезная ерунда. Выхожу, осматриваю экран, тыкаю по иконке какао-тока. Чаты рассыпаются передо мной именами, названиями каналов и разнообразными аватарками. Бегло осматриваю, подмечая, что переписки со старшим братом Тэхён очень давно не вел. Из последних активных три чата. С Берти, девушкой, подписанной японскими иероглифами имени Мия, и холодным отрешенным «Ким Кенсу», не ставшим тратить время на заполнение серого фото личной аватарки.       Его чат открываю со всплеском почти ощутимой ненависти.       После того злополучного сообщения есть еще два. Первое — ответ Тэхёна, написанный им через несколько минут после получения послания. Я вспоминаю, что в тот момент он ушел в туалет, сославшись на необходимость вымыть руки.       «Я прилечу завтра и сделаю всё, что захочешь. Всё, что тебе от меня будет нужно. Дай слово, что Чонгуку ничего не угрожает»       Он стоял за запертой дверью испуганный и нервный, набирал этот текст, наверняка слыша оглушающий вой собственного пульса.       Потом вымыл руки. Посмотрел на себя в зеркало. Надел маску и пошел притворяться сильным и пуленепробиваемым.       Я перевожу на него взгляд. Отслеживаю мерные подъемы грудной клетки.       Мысль о том, как много безмолвной боли заключено внутри него и сколько я удосужился добавить вчера своими жестокими словами, наживую вырезает гребаные розочки у меня в животе.       Ким Кенсу ответил ему только спустя несколько часов. За тридцать минут до того, как мы легли спать. Я почти уверен, что специально. Чтобы его сын нервничал, метался и подыхал морально от переживаний.       «Мудрое решение. Не торопись. Ты будешь нужен мне на встрече с нашими японскими гостями 25 июня. Распределяй время. Развлекись. Будем считать, это твой маленький мятежный мальчишник».       «Маленький мятежный мальчишник»…       Борьба за свободу и переломы личности сына для этого урода всего лишь крошечный бунт, которым он якобы даже не впечатлен.       Если бы я был оборотнем, сейчас у меня против всякой выдержки прорезались бы клыки.       Чат с Берти не открываю. Я здесь не за этим.       Сообщений с абонентом, подписанным японскими иероглифами, не слишком много. Осматриваю их бегло, убеждаясь, что это, скорее всего, предполагаемая токийская невеста.       Последнее сообщение от нее вызывает только волну яростного раздражения.       «Я тоже не вольна особо выбирать. Лучшим вариантом для нас с тобой будет, если мы покорно вступим в брак, а потом через несколько лет просто разведемся. Я предлагаю тебе свободные отношения»       Кто же там? Очередной взрослый ребенок, попавший в зависимость от влиятельных людоедов?       На всякий случай копирую и этот номер.       А потом хватаю старый рюкзак со дна шкафа и отступаю.       Ключи от машины у входной двери. Там же и кроссовки.       Снаружи мама листает один из папиных ежедневников, заняв второе кресло. Остальные блокноты стопкой сложены на краю стола рядом с бабушкиными картами. Пока запихиваю их в рюкзак, бабуля сосредоточенно шелестит картами, укладывая по одной рубашкой вниз. Флеминг грызет игрушечную кукурузу у нее в ногах.       Под обеспокоенным маминым взглядом вжикаю молнией, закидываю лямку на одно плечо, споро целую женщин в щеки и бегом спускаюсь по ступенькам к калитке.       Уже за спиной слышу, как бабушка ворчливо произносит:       — Мира, хватит нагнетать. Карты это чувствуют.       Мамин голос совсем не возмущенный:       — Ты совсем не беспокоишься?       — Зачем беспокоиться о том, что легко поддается решению?       — Легко?       — И просто. Иногда так бывает, дорогуша.       — О чем ты вообще говоришь?       Я, возможно, тоже хотел бы знать. Но калитка гремит за спиной, и Блю приветливо подмигивает фарами.       В салоне зябко, стекла запотели, и уже знакомая сырость меня нисколько не удивляет.       Дорогу до гостевого дома даже не замечаю. Ребята хмуро топчутся на кухне, явно расстроенные отсутствием привычного завтрака, которым Тэхён их избаловал. Я проношусь мимо сразу на лестницу и стучусь в комнату Глицина. Он открывает уже собранный, свежий и обыкновенно хмурый. Привычный комбинезон, красная футболка под ним.       Меня осматривают с ног до головы медленно и цепко.       — Ты сможешь остаться сегодня дома?       Наверное, на мне все слишком жирно написано, потому что Юнги молча убирает руки в карманы формы и кивает.       Я выдыхаю, даже не заметив, что пронесся по лестнице кабаном и сбил к черту дыхание. Выбрасываю руку опереться ладонью о дверной косяк.       — Мне нужно уехать. Меня не будет целый день точно. Тэхён у моих родителей. Скоро он вернется. Когда приедет, пожалуйста, присмотри за ним, и, если он соберет свои вещи и с ними пойдет на выход, мне нужно, чтобы ты не дал ему уехать. Если будет кусаться, позвони моей маме. Очень важно удержать его до моего возвращения.       Я тараторю, снова не рассчитав объем легких. Приходится сглотнуть и втянуть побольше воздуха.       Глицин смотрит так, как смотрят все мудро скрывающие себя эмпаты — пронизывающим взглядом, немыслимым образом щелкающим твои тайны, как гении — незатейливые задачки на уровень IQ.       Он смотрит дольше допустимого.       А потом чуть склоняет голову. Носи он очки, сейчас глядел бы поверх них:       — А ты вернешься?       Я не могу смахнуть весь безнадежный сумбур, накрывший меня медным тазом с момента гребанного «улечу завтра ночью», но способен набраться твердой убежденности:       — Вернусь.       Даже если блядский Минхо встретит меня оснащенным не хуже Эрика с Диланом, всё равно доползу обратно на остров и еще будут силы поздороваться после разлуки с рыбками Дюмы.       Поименно, блять.       — Я всё понял.       Глицин не утруждает себя движениями и жестами. Просто три слова — и ты знаешь, что их вес не потянет даже силачка До Бонсун.       Дальше все еще проще.       Подняться к себе, взять паспорт, переложить ежедневники в сумку поприличнее потертого рюкзака и наспех почистить зубы, параллельно просматривая ближайшие рейсы до Пусана.       На самый первый и подходящий с вылетом в 9:35 я уже не успеваю, учитывая, что до него осталось несколько минут. Сайт рекомендует не унывать и предлагает самый удачный с точки зрения удобства — прямой рейс в 14:50 с обещанием прибыть в аэропорт Пусана к 15:55, что в принципе звучит хорошо, если бы не мое паническое, ничем логичным не обоснованное чувство упускаемого времени. Я не немножко на нервяке, так что неудивительно, что раздуваю вещи до размеров оперного театра в Сиднее, однако то, что мне под силу это осознать, не означает, что с тем же успехом я способен этому сопротивляться. Именно поэтому по итогу я бронирую место в самолете, который взлетает в 11:30, делает часовую пересадку в Сеуле и прибывает туда, куда мне надо, к трем часам дня.       Путь до аэропорта Чеджу проходит с настежь открытым окном и тарабанящими по рулю пальцами. Прибываю я рано, оставляю Блю на платной парковке, хватаю сумку, подтверждаю личность, прохожу контроль и сажусь у широких панорамных окон ждать начала посадки.       Моё ожидание — это широко расставленные ноги, локти на коленях, согнутый корпус и нагревающийся смартфон в ладони. Я отправляю Юнги номер мамы и скролю общий чат, где Дюма уже успел кинуть свое фото в одних трусах напротив зеркала в рабочей раздевалке, а Нана — среагировать на это стикером с траурно плачущей совой.       Тэхён еще не был онлайн с момента моего входа в систему с его телефона.       Мама пишет, что он все еще не спускался.       Только после этого замечаю, что трясу ногой и беспрерывно сжимаю затылок ладонью, неспособный просто усидеть на месте.       По громкоговорителю все время звучат оповещения, по ногам откуда-то дует, и повсюду призывно и навязчиво пахнет кофейными зернами.       Народа вокруг немного, впереди меня только заспанная девушка с розовыми проводами наушников и значками стального алхимика на объемном рюкзаке.       Ловлю ее взгляд на своей ноге в третий раз, и именно здесь наконец осознаю, что у меня нет никакой уверенности в том, что Минхо сейчас находится в Пусане.       Я мог бы шибануть себя по лбу или обругать смачными словами за поспешность и непродуманность, но почти сразу понимаю, что это делу не поможет. В конце концов, если этот черт не в родном городе, я куплю билет туда, где его ныне носит, и чхать я хотел на деньги, мне преграда — только визы и прочая бюрократическая хрень, но даже в этом случае я просто напишу мудаку поднять свой зад и лететь ко мне первым же рейсом. Уж таким влиятельным силачам сего мира не составит труда утром пересчитать деньги в Цюрихе, днем слетать в Корею к озлобленному недохомяку и, выслушав его, не постесняться сразу после отправиться ужинать в Будапешт.       Мне все еще доступен интернет и возможность попытаться примерно понять, где может ошиваться нынешний вице-президент Леви Групп, но прежде этого можно сократить время и просто написать с вопросом сразу по адресу.       Я так и делаю.       «У меня есть записи отца и документы, говорящие не в пользу вашего драгоценного холдинга. Я могу пойти с ними к людям, которым вы поперек горла. А могу сначала увидеться с тобой и поговорить о днях минувших, когда ты еще не был таким важным и называл нас со своим младшим братом «двумя бесполезными мобами», путающимися у тебя под ногами.       Надеюсь, нет нужды в подписи и ты догадливый.       Тебе страшно повезет, если ты сейчас в пределах Пусана. Потому что именно там я сегодня в 16:00 разделю с тобой любые совместные воспоминания. Место выбирай сам.»       Перечитав, понимаю, что вопроса никакого я и не задал.       Оно и к лучшему.       Лучше по факту и так, чтобы он точно знал, что это не байт, а реальный Чон Чонгук, который вообще ни черта не забывает в принципе.       Уже в салоне самолета за пять минут до вылета мне приходит ответ.       «Доброе утро, Чонгук.       Мне страшно повезло: я в пределах Пусана.       Приглашаю тебя в указанное время на обед в ресторан при отеле «Росмус». На стойке регистрации скажи, что к Ким Минхо в четвертый зал. Там будут в курсе.»       Я скалюсь, сдерживая рык.       После бортпроводница просит меня отключить телефон.       До Сеула один час пути. Из багажа только неподъемное чувство беспомощной ярости и хренова куча разнузданных мыслей, связанных с прогнозами о будущем. Из-за скачков давления при взлете закладывает уши и снова начинает болеть голова. Я опускаю обеденный столик и укладываюсь на него спящим школьником на задней парте, стараясь не трясти ногой и не прокручивать в голове слова Тэхёна.       Получается плохо.       Перед глазами он стоит в моей белой футболке и светится, как чертов светоотражающий жилет в темноте.       У меня нет сил ругать себя за то, что не догадался про отца раньше, но хватает с головой жалеть о том, что я наговорил Тэхёну на эмоциях. От чувства сожаления то и дело сжимается грудь. Это ужасно назойливое состояние. Будто кто-то кусает изнутри, а потом подпрыгивает к горлу цепануть испугом высоты и тут же отпустить, плашмя приземляясь в желудочный сок.       Я не виню себя за сказанное, потому что тоже человек и могу погорячиться, но мне так, блять, невыносимо жаль, что сначала я сказал ему, что не отстану и буду прыгать вокруг назойливым зайцем, несмотря ни на что, а потом заявил, что он отравляет мне жизнь.       Это отвратительно печально, но вместе с тем как будто утешающе претенциозно: словно доказательство того, что никаким словам в принципе не стоит верить. Важны лишь поступки в определенной временной последовательности и при подспудном уровне искренности.       Да, я просто пытаюсь себя оправдать.       Наверное, все так и есть.       Но, черт возьми, слишком ли я эгоистичен, если прошу посмотреть на все это и с моей, сука, стороны? Мы стояли в доке среди рассады, я трепался о детях, цветах, титановых нимбах в аренду, заявлял официально о своих намерениях, считая, что из конкурентов у меня только время и сопротивляемость чужого сердца. И он ведь смотрел мне в глаза, слушал, молчал, позволял мне петушить хвост и считать себя умиротворенным. Я стоял там, поливал папоротники и думал о том, как в скором времени этот напыщенный индюк будет приезжать к моим родителям и дальше, и все будет хорошо, и мы будем поливать фито-модуль дяди Суна уже на пару, и еще заниматься сексом на бедном столе, и потом бабушка посадит Тэхёна на крыльце и заставит делать с ней расклад, и мама вынесет всем нам что-нибудь попить, пока я кошу газон, а Флеминг делает вид, что не пытается сожрать мои флоксы и иберисы.       Конечно, он ничего мне не обещал, конечно, с него никакого спроса, но он стоял там, смотрел и молчал, пока я верил, что все будет хорошо! Я трещал, а он продумывал, как смыться, и мне нет смысла спрашивать у него, почему он не подумал о том, чтобы просто сказать мне все как есть без утайки и этих мелодраматических дорамных вывертов, потому что знаю, что непременно услышу в ответ. Я ведь не отпустил бы. Не допустил. Заартачился бы. Предложил бы придумать всё что угодно, но не это, но не так, не таким вот кривым изломом.       Но на что Тэхён рассчитывал, думая просто под шумок сбежать, как сказал маме? Что при таком раскладе я не рыпнусь? Не пошевелю и пальцем, преисполнившийся гордости и обиды? Оставлю все как есть с мыслью «да и пусть катится, другого найду»?       Ха!       Я бы его из-под земли достал и потребовал сказать мне лично и в лицо, какого черта произошло и почему так жестоко. Я бы поехал, чтобы напомнить, что просил не поступать так. Просил не уезжать без предупреждения, как было в конце апреля. Я сказал ему, что чуть не сошел с ума, дал понять, как это тяжело для меня, и что он, блять, решил? Повторить всё один в один, но только теперь уже не возвращаясь две недели спустя! Что ему там думалось? Что это лучше, чем любая потенциальная опасность со стороны ебучего Кенсу? Да начхать. Такие вещи хороши для сериалов, а в жизни будь так добр обсуждай, советуйся и обговаривай! Неужели так нравится копить в себе всю боль, множить ее во мне и при этом стоять да талдычить «так надо, так правильно, так будет лучше»?       Бортпроводница спрашивает, буду ли я воду.       Я думаю сказать, что с радостью опрокинул бы какой-нибудь стимулятор для повышения уровня тонуса, но, конечно же, просто делаю вид, что задремал.       Час проходит как пятнадцать минут на сложном тренажере, который ты не выносишь.       Когда самолет садится в Сеуле, у меня снова нещадно долбит по вискам. Кто-то постоянно щебечет с разных сторон, голоса людей, звуки ремней, топот ног по трапу, прохладный воздух из раздвижных дверей, опять злоебучие громкоговорители. Прохожу короткие этапы, морщусь от головной боли, бегло смотрю по сторонам. Снова запах кофе, вывеска аптеки, кресла, окна и Сеул. Я не был здесь уже очень давно, и сейчас мне не до ностальгии и прочей дребедени. Путь до аптеки короткий и почти простой: чуток задеваю кого-то на входе, извиняюсь, вдыхаю химическую отдушку медикаментов, тычу пальцем в башку и прошу бутылку воды и обезбол у женщины европейской внешности, напоминающей Мерлин Монро со всех старых снимков, где она кажется ужасно жизнерадостной, будучи в действительности с ног до головы несчастной.       Полы в аэропорту зеркально чистые, я смотрю в них, оперев локти в колени и обхватив голову руками, полчаса минимум, ожидая, когда подействует выпитая мной пилюля. Где-то через несколько рядов какие-то дети бросают друг в друга что-то похожее на погремушку, что в конечном счете побуждает меня накрыть уши ладонями и зажмуриться.       Телефон я включил сразу, как приземлились, никаких сообщений не было — я принял это за хороший знак.       Возможно, Тэхён еще спит.       Это ему несвойственно, но они с мамой проговорили всю ночь, так что не исключено, что теперь ему нужно восполнить силы, ушедшие на пережитый стресс. В конце концов, он был на нервах даже больше и дольше, чем мне изначально казалось. Сначала просто по причине визита к моим родным, почти сразу от значения отцовского сообщения, дальше под прицелом двух хищно настроенных женщин, потом без длительного ответа от папаши-изверга и, наконец, все то, что понесла за собой эта чертова ночь, шендорахнувшая и меня зарядом, после которого я по ощущениям критически обесточен.       Мама сказала, что Тэхён рассказывал ей о том, какие варианты рассматривал и почему отмел, выбрав в итоге гребанное подчинение. Следующие минуты я трачу на то, чтобы попробовать перебрать эти самые возможности, забракованные в зачатке, и почти сразу понимаю, что, даже если какие-то из них имели потенциал избавить Тэхёна от необходимости жениться, каждая так или иначе отпугнула его общей возмездной причиной. Потому что на исходе каждой из них зияет красными огнями осознание того, что Ким Кенсу, скорее всего, обязательно захочет отомстить.       Предположим, Тэхён мог бы намеренно скомпрометировать себя, сняв видео, где, допустим, целуется с парнем, и так, чтобы сам при этом был бы до смешного легко узнаваем. Он мог бы намеренно распространить всё это по сетям и дождаться, когда размах достигнет нужных каналов, дойдет по итогу до мистера японского губернатора и тот возмутится до глубины кармана, фыркнет, приложит руку к сердцу и отменит все соглашения, крича в трубку что-то вроде «на кону репутация моей семьи!». Задача выполнена, никакой свадьбы в принципе, это финт на несколько ходов вперед: после такого шумного скандала Кенсу вряд ли сможет в будущем сосватать сына кому-нибудь крайне для себя выгодному. И это так похоже на хороший план, если бы не понимание, которое дошло до меня только сейчас. Ким Кенсу страшная личность. Очень страшная. Гораздо больше, чем нам изначально казалось детьми. Никто из нас двоих тогда не мог предположить, что у этого холодного человека однажды хватит кровожадности послать к своему сыну ублюдков-насильников, чтобы те преподали ему урок, и страхом собственной безопасности побудить того согласиться на выдвинутые условия. У меня, сука, до сих пор не укладывается такое в голове. В этой, блять, самой, которая все еще гудит и раскалывается. Я думал, что такое бывает только в тех дорамах, которые обожают обсуждать подружки-соседки моей бабули, думал, что это книжная гиперболистика, стекольный приемчик, чтобы дать зрителю или читателю истинного антагониста, чтобы тому было кому отчетливо противопоставить милашку главного героя. Я думал, что это перебор! Допущенная вымышленная условность! Но это нихуя не она! Я своими глазами видел, насколько жестокой может быть реальность. Своими ушами слышал, как звучит отсутствие в чужих телах сердец.       И если этот чертов Кенсу оказался способен на нечто такое, что, блять, можно от него ожидать, если опозорить его перед остальными? Если нарушить его планы? Если потревожить привычную гладь его вездесущего контроля? Сомневаюсь, что он оставит это так просто. Даже если виновником будет его сын. Особенно, если это будет его сын.       Поэтому Тэхён и отмел все прочие варианты. Он решил, что их нет. На любой его контрудар Кенсу ответит тяжелой артиллерией. Теперь, когда он просек, что нужно было лишь указать на еще одного Чона, тяжелая артиллерия стала самой легкой. Тэхён мог бы бунтовать и дальше, мог бы снять компрометирующее видео, мог бы даже отправиться к журналистам, дать интервью, посетовать на истинную личину большого человека, который обожает участвовать в благотворительности и давать возвышенные сопроводительные речи про доброту и заботу о людях, он мог бы разбить целый лагерь сопротивления, но на любой ход его отец сделает свой. Отомстит. Нас тут целых трое. Бабушка, мама, я. Способы этот человек найдет. Они будут филигранными. И любой из них уничтожит в Тэхёне последний огонь, ликвидировав в психическом плане под корень. Такая победа будет для него хуже поражения, и он возненавидит себя еще больше.       Осознание простое и болезненное.       Мне не заставить Тэхёна сражаться с таким врагом.       Не вымолить, не склонить, не уговорить.       Беспомощность что-то хлестко сжимает в животе и груди. Немного самой простой предпаники. Дефицит дыхания, ощущение чего-то тяжелого на груди, покалывание в пальцах.       О да.       Тут я уже был.       Давно-давно, но в этих водах я плавал.       Дядя Сун учил дышать, переключать внимание и представлять перед собой красный свет светофора и дорожный знак «СТОП», за который панике не пробраться.       Я распахиваю глаза и поднимаюсь на ноги.       Все будет хорошо. Вдох-выдох, мир, стекла, небо. Подхожу к панорамным окнам и считаю самолеты. Людей в аварийных жилетах. Буквы на металлических корпусах лайнеров. Потом оборачиваюсь в зал. Считаю видимые с моего места гейты. Персонал. Пассажиров. Представляю, что в моем ухе наушник и мне нужно описать внешний вид всех окружающих оператору на другом конце, потому что у нас тут важная операция по обнаружению и поимке кого-нибудь потенциально опасного.       Мне становится легче далеко не сразу, но, пока я бормочу под нос описания чужих волос, колец и толстовок, мне совсем по-детски нестерпимо хочется оказаться рядом с Тэхёном. Хочется просто его увидеть. Привычно проследить, как свободно и ловко он перемещается по кухне в гостевом доме, как подключает зарядку к телефону, протирает шею полотенцем после душа, шлепает босыми ногами по паркету, поливая мои цветы, которые я совсем беззастенчиво про себя считаю уже нашими.       Я бы очень хотел обнять его и почувствовать. Выпить эту капсулу простого прикосновения, подложить под язык чудодейственным успокоительным, и чтобы таяло, горчило, растворялось, исцеляя и возвращая в строй.       Осушив почти всю бутылку воды, я облокачиваюсь спиной на окно и достаю телефон. Время половина второго, до рейса в Пусан еще двадцать минут, на моем смартфоне меньше половины заряда и никаких входящих сообщений.       Пальцы кажутся особенно ватными, пока перехожу в мессенджер и открываю чат с Тэхёном.       Я не пишу ему о том, что мама права и мне не пережить его предательство еще раз. Не пишу с уверениями в том, что не пытаюсь свалить на него всю ответственность за мое ментальное здоровье. Я пишу абсолютную правду — такой, какой вижу ее сам.       «Ночью я сказал тебе много грубых слов.       Пожалуйста, не принимай их слишком близко к сердцу. Они значат меньше, чем кажется.       Я просто разозлился и испугался.       Я знаю, что между нами всё не так, как я того желаю. Но, как бы ты ни относился ко мне, внутри меня ничего с годами не менялось. И сейчас я просто снова боюсь тебя потерять.       Очень сильно боюсь, Тэхён. Поэтому порой я такой мудак. Ты тоже мудак, так что всё честно.       Насчет того, что ты отравляешь меня годами. Я же так сказал? Звучит довольно пафосно, признаю. Но это совсем нестрашно — принимать тебя дозами. В конце концов, это даже оказалось полезным: благодаря этому, я выработал в себе кучу иммунитета к разным превратностям судьбы.       И наконец, по поводу того, что ты самое худшее, что со мной случалось. Это чистая правда. Но так уж вышло, что вместе с тем ты также и самое лучшее, что есть в моей жизни.       Я не хочу терять тебя. Ни снова, ни когда-либо в принципе.       Я всё понимаю.       Мне тоже страшно.       Но пожалуйста, не делай мне больно, не убегай без слов, не бросай вот так, я же тебя просил тогда на кухне: всё что угодно, но не это. Дождись моего возвращения. Мне нужно время. Я скоро»       Вот и всё.       Поставить на отправку в беззвучном режиме. Убрать телефон в карман к паспорту. Схватиться покрепче за лямку спортивной сумки с бесполезными блокнотами, в которых остался только сыреющий почерк моего отца.       Посадка на второй самолет почти неощутима. Народа совсем немного, тишина на борту помогает пилюле наконец сработать, пакостливо заменив на легкую тошноту. Возможно, самолет тут вообще не причем, просто желудок в гробу видал употреблять одни таблетки и канистры кортизола в придачу.       Облака за окном беспечные и раздражающие. Я пытаюсь держать глаза закрытыми, выпиваю три стакана воды и в очередной раз вспоминаю, что не имею понятия, на черта ломанулся в этот трип и что мне вообще после него делать. Очень-очень кислотно кривлю губы в улыбке, припав затылком к подголовнику, и на полном серьезе подумываю приползти к бабушке, попросить ее сделать чертов расклад, и пусть хотя бы карты скажут мне, куда направить силы, что вообще в этих — моих — силах и как не потерять рассудок от всего, что внутри меня сейчас происходит, царапая наскальными компульсиями стенки многострадального черепа.       Открываю глаза, когда шасси грузно касаются полосы и самолет потряхивает, плевком выбрасывая меня из болезненной недодремы.       Пока готовят трап и гудят приборы, включаю связь и сразу же получаю короткий поток из трех сообщений. Мама пишет, что Тэхён проснулся, отказался завтракать и вызвал такси. На вопрос обо мне она сказала, что я уехал проветриться и скоро вернусь.       Сообщения от Юнги лаконичнее, и судя по времени первое отправлено через двадцать пять минут после маминого, а второе — пять минут назад.       «Приехал и поднялся наверх»       «Из комнаты не выходит»       Я позволяю себе облегченно выдохнуть.       Следом — проверить чат с Тэхёном. Мои сообщения прочитаны и оставлены без ответа. Все это нестрашно, главное: он дома, а я дышу, чтобы думать, будто на что-нибудь, сука, способен, лишь бы так оно и оставалось.       Пусан пахнет конфетами из детства и фонит, как асфальт в жару. Метафора не сходится, когда выхожу из аэропорта в скупую бестолковую морось, усыпающую дорогу точечным принтом сразу за пределами крыши. Первый попавшийся таксист спешно убирает айкос, похожий на те, что употребляет Милки, и, получив от меня адрес отеля, чуть косится с водительского места, явно думая, что такой уставший бродяга в толстовке и премиальная гостиница — это как Чанель в ободке с заячьими ушами, зачитывающий лекцию по этике на факультете психологии в Сеульском национальном.       Я не чувствую, что волнуюсь.       Несколько минут в дороге мне кажется, что у меня не осталось сил даже говорить.       Я давно считаю своим домом Чеджу, покой и надежда пахнет для меня солью, тайфунами и водорослями. За окном нет ни зелени, ни гор, ни отблесков воды. Это странно и нечестно, но, когда люди выгнали меня с матерью из этих мест, моё восприятие перекрутило ассоциации, и теперь, сколько бы я ни задумывался об этом, кажется, будто меня предал и сам город, легко изгнав аж на другой участок земли, даже не оглянувшись вслед.       Это глупо и нелогично, но таковы ощущения, липнущие ко мне через приоткрытое окно со звуками и запахами Пусана.       Может быть, знай я, что Тэхён где-то здесь, мне было бы проще чувствовать связь с городом, но сейчас, когда он далеко отсюда, там, где вся моя жизнь, мой мир, моя семья и мои друзья, выходя из машины перед высокими сводами пусанской гостиницы, я чувствую себя таким оторванным от дома, будто меня забросило по меньшей мере в другой конец земли без связи, надежд и снаряжения.       Заходя в просторный холл из дизайнерских решений и роскоши, я думаю о том, что, если бы меня спросили, чего я хочу больше всего помимо здоровья и безопасности любимых, я бы ответил: домой.       Я хочу домой.       Болезненно, остро, совсем-совсем по-солдатски, хотя никогда таковым не был и уж точно не являюсь воином сейчас.       Я — это всего лишь я. Кости, сумка, толстовка, джинсы и осознание, что за все прошедшие часы в пути я ни разу не посмотрел на себя в зеркало.       Часы с разными поясами на стене за стойкой регистрации показывают дохрена много и на самом деле не значат ничего, кроме того, что я приехал на двадцать пять минут раньше.       С этой мыслью торможу в нескольких шагах перед стойкой и осматриваюсь, намереваясь присесть и переждать оставшееся время.       Люди вокруг делают вид, что меня не существует, очень ярко пахнет дорогими парфюмами и кожей, где-то сбоку цокают женские каблуки, а потом кто-то, похожий на их обладательницу, произносит:       — Господин Чон Чонгук?       Передо мной оказывается девушка в униформе из юбки, блузки и жилета. Бейдж на груди докладывает, что это администратор приема и размещения. Считай, моя коллега, только с зарплатой гораздо выше. Ну, и перед ней хоть раз в день не мелькают чьи-нибудь ласты.       — Да.       — Господин Ким предупредил, что вы приедете раньше. Позвольте вас проводить в ресторан?       У меня нет сил изображать замешательство даже мимикой.       Просто кивнуть и пойти следом — лучшее решение. Даже если улыбчивая леди ведет меня к гильотине.       Должен ли я удивляться тому, что Минхо в курсе моего раннего приезда? Полагаю, что нет. От этой дорамной гегемонии впору ожидать вещи и более кинематографичные в своем абсурде.       Цокот ведет по коридорам мимо больших кашпо и позолоченных резных арок, знаменующих смену секций. Одна, вторая, поворот, отдельный вход, услужливо открытая дверь.       Порог я переступаю с ощущением залитого в бак топлива. Если бы я был машиной, сейчас заурчал бы мотором вхолостую, как особо нетерпеливые на стартовой линии.       Это просторное помещение с панорамным окном вместо одной из стен. Остальные богатого кремового цвета, все с теми же резными выступами и нишей для крошечного водоема с зеленью. Красиво, роскошно, начхать.       Обеденный стол прямо по центру. Всего два стула. На одном из них Ким Минхо.       Три вещи происходят одновременно. За моей спиной хлопает дверь, старший брат Тэхёна, продолжая жевать, подносит ко рту бокал, и ко мне возвращаются все силы, удваивая приступ тошноты.       Я не видел этого человека больше шести лет. Десятки до этого мне было на него все равно. А сейчас я хотел бы посмотреть, как он поперхнется и будет умоляюще смотреть слезящимися глазами, прося помочь ему не подохнуть от асфиксии.       — Я взял на себя смелость заказать для тебя стейк. Принесли ровно минуту назад. — Гад бесшумно ставит бокал на стол, кивком головы указывая на противоположную часть стола: — Присаживайся.       Забавно, что голос кажется мне совсем не изменившимся. Едва он звучит, мне кажется, будто я никогда не забывал эту тональность и эти интонации. Так говорят интеллектуалы, считающие себя умнее и лучше других, но снабженные достаточным воспитанием, чтобы приучиться смягчать высокомерие снисхождением царей. Теперь, когда Минхо совсем сбросил с себя любое подобие прошлого ребячества, в нем осталась лишь серая скучная прототипность. От этой напускной взрослости меня почти выворачивает.       Как и от вида мяса на тарелке.       По запаху это как только что умерщвленная человечина.       Я прохожу и не глядя сдвигаю стул ногой достаточно, чтобы расстояние от стола позволило сесть. Стягиваю через голову лямку, подтягиваю сумку и с грохотом посуды закидываю ее на край стола.       Минхо прослеживает за всем спокойным безмятежным взглядом.       Ему всего двадцать девять, но сейчас мне кажется, что он старше даже графа Дракулы и за этим холеным видом прячет клыки и бесконечную жажду крови.       — Как прошел полет?       Он задает вопрос и промокает губы салфеткой.       Я опускаю глаза и осматриваю содержимое стола, задерживая взгляд на столовых приборах, мысленно прокручивая, как прибью каким-нибудь чужую ладонь к столу, словно самый элитный шашлык. Это почти детская угроза, но Минхо, вероятно, расценивает все правильно:       — Ты забыл снять ленту ручной клади.       Я откидываюсь на спинку стула, толкая щеку языком:       — Что я прибуду раньше, тоже лента сообщила?       Минхо складывает салфетку в два слоя, аккуратно помещая под свою тарелку:       — В сообщении ты звучал достаточно напористо. Опыт показывает, что люди столь решительные всегда приходят раньше и никогда не заставляют себя ждать.       Пока он стелет, я думаю о том, как они не похожи с братом. Никаких общих черт, ничего ассоциативного: ни оттенка, ни тени, ни намека. Минхо значительно шире фигурой, совершенно лишен изящества линий, у него короткие пальцы и крупная шея. С того момента, как я видел его в последний раз, он поднабрал в мышечной массе, окреп, раздался в плечах и радикально сменил прическу. Зачесанные назад волосы лежат как загипсованные, не сдвигаясь при движении ни на миллиметр.       — Ты очень повзрослел. — Минхо замечает моё беглое внимание и легко транслирует результаты своего. — Немного не угадал с дресс-кодом, но предположу, что это оттого, что ты собирался в спешке.       Я очень зол, но пассивный светский калибр для меня сейчас, как для бетона — дротик.       Вдох получается уставшим и, может быть, осуждающим. Мне хочется верить, что дышать с подтекстом — тот вид таланта, который дан не всем.       Минхо мои реакции забавляют. По крайней мере, если судить по легкой улыбке, с которой он наблюдает за растрепанной сырой злостью маленького человека с красными глазами.       Эта улыбка совсем безобидная. На мгновение она преобразует чужое лицо, чуть убивая запах мертвечины и ощущение нависшей угрозы. Ким Минхо, сидевший в соседнем вагоне и исколесивший с нами многие станции совместной юности, как будто становится чуть моложе.       Квадратный подбородок, тонкие губы, умные глаза и густые брови почти карикатурно преображаются. Всё из этого чуть знакомо и больше среднего чуждо. Будто сам Пусан нашел себе человеческое обличие и встретил меня сегодня вот в этом пиджаке глубокого синего цвета, пролив на него пятьдесят миллилитров пряного одеколона, теперь перебивающего запах жареного мяса. Я бы, возможно, и мог повестись на нечто подобное, но так уж вышло, что запудрить мне мозги может только один Ким, и он, к счастью, далеко отсюда среди застывших внутренностей вулкана Халласан.       — Что я мог поделать. — Я не скалюсь. Просто язвлю. — Мне очень не терпелось предаться воспоминаниям и обсудить ваше будущее.       — Ох уж это будущее. — Минхо сбрасывает тень улыбки и чуть отодвигает тарелки к центру стола, чтобы поудобнее расположить сложенные руки. — В этой сумке, полагаю, те самые ценные бумаги твоего отца, с которыми ты приехал попробовать себя в шантаже и других элементах криминальной драмы?       Я все еще сижу, припав спиной к спинке стула. Мои ладони на коленях. Я страшно хочу сжать их и заскрипеть зубами. Но все это не имеет смысла. В спокойных водах грохот мотора — бестолковая проигрышная тактика.       — Копии. Но да, в остальном ты прав.       Минхо коротко мычит, подводя логическую черту этому вступлению. Отворачивается к окну, являя спокойный профиль, безмятежно рассматривает что-то за стеклом, испытывая моё терпение, а после наконец возвращается полным снисхождения:       — Не стал сразу тебе об этом сообщать в письменном виде, но я знаю, что у тебя ничего нет, Чонгук, кроме намерений, которые для меня пока остаются загадкой.       Я все еще недохомяк-недопес. То есть, даже на четверть ни черта не акула, и из оружия у меня только напор и притворство:       — Я бы сделал для тебя презентацию в Пауэр пойнт про всех тех, кого погубила самонадеянность, если бы знал, что ты тоже подхватил эту заразу.       Минхо на это усмехается.       Почти, блять, хихикает.       И хуже всего, что совершенно искренне.       — Ты хорош, Чонгук, правда. — Этот отеческий тон проходит рваными струнами в районе моей челюсти. — Но давай на чистоту: мы оба знаем, что, если бы у твоего отца было хоть что-то, он бы использовал это шесть с половиной лет назад, чтобы спасти самого себя.       — Отец оставил предсмертные записки нам с матерью, ты же знаешь? Он признался в них, что был болен, так что смысла спасать самого себя он не видел. — В полудреме двух перелетов воспаленный мозг подкидывал мне сто тысяч вероятных контраргументов, и я придумал для всех из них вот такую полнейшую чепуху, но в мире полно абсолютнейшей ереси, которая переходит в статус практикуемых реалий, просто потому что была преподнесена с очень умным видом. — Плохие прогнозы. Короткая жизнь. Он выбрал тюрьму, зная, что сделает, едва туда попадет. В моей записке был адрес банка, номер ячейки, информация, где найти ключ, и пометка «на случай обороны».       Минхо приподнимает брови с искренним безобидным любопытством:       — Отчего он не использовал свои ценные знания для того, чтобы спасти вашу репутацию? Оставить жене и сыну дом? Сохранить их достоинство? — Его тон отчитывающий, но лишенный давления. Будто он директор школы, а я — местный бунтарь, снижающий рейтинг школы, гробя свой потенциал. — Если у него было что-то, как ты выразился, «для обороны», чего же он не оборонял этим свою семью?       — Я постоянно задаю себе этот вопрос.       — И куда продвинулся?       — Отец был для меня чужаком. — Я все еще держусь за образ. В глубине души мне известно, что это бесполезно и тщетно, но в том же гребаном покере зачем-то же учат, что плохая карта — не признак немедленного поражения. — Но иногда мне хочется верить, что он позволил всему этому произойти, чтобы у нас был веский повод уехать из Пусана подальше от городов, которыми правит ваша семья.       Минхо чуть склоняет голову вбок, рассматривая меня новым взглядом. Таким смотрят повторно на вещь, которую не сочли ценной, чтобы найти хоть что-то, дав ей второй шанс, прежде чем смахнуть в ближайшую урну.       — Представим, что я совсем простофиля и во всё это поверил. Главный вопрос: с чего твой отец решил, что нам когда-нибудь снова будет дело до вашей семьи?       — Как он написал в письме маме, «Ким Кенсу опасный хитрый человек, который слишком долго помнит нанесенные ему обиды. Если однажды у вас все станет очень хорошо, ему это не понравится».       Я чеканю со сталью и на мгновение — оно почти ощутимо — сам верю в то, что говорю.       Минхо качает головой, отталкиваясь от стола локтями и хватаясь за полупустой бокал:       — У тебя было несколько часов в дороге от Чеджу, чтобы придумать все эти ответы в стиле высокорейтинговых дорам, так ведь?       Я прослеживаю, как движется его кадык, пока он сглатывает кровавое вино, плещущееся по стенкам:       — В дороге я действительно много думал. Но не о высокорейтинговых дорамах.       — Представим, что я верю и в это. — Минхо отставляет бокал и укладывает на стол левую руку. Я смотрю ему прямо в глаза, но все равно замечаю, как переливается на манжете запонка в форме квадрата с мягкими углами и тускло покоится на пальце тонкое обручальное кольцо. — В чем потребность раскрывать свои козыри именно сейчас? Ваши плантации на острове дали слишком большой урожай мандаринов, и ты с мамой испугался, что мой отец, узнав об этом, задумает тайно выслать тройку пироманов — поджечь ваши золотые прииски?       Чертов петух говорит это так играючи. С сарказмом. Каждый вылет интонации поднимает внутри меня градус злобы, пощипывая в области груди.       — Забавно, что ты упомянул его гонцов. — Я не сдерживаю всплеск назревающей боли. Губы искривляются, сплевывая: — Извращенцы-насильники у нас уже были, теперь ожидать пироманов?       Лицо господина вице-президента позволяет себе крохотный пигмент недоумения:       — Что, прости?       И где-то здесь, на последнем слоге такого неуместного слова, во мне лопается нервный пузырь, изливаясь горьким полурыком на язык:       — Не прощу. — Я подаюсь вперед, вжимая кулаки в стол. — Ты говорил о том, чем были заняты мои мысли по дороге сюда. — Держу чужое скрытое уродство в поле зрения неотрывно, почти, сука, не моргая, и, может быть, перехожу на шипение, возможно, превращаюсь в долбанного василиска, быть может, даже теряю человеческий облик, но мне совершенно начхать. — Так вот я представлял, как скоро вы будете гореть в аду за то, что сделали с ним. С родной кровью и плотью. С собственным сыном и братом. Иногда мне все еще не верится, что такое возможно, но потом я прихожу в себя и всё встает на свои места.       Минхо разглядывает меня со смесью озадаченности и чего-то вроде соболезнований. Мои слова казались мне ядом, ощущались язвами в полости рта, а человек, которому они были брошены в лицо, выглядит так, будто я говорил с ужасным акцентом и он не разобрал даже половины.       Это изматывает.       Это злит.       Из-за его вида у меня горит в затылке и нестерпимо хочется кричать.       — Очевидно, ты мне не поверишь. — Он вдруг опускает взгляд на свою руку. Сжимает-разжимает ладонь с кольцом. А после снова поднимает глаза, легко впитывая все враждебные искры, которые жалят даже меня самого. — Но я действительно раскаиваюсь. Я уже просил прощения у Тэхёна. Думаю, самое время извиниться и перед тобой, коль судьба нас опять столкнула. Мне правда жаль за свой тогдашний поступок. Я был молод, завистлив и жаждал одобрения отца. — Дурной человек по-дурному пожимает плечами. Чуть небрежно, чуть покорно, подчеркнуто самобичующе. — Стандартный набор, но это не оправдание.       От этой разыгранной пантомимы у меня получается только просипеть:       — Молод?       Потом приходит черед анализа других произнесенных слов. Их значение почти выбивает из меня весь воздух к чертовой матери. Чего, блять, он жаждал?       — Тебе никогда не приходило в голову, что одобрение отца, который посылает мужчин насиловать собственного сына, это не то, к чему нужно стремиться? — Козел морщится, чуть отстраняясь от стола, будто я, сука, в него харкнул. Да я бы с радостью! У меня полно слюны, только жаль, что она не кислотная, чтобы эта выскочка заверещала, когда я залеплю ему прямо в глаз! — Просто интересно, как тебе спится по ночам с таким одобрением? У тебя же уже двое детей, да? Когда они вырастут, ты тоже бросишь их на амбразуру, а если заартачатся, кинешь по кругу сальным мужикам, чтобы они стали покладистыми?!       Господин вице-президент отцепляется от стола, выпрямляя плечи. Его прежде беззаботное лицо окрашивается алыми пятнами гневливого омерзения:       — Следи за своим поганым языком.       — Оо. — Как здорово, что теперь на змеином говорю не я один! — Как приятно видеть искры родительского инстинкта! Отголоски здравого смысла! — Я скалюсь в ледяной мерзкой улыбке. — Очень мило. — А после силы на кривляния вспарывают себе животы, и я кричу от этой боли, кричу с хрипом, яростью, ударом кулака по треклятому столу: — Где он, блять, был, когда вам с папашей пришло в голову, что поступать так с Тэхёном — это охуенная идея?!       Минхо мечется по мне горящими глазёнками, повышает свой поставленный голос:       — О чем ты говоришь, черт тебя дери!       Холодная ярость опаляет мне живот.       На секунду кажется, что мне уже нечего терять.       — То есть тебе еще и напомнить, за что ты так пафосно и красноречиво извиняешься, думая, что я поверю в эту чушь?!       — Я извиняюсь за то, что настучал на вас с братом отцу! Как это связано с твоей отвратительной и неуместной ахинеей про… — он не сбавляет тон, морщится, кривит лицо в таком вызывающем отвращении, что у меня начинают вибрировать кулаки, — про… принуждение кого-то, мне нисколько не понятно!       Я рыщу глазами, рву, мечу, пыхчу и не сразу замечаю, что вцепился пальцами в край стола и те уже заметно устрашающе побелели, отдавая онемением к локтю.       В нахлынувшей тишине мне слышно, как журчит вода в импровизированном пруду в нише за чужой спиной.       Слова укладываются в голову сложно. Не втискиваются. Рвут углами виски:       — Настучал на нас отцу?       Минхо сразу же отбивает холодным:       — Да.       Я сбавляю тон, но не рык:       — Насчет чего?       На меня смотрят зло целых несколько секунд, прыгая острым взором и моргая, моргая, моргая раздражающе кукольно.       — Тэхён не говорил тебе?       — Не говорил о чем?       — О том, что это я показал отцу ваше видео тогда, шесть лет назад.       Я ни черта не понимаю, о чем он, мать твою, мелет.       Моя очередь отпрянуть, сморщиться и выплюнуть:       — Какое, блять, видео?       Минхо опять моргает как тупая игрушка.       Потом что-то в его лице меняется, рассеивая гнев. Пятна сразу же превращаются в неумелый клоунский грим.       — Значит, не говорил. — Он опять смотрит в окно и опадает плечами, скидывая воинственность и бесцельно разглаживая карамельный галстук, пока облокачивается на спинку стула. — Однажды вы угнали мою машину и прогуляли экзамен. Припоминаешь?       Он переводит на меня взгляд, продолжая вслепую прокручивать запонку на манжете рукава.       Припоминаю ли я?       О, Минхо, наивное ты чучело!       Припоминал я изредка твое лицо или своих одноклассников раз или два в год по чистой случайности.       А все, связанное с Тэхёном, я помню основательно и систематически.       — Я помню всё.       Он кивает.       Подтягивает этот злосчастный рукав, поправляет, шуршит тканью, выводя меня из себя, прежде чем наконец выдать:       — В салоне был видеорегистратор. Он заснял всё, что вы с моим братом делали снаружи машины, когда уехали за город и остановились у реки.       Он замолкает, наконец переставая мелькать передо мной своими руками.       Я смотрю на его царски виноватый вид и думаю только о том, что, если бы сказал Тэхёну, к кому собрался ехать, он, наверняка, до кучи покрутил бы у виска.       Минхо, Минхо.       Занятное ощущение — спокойное разочарование. Будто оно было на этом месте с самого начала, покоилось в спячке, занимало полку, и когда наконец с нее спустилось, я, лежащий на нижней, нисколько не удивился чужому присутствию.       Смещая взгляд на сумку, думаю о том, какая это все с моей стороны глупость — поехать к человеку, из-за которого всё и рухнуло, поломав не один позвоночник.       Усмешка рождается как-то самостоятельно. Простая, беззлобная, отчужденная.       Для обиды на это истек срок годности. Отныне есть проблема понасущнее. И в этот момент я уже знаю, что моя бабушка имела в виду, говоря, что она решится просто. Разве что карты не показали, что это будет не совсем решение. Иногда к судьбе остается только приспособиться. И если Тэхён сделал свой выбор, я тоже делаю свой.       Глядя на человека, предавшего собственного брата, у меня остается только холодная бесцельная риторика:       — С такими братьями и враги не нужны, да?       Он держится прирожденно гордо, даже когда с готовностью и нажимом вбивает в пространство буквы:       — Я был неправ.       Ужасно самокритично. Сплошная экспрессия. Мне видно, что это действительно так. Вот откуда беззлобность при встрече, откуда отеческий тон и полуулыбки. Большой человек помнит, что провинился перед маленьким. Помнить может кто угодно, а вот признать и извиниться — это уже достижение, данное не каждому. За признание неправоты я мог бы и похлопать, но вместо этого думаю, что обойдется. Пусть лучше послушает внимательно:       — Тэхён никогда не сдавал тебя родителям, когда в их отсутствие ты приводил по три девчонки за раз и подкупал охрану, чтобы она не вносила это в отчет. Еще он знал, что ты трахал дочку горничной в домике прислуги. И про то, что курил траву в своей комнате с тем тощим другом, который сжирал полхолодильника в каждый визит. Ты, кстати, знал, что этот чувак каждый раз выносил из твоей комнаты какую-то брендовую одежду? — Господин вице-президент дергает бровями, снова хватаясь за манжеты. — А тот случай, когда ты забрал мамино кольцо, чтобы подарить училке по английскому в выпуском классе, чтобы она тебе наконец дала? Тэхён видел, что это ты, а не та бедная горничная, на которую ты все свалил. — Минхо плавно, церемониально прокручивает свои запонки, пока я не умолкаю, расстилая от слова к слову транспарант подтекстуального «ты мудак и сука, который никогда не был и никогда не будет достоин своего брата». — Он все детство понимал, что твоя мать больше любит тебя, а отец проел ему мозг, постоянно ставя тебя в пример, но даже при всём при этом он ни разу ничего им про тебя не рассказал.       Минхо допивает остатки вина одним глотком.       Отставляет бокал, не убирая пальцев с ножки.       — Я готов повторить ни единожды, Чонгук. — Его взгляд спокойный и твердый. — Я был неправ. Во многих вещах.       Какое нейтральное слово он использует. «Неправ». Неправ был я, решив однажды поспорить с бабушкой насчет информативности раскладов таро. А Минхо, увидевший на видео, как его младший брат счастливо танцует и целуется с другим парнем, а после гордым козлом вприпрыжку потащивший запись к папаше — это не «неправ», это гораздо-гораздо похлеще, чем оказаться неправым.       — Объясни, зачем, Минхо? С чего ты тогда решил, что тебе не достает отцовского одобрения?       — Одобрение было бонусом. Я сделал то, что сделал, из зависти.       Мне думалось, на потрясения я сегодня уже не способен.       А нет.       Минхо считывает мой вялый скепсис, опуская пальцы на круглую опору пустого бокала, вслепую прокручивая его вокруг своей оси.       — Вокруг меня всегда крутились те, кому было от этого выгодно и хорошо. Ради денег, ради статуса, ради дорогих шмоток. Да, я знал про Джина и то, что он таскал мою одежду, думая, что я не замечаю. — Большой человек не выглядит маленьким, но что-то в одноцветии тона, в том, как возится с бокалом рука, во всей этой чугунно-сдержанной отповеди звенит приземлением и кажется почти понятным: — Какое-то время мне было плевать. Я считал это обыденностью. Отец всегда говорил нам, что это норма. Всё вокруг вписывалось в нее. Всё, кроме вас с братом. — Он перестает терзать бокал, становясь статичным. — Ты нигде не оступился ни разу, а он был на твоей стороне во всем. Отец любил давить на него за ужином, напоминать, что привязанность и излишнее доверие не красят нам подобных, Тэхён даже до вашего бунта не перечил отцу ни в чем и никогда, молча слушая, но, если тот начинал касаться тебя, он не мог не встать на твою защиту. Он перечил. Терял баллы, которые с таким трудом зарабатывал. Я этого не понимал. — Минхо отводит взгляд, снова растрачивая фокус на небоскребы за окном. — Помню, смотрел на вас и думал, что, если будет пожар и один из вас останется в горящем здании, второй в лучших традициях жанра бросится прямо в пламя. Я не мог проверить свою гипотезу, но мне всю юность хотелось доказать, что она ложная. Что это всё сказки и вам двоим просто еще не выпал шанс увидеть, что даже такая дружба ничего на самом деле не стоит. И когда выпал шанс, когда я увидел ту запись, я им просто воспользовался. — Он хватается за стакан воды, все это время понуро стоявший рядом с его тарелкой, делает три приличных глотка, оглушая меня звуками. — Я осознавал, что поступаю плохо, но говорил себе, что это все только на благо моему брату. Я даже позволил себе побыть самодовольным. Чувствовал некий триумф от того, что сломал идеальную картинку и показал Тэхёну, как все обстоит на самом деле. Какой он на самом деле. Что каждый здесь только сам за себя. — Его взгляд застывает на глади воды, потом стакан кочует обратно с глухим звуком, и вот на меня снова смотрят с гордым рассудительным покаянием царей: — Потом стало известно про мошенничество твоего отца, и я и вовсе преисполнился чувством самодовольства. Был убежден, что все сделал верно. Как всё обстояло на самом деле и какой процесс я запустил, к сожалению, стало мне понятно многим позже. — Я сдерживаю порыв огрызнуться на выбор слов и только щурюсь, прицельно высматривая в чужом тоне искренность тех самых сожалений. — Думаю, будет правильным сказать, что отец заставил Тэхёна во всем тебя обвинить мастерской схемой манипуляций. Эти ваши бумажки со статьями о скулшутинге сыграли ему на руку. Из-за них тебя отстранили от занятий на пару недель, и это было то, чего отец добивался — ему нужно было время вскрыть Тэхёну психику до вашей встречи в школе. — В устах этого человека все звучит, словно пересказ занудной серии надоедливой дорамы. Будто ничего личного, просто проект, всего лишь сцена в толстой сценарной папке. — Отец больше не хотел иметь что-то общее с вашей семьей, поэтому время твоего отстранения он в том числе использовал и для того, чтобы пустить в ход аудиторскую проверку и поймать за руку твоего отца. Он знал, что тот подворовывает. Всегда знал. А то, что стало известно про вашу с Тэхёном связь, только дало ему повод вскрыть всё это в тех масштабах, свидетелями которых все мы стали.       Большой человек замолкает, всматриваясь в меня с беспардонной исследовательской глубиной. Ему, наверное, кажется, что я должен опешить. Или озвереть. Может быть, даже швырнуть в него свою тарелку и крикнуть что-то вроде «да пошли вы все к черту, ебаная семейка!», сразу после покинув это премилое местечко с искусственным прудом.       Он смотрит так выжидательно, потому что знает, что только что озвучил. Знает, что я умею складывать два и два.       Если бы тогда Минхо не понес Кенсу запись с видеорегистратора, нас бы не разбросало с Тэхёном так жестоко, и мой отец, скорее всего, был бы жив.       Тишина кажется искусственной. На фоне остается только журчание маленького фонтана в крошечном оазисе за спиной Минхо.       Он всё смотрит в упор.       Я смотрю в ответ, застыв с тем пассивно-агрессивным прищуром.       Может, это странно, но первое, о чем я думаю, это как кисло и невесело хохотал бы Тэхён, узнав, к кому я с таким необъяснимым рвением намылился, едва продрав глаза. В моей голове он задирает шею, и его кадык становится точкой фокусировки, почти шипованной опухолью моих отчаяния и стыда.       На одну бездыханную минуту мне хочется заплакать. Разреветься. Прокусить щеку изнутри до крови. Эта минута учащает мне пульс, разбредается знакомой испариной под одеждой и придает визави образ скрытых демонов из тех самых «Зачарованных». От нелепости и неуместности образа я наконец подаю признак жизни — усмехаюсь себе под нос, то ли фыркая, то ли хмыкая. Минхо смещает взгляд на мои губы, шею, снова возвращается к глазам, и за эту секунду чужого анализа моей вменяемости я переживаю множество стадий и под конец почти ощутимо чувствую, как сбрасываю какофонию эмоций прямо под стол, будто отжившую свое кожу.       Это похоже на резкий вдох нашатыря. По крайней мере, именно так ощущается.       Дядя Сун сказал бы, что я молодец и слушал его внимательно. Он говорил, что «если бы да кабы — всего лишь иллюзия вероятности контроля. Мы можем перенестись в прошлое со знанием всех шагов будущего и, заменив ходы на новые, всё равно обнаружить, что пришли к тому же, просто теперь совершенно другими дорогами». Это значит, сказал бы дядя Сун, что мой отец мог бы стать неудобным Кенсу через месяц или год совсем по другой причине и тот точно так же отправил бы его в тюрьму.       Это значит, сказал бы дядя Сун, что, если бы нас с Тэхеном не разбило в восемнадцать предательство, сейчас мы не были бы теми, кем являемся. Он сказал бы, что «сейчас — это всё, что есть, Чонгук, ты еще можешь покумекать о будущем и даже на него повлиять, но о прошлом думай, как о фильме: можешь поплакать, можешь посмеяться, но коротко и лаконично, на момент хронометража, и не принимай близко к сердцу, отснятое существует для развлечения и извлечения уроков». Он сказал бы: «откуда тебе знать, было бы нужно, получив возможность вернуться в прошлое, стремиться избежать чужого предательства? Повернись всё иначе, как бы вы вынесли из него то, что вынесли, как бы научились на этой утрате тому, чему в итоге смогли научиться, как бы каждый из вас в своей мере смог помудреть, сделать выводы и повзрослеть так, как может заставить взрослеть только нечто роковое и болезненное?».       Я бы сказал ему: «как у вас всё просто, дядя Сун» и он бы привычно ответил, что «в этом-то и вся суть: многие вещи кажутся нам проще со временем, но правда в том, что они были такими с самого начала, это только мы не способны назвать простым то, что в моменте ужасно кровоточит. Только и всего».       Несколько часов назад я сказал Тэхёну тоже самое. «Только и всего».       А теперь передо мной его брат, и он знать не знает, что со мной несколько лет работал один из лучших психотерапевтов Кореи, и уж если кто и может после этого все еще выбить меня из колеи, так это лишь один человек, а для этого, приходящегося тому братом, у меня рождается только серое и лаконичное:       — Продолжай.       Пару секунд Минхо молчит и смотрит. Может быть, владей мы оба телепатией, наши головы лопнули бы одновременно, забрызгав эти идеально начищенные панорамные окна.       — Мой отец умеет быть убедительным. По его мнению, дальше дело оставалось за малым. Задушить любую вероятность того, что Тэхён придет в себя, заартачится, начнет показывать характер и захочет с тобой связаться. Посади перед моим отцом кого угодно — и через несколько долгих разговоров он сможет добиться преданности любого незнакомца, нащупав все его слабые места. — Я думаю: почти что Гриндевальд, только вместо палочки беспроигрышная магия денег. — Я присутствовал, так что знаю, о чем говорю. Он говорил с Тэхёном часами. Принижал, оскорблял, манипулировал, крыл аргументами и вероятностями. Использовал все козыри так методично и тонко, чтобы мой брат забыл про все на свете, кроме страха и неуверенности. Чтобы, когда с разрешения психолога тебе разрешили вернуться в школу, Тэхён не подошел к тебе и на метр. Язык — самое сильное оружие моего отца. Он может порезать тебе горло парой слов, а ты заметишь, только начав захлебываться. Мне потребовалось время, чтобы это понять. Как и то, что моя так называемая победа — это результат лишь отцовских тяжелых речей и продуманных действий. Его простая стратегия. — Мой прищур падает прямиком к напрягшейся челюсти. Минхо считывает, снова начиная раскручивать — на этот раз стакан с водой. — Я понял, что натворил, достаточно рано, но долго пытался делать вид, что заблуждаюсь. Мне хватило смелости признать всё только три года назад. С большим запозданием. Это еще одна моя ошибка.       Перед моими глазами всё еще хохочет Тэхён.       Отчаяние внутри мешается с тоской, сжимая жгутами живот. А потом их подрезают со свистом скулящих шин наточенные озлобленные колкости:       — Как благородно с твоей стороны признавать свои ошибки, Минхо. Это, может, и заслуживало бы похвалы, если бы ты на этих ошибках учился. Но ты их просто коллекционируешь. Как машины в гараже. Или галстуки в первом ящике комода.       Господин вице-президент склоняет голову к плечу, будто в порыве сдержать раздражение:       — Я уже ничего не могу исправить. Но я всегда готов ему помочь. Он это знает.       Взрывная волна полощет мне грудь ощутимым горючим толчком.       — Готов помочь? Серьезно? — Какое блядское лицемерие! Какой породистый выбор слов! — А где конкретно была твоя готовность, когда вы с отцом решили кинуть его живым мясом дочке губернатора Японии?       — Я был против. Я сразу сказал об этом отцу. — Он режет на корню, на скорость, с повышением тона резко вверх. Подается корпусом вперед ближе к столу и почти чеканит: — Что это плохая идея. Что Тэхён не согласится. Так и случилось. Не знаю, на что отец надеялся. Иногда я не до конца способен его понять, как бы ни пытался.       Где-то здесь что-то в моей голове щелкает.       Это не озарение. Больше похоже на окончательную загрузку файлов. Вот только сейчас полоска, наконец, дошла до отметки в сто процентов.       Я бы никогда не разобрал и половину данных, если бы не сидел сейчас перед Минхо лично и не видел бы его собственными глазами. Нужно было отметить тон, позы, жесты, прощупать слова, услышать, сколько они весят, и сделать все из этого лишь вживую.       Сказанное этим человеком даёт больше информации, чем показалось изначально.       Да, он виноват в случившемся. Да, это из-за его зависти я лишился друга, сердца и отца. Но сейчас эти выводы ничего не значат. Зато другие — наоборот. Тэхён ночью сказал моей матери, что остался без денег после окончательного отщепления от семьи, сказал, что отец отнял у него машину с квартирой, и он прилетел на остров совершенно ни с чем. Откуда тогда Астон Мартин? Я еще могу понять квартиру в Согвипхо: первое время помогли сбережения, потом победы на треке, но чертов премиальный гиперкар с нехилым ценником? Не профессор же Школы Экономики подарил ему модель спортивного автомобиля, существующую в мире в количестве семидесяти семи штук, распроданных еще за год до премьеры. Такие тачки — маркер особого жизнеобеспечения владельца. Такую тачку Тэхён не смог бы получить, будучи оторванным от семьи целиком и полностью.       — Минхо. — Что-то в моем тоне кажется звенящим даже мне самому. Чужие глаза сканируют меня неотрывно. — Астон Мартин, на котором ездит Тэхён. Он твой?       Мистер вице-президент выжидает всего две секунды, прежде чем кивнуть.       Образ хохочущего надо мной Тэхёна размывается, оставляя обрывки красок цепляться за кнопки моей внутренней пробковой доски.       Минхо молча анализирует мою угрюмую озадаченность.       «Я уже просил прощения у Тэхёна. Думаю, самое время извиниться и перед тобой»       Я — его слова и все вероятности того, что они могут быть вдоль и поперек лживы.       «Я всегда готов ему помочь. Он это знает»       Значит, они говорили. Значит, он, возможно, действительно извинился, если Тэхён принял его помощь. Так же получается?       И если получается так, может Минхо действительно не знать всех мер своего отца или он долбанный психопат, здорово умеющий притворяться?       — Как он оказался у Тэхёна?       — Когда он вернулся из Лондона и пережил гнев отца, я связался с ним, чтобы попросить прощения и объясниться. — Большой человек снисходит до развернутого ответа: — Он был холоден, но выслушал меня. Я сказал ему то, что только что говорил тебе. Что готов помочь ему чем угодно и когда угодно. Что он может просить у меня, что захочет. Тогда он сказал, что ему ничего от меня не нужно. Сказал, что уезжает и надеется больше нигде никогда не встречаться ни с родителями, ни со мной. Так мы и расстались. А потом, буквально через пару дней, он внезапно написал. «Мне нужна быстрая машина с хорошим движком. Пришли мне ее на Чеджудо через два месяца». Я прислал.       Когда поток слов обрывается, чертов самодельный пруд со своим долбанным журчанием зудит прямо у меня в ушах.       Я пытаюсь думать, пытаюсь рассуждать.       Три года назад Тэхён приехал на остров, попытался поговорить со мной в лобби отеля, был послан, дождался конца смены, встретил у запасного входа, передал письмо, попросил его прочесть, посмотрел на то, как я рву конверт на куски, перед этим отвез запасной моей матери, на следующий день приехал попытаться поговорить снова, но я велел ему заткнуться, а потом потащил на квартиру, трахнул, швырнул в лицо грязную футболку и грубо ушел.       После этого он пропал. На два месяца. Те самые, которые указал в сообщении Минхо, если я выбираю верить последнему. Когда Тэхён набирал этот текст? Лежа на простынях, оставленных мною еще горячими? Сразу после того, как я хлопнул дверью и заставил его чувствовать себя использованным? Через несколько часов? Дней? И почему, после того, как я вытер об него ноги своим никчемным поведением, он решил обратиться к тому, с кем чуть ранее обещал больше не связываться и — я уверен на все сто процентов — искренне надеялся, что никогда не придется. Маме он сказал, что остался, потому что воспринял мое поведение разрешением, почувствовал, будто мне на него плевать, а значит будет безразлично, ошивается он рядом или нет, и предположим, что в этом духе оно в его голове и значилось, но как, черт возьми, в этот сценарий вписывается гребаный Астон Мартин? Так ли экстренно была необходима машина, чтобы пересмотреть принцип и написать человеку, окрещенному врагом, прося его о содействии?       Да и зачем вообще машина? Ради гонок? Да это же бред. Тэхён не горит ими, не живет этим, никакая из побед ни разу не отражалась на его лице и не проявлялась в глазах даже простой радостью, не говоря уже про чистый восторг. Я знаю это точно. Я смотрел на него постоянно. Безостановочно. Так, чтобы он не замечал. Так, чтобы можно было притворяться, что не замечаю я сам. Так на кой черт ему понадобилось срочно заиметь машину? И почему только через два месяца? Где он был всё это время?       — Ты знаешь, где он был эти два месяца до приезда на остров?       Вопрос слетает до того, как я принимаю решение его озвучить. Минхо смотрит со смесью любопытства и озадаченности. Наверное, не понимает, почему я не спросил у самого Тэхёна. Может быть, делает свои выводы. Что-то там понимает. К примеру, что я всего-навсего годами сохнущий по его брату неудачник, в сумке которого лишь бесполезные потрепанные ежедневники, на некоторых страницах которых отец просто расписывал ручки.       — Я не знаю. — Минхо выпрямляется, снова отдаляясь от стола. Возвращает себе стержень. — Если бы я спросил, он бы вряд ли мне сказал.       — И зачем он потом собирается на Чеджу, ты тоже не стал спрашивать?       Он чуть приподнимает брови. Легко сбрасывает прежнюю озадаченность, бесшумно припадая спиной к спинке стула:       — Это я знал и так.       — Неужели?       Мне кажется, что на меня смотрят, как на циркового зверька, стоящего на двух лапах и с указкой пытающегося разъяснить, что такое плотность энергии вакуума.       — Чонгук. — Минхо звучит снисходительно. У меня как по команде до скрипа смыкаются челюсти. — Я не имею понятия, что он тебе говорил, а что нет. Беря в расчет твои вопросы, не очень-то и много. Но это ваше дело. Я не буду лезть. Единственное, что могу сказать, это то, что ваш разрыв дался ему куда тяжелее, чем я вообще мог предположить. Иногда он вел себя… — он смыкает ладони в кулак и впервые так тяжело и по-простому вздыхает, подбирая слово, — разрушительно. В том числе, в последний год в школе. Матери приходилось урегулировывать последствия его поведения с директором и учителями, потому что отец отказывался снисходить до подобного. Своей задачей он считал профилактические разговоры снова и снова. Пока Тэхён с горем пополам не сдал все нужные экзамены и не уехал учиться в Лондон. Оттуда он вернулся через год. Вернулся таким, каким я его никогда не видел. С пустыми глазами и полным безразличием ко всему. — У меня всё сжимается в груди. Сам я сжимаюсь тоже. Мгновенно и слишком болезненно, так, что в висках и затылке одновременно начинают плодиться покалывающие горячие вибрации. — Он сказал отцу, что не намерен продолжать учиться. Что все это не для него и никогда не было. Был тяжелый разговор, тяжелые пару дней. Тэхён уходил из дома рано утром и бродил неизвестно где. Я попросил человека незаметно проследить за ним и узнал, что брат подолгу сидит у ворот твоего старого дома и курит какие-то косяки. Так мне передали. Я полазил в его дорожной сумке и нашел травку и какие-то таблетки. — Кажется, Минхо продолжает свой монотонный набат. Кажется, я прикрываю глаза. Совершенно точно сглатываю, но не чувствую, что получилось. Ком размером со все накопленные сожаления застревает колючей рыбьей костью. Человек напротив не замолкает, туша шипящие окурки слов о мою кожу. — Я тогда не знал, как разговаривать с ним, и что важнее — что говорить. Поэтому я пошел к отцу и постарался склонить его в сторону небольшого снисхождения. Мол, брату нужен год безделья, чтобы он понял, что и зачем ему в жизни надо, и взялся за голову. Мне удалось найти аргументы. Отец швырнул Тэхёну академический отпуск в лицо. Он снова улетел в Лондон, я надеялся, что ему станет лучше и он перестанет себя отравлять. А потом Тэхён вернулся. Весной. Совсем уже другой. Словно наконец понял, что ему нужно делать. — У меня получается дышать. Открыть глаза. Найти прежний фокус. Минхо. Галстук. Пиджак. Синева. — Прям за семейным ужином озвучил, что он бросает учебу, объявил отцу, что тот больше его не увидит и не сможет им управлять. Напомнил нам всем, что он гей. Что всегда им будет и что ты никогда не был его ошибкой. Сказал, что Чонгук ни в чем не был виноват, что вы принимали решения вместе и любили друг друга поровну. И что каждый день за все прошедшие годы он только и делает, что жалеет о том, что позволил себе от тебя отвернуться. — Слова не жгут кожу, но все внутри горит до трескающихся губ. До пересохшего горла. — Этот день был еще тяжелее и хуже. Но он вынес его с достоинством. С ним же ушел из дома, когда отец его выгнал и запретил охране впускать снова, если он явится. Я не знал, что Тэхён собирается делать дальше со своей жизнью. Но мне было ясно лишь одно: сначала он найдет тебя для того, чтобы попросить прощения. — Я сжимаю кулаки, вспарывая ногтями кожу. — Месяц назад он приезжал для разговора с отцом по поводу свадьбы с губернаторской дочкой и был по-прежнему неумолим, но я видел, что с ним что-то не так. Мне подумалось, что дело в тебе. В том, что ты не принял его и не смог простить. Но сейчас ты здесь, хоть я и не до конца понимаю зачем. И то, как ты говоришь о нем, дает мне право думать, что всё-таки смог. Исправь меня, если я заблуждаюсь.       Перед глазами опять эти сумерки, мусорные баки, белые ошметки потерявшего цельность конверта, похоронное смирение его блестящих глаз и моя роковая погрешность. Гордость, обида, месть, самозащита, испуг, тоска, неверие, желание удержать. Маленький я просто захлебнулся в большом резервуаре того, чего сумасшедше остро желал, но к чему так и не оказался готов.       — Я простил его сразу. Просто был дураком и не дал ему об этом знать.       Слова выпадают тихо.       Без самосуда, просто с печальным смирением.       Минхо рассматривает меня некоторое время под журчание пруда, прежде чем подхватить стакан и допить остатки воды. Опустив руку на уровень живота, он смотрит в прозрачность опустевших стенок достаточно долго — я начинаю набирать в рот воздуха, чтобы хлёстко напомнить о своем присутствии.       — Раз уж из меня сыплются откровения, признаюсь честно: я очень сильно хотел, чтобы ты его простил.       Минхо поднимает на меня взгляд, сбивая с толку.       Я скептически приподнимаю бровь:       — Да неужели.       — Когда я стал старше, стало почти жизненно важно знать, что в мире есть что-то сильнее моего отца. Что-то, что он не может контролировать.       Он отставляет стакан и дает мне возможность впиться в него глазами, сканируя и сверля. Ему понятно, что красивых речей мне недостаточно. Это видно по тому, как на меня смотрят. Будто знают, что могут говорить что угодно, а я все равно не приму на веру ничего, даже если обмозгую в голове семь тысяч раз.       — Забавно. — Я откидываюсь на спинку стула. Кривлю верхнюю губу в неконтролируемом приступе пассивного осуждения. — Либо ты водишь меня за нос, Минхо, так искусно лицемеря, либо я действительно сейчас раскрою тебе глаза. Ты правда решил, что ваш отец может смириться с тем, что есть, как ты выразился, что-то, что он не может контролировать?       Мы бьемся глазами почти целую блядскую минуту.       Потом мне с ощутимым вызовом бросают:       — Что именно ты хочешь сказать?       Я усмехаюсь, начиная заводиться:       — Скорее спросить. — Огонь поднимается от живота к горлу. — Ты решил, что, получив отказ Тэхёна жениться, твой отец просто пожал плечами и сказал что-то вроде «ну, попытаться стоило»?       Я плююсь словами, морщась от презрения.       Минхо смотрит в упор строго, хищно, даже властно, и я выдерживаю, разгораюсь, ожидаю чужого прозрения, уповаю на внимательность к словам, стараюсь верить, что так не умеют притворяться. Потому что так и правда тяжело сыграть. Вот он воюет со мной царско-грозным взглядом, блокирует, отражает, а потом вдруг раз — и всё начинает меняться, сразу и в то же время постепенно, как меняется цвет воды, если бросить в нее бомбочку для ванны.       Сначала изменяется взгляд. Он становится мечущимся. Прыгает по моим глазам, ускоряясь, накаляясь, разбрызгивая сальные капли возмущения и скепсиса. А потом меняется и всё остальное. Образ, осанка, голос. Я почти вижу, как человек напротив вспоминает мои ранние слова, вбивает в семантические словари, осознает их и, наконец, делает блядские выводы.       — Нет. — Этот человек мотает головой с упрямым отрицанием. — Нет.       На чужую борьбу с самим собой реагирую шипением:       — Твой гребаный папаша не знает слова «нет».       Минхо выдыхает с шумом:       — Что он сделал?       И шныряет зрачками по всему моему лицу, ищет, скребет, волнуется.       Мне иррационально хочется расхохотаться.       — Он послал мужиков пасти Тэхёна по углам для того, чтобы «вразумить». Они немаленькой комплекции и силы, знаешь? — Злое больное ехидство шипит трескающимися поленьями прямо у меня на зубах. — Он дал им полный карт-бланш, Минхо. Так что им ничего не стоило дважды силой заставить твоего брата взять у них в рот, а потом связать и засунуть ему кляп в рот, чтобы он не кричал, когда они будут его насиловать.       Поток извергается из меня с приступом тошноты и мерзости. Последняя переходит в ярость, спотыкается о бессилие и застревает у меня в горле чем-то непроходимым, вязким, свинцовым.       Минхо всего на мгновение кажется мне посредственной копией человека с картины «Крик». Разве что руки он держит на коленях. Мне их даже не видно.       Чужие глаза наполняются морозной коркой, въедающейся в лобовое зимой.       Теперь на меня смотрят ошарашенно, жадно и даже немного дико.       Так цепляется за скалу неожиданно оступившийся и стремительно скатывающейся по ней альпинист.       Этот альпинист резко мотает головой, отодвигаясь корпусом дальше — неконтролируемым порывом, так, как отшатываются при виде таракана в коробке, только даже это у подобного человека получается медленно и хищно.       А потом сжатые губы проталкивают решительное:       — Отец не мог так по…       И всё моё тело накрывает сильным спазмом откуда-то из самых костей.       — ДА НЕУЖЕЛИ?! — Мой крик оглушает и щекочет горло. — Я знал код от его двери! Я пришел в самый последний момент волей случая! Я видел, как человек, который дороже мне всего на свете, вжат лицом в диван со спущенными штанами и спермой в волосах! Я видел, как два ублюдка торопятся засунуть свои омерзительные члены в трусы и застегнуть брюки! — Я хриплю, кричу и брызжу слюной. Мне так начхать. Мне настолько безразлично. Здесь и сейчас я вцепляюсь в стол руками до мгновенной боли в пальцах. — Ты знаешь, что это такое, Минхо? Что с ним случилось? Он был там один. Совсем один. — Зубы сжимаются до боли. И немеют обе руки. Я смаргиваю, потому что глаза колет и щиплет, и в висках, этих заебавших меня висках опять начинает пугающе резко пульсировать боль. Из-за нее, или четких образов, или кислого отчаяния, сжимающего горло, я становлюсь тише, становлюсь обрывистее. — Они связали его. Они кончили ему на лицо. Из-за них он теперь не может нормально спать, просыпаясь от кошмаров весь в поту. Из-за них он постоянно оглядывается по сторонам, если выходит из дома. Из-за собственного урода-отца. Который позвонил ему сразу, как те ублюдки ушли, и, когда Тэхён сказал ему, что они с ним сделали, тот ответил: «разве это не то, что тебе нравится?».       Я передразниваю, скалясь, и только так замечаю что-то соленое в уголке губ.       Мне не стыдно шмыгнуть носом. Мне все еще абсолютно плевать, какое я произвожу впечатление. Мне не плевать на то, что пережил Тэхён. И если все мое нутро, сука, потекло по щеке просто от воспоминаний и представлений его боли, то как, блять, выносит ее изо дня в день он сам?!       Звон в ушах рассекается визжащим скрипом ножек стула.       Минхо стремительно поднимается на ноги, задевая коленом стол. Его пустой бокал скатывается по скатерти и разлетается вдребезги по мраморному полу, полоща острыми сколами мои виски.       Не успеваю поднять голову, вижу только чужую спину, порывисто отдаляющуюся к окну.       Минхо останавливается возле него с истошным воплем подошв, тормозит, рывком пряча руки в карманы, и замирает синей глыбой, преломляющей свет.       Его плечи кажутся натянутой кожей, которая вот-вот порвется. Вся поза — запертое в банку землетрясение. В его интересах стоять там, стараясь принять и смириться. Если он еще раз вякнет про то, что его папочка на такое не способен, я оторву ножки у роскошного стула и вставлю в чужие ладони, украсив стекло ебучим распятием в дорогом костюме цвета, сука, индиго.       Я тру щеку рукавом толстовки. Хватаюсь за собственный стакан и вливаю в себя половину.       Пока большой человек рефлексирует, понимая действительность, мне хочется зажмуриться и спрятать лицо в ладонях. Мне остро нужно рвать на себе волосы. Меня мутит от потребности достать телефон, набрать номер, услышать голос, прикоснуться к нему хотя бы так. Убедиться, что он в порядке. Что невредимый, здоровый, переборовший самую гнусную секцию боли. Что он не затонул в ней где-то там, что действительно спит на моей мансарде и не мерещился мне всё это время на почве многолетней одичалой тоски.       Я смотрю на свою треклятую сумку.       Понимаю, что ничего не имеет смысла. Если Минхо не искусный мастер лжи и фарса, всё совсем плохо, раз его как человека, находящегося ближе всех к Кенсу, еще, оказывается, можно вот так ошарашить.       Мне чуть полегче дышать. Причин для этого немного, и хоть главную я уже принял как данность, это не значит, что нет смысла доводить до конца начатое.       Поэтому я достаю из кармана телефон, снова шмыгаю носом, тапая по экрану, и, открывая один из сделанных снимков с чужого экрана, готовлюсь встать, чтобы дотащить себя до обездвиженной статуи в другом конце комнаты.       — Он сказал мне, что вызвал Тэхёна сюда, чтобы просто проверить, не поумнел ли он. — Чужой голос оставляет меня на месте, рассыпаясь изнурительной хрипотой, которую не берутся маскировать. — Я не знал. — Минхо оборачивается полубоком, находит мои локти, плечи и, наконец, глаза. — Я не знал, Чонгук.       Его собственные кажутся совсем-совсем другими. Пронзительно красноречивыми, сбросившими все заслоны и уже как будто успевшими переутомиться с непривычки. Они откровенно извиняются. Прежняя царственность всё еще здесь, развивает плащ позади ровного крепкого силуэта с приосаненной позой, но из глаз — двух проявивших отражение зеркал — спазмами сыплются на пол колебания и тики оглушенного самообладания.       Мне некогда пытаться подбирать психологические методы и ходить на носочках по хрупкому мосту к остаткам чужой порядочности, поэтому я просто поднимаюсь с места, сглатывая нахлынувшую головную боль:       — Тэхён был напуган, Минхо. Боялся за себя, но стоял на своем. Понимаешь? — Чужие глаза отслеживают моё приближение, говоря больше, чем могли бы какие-то четверть часа назад. — А вчера согласился. Написал отцу, что женится и сделает всё, как тот хочет. Потому что Кенсу прислал ему это. — Вытягиваю руку и разворачиваю подсвеченный телефон экраном. Минхо опускает глаза, я слежу за бегающими зрачками. Слева направо. Еще раз. Потом чужие брови едва заметно дергаются, почти готовые надломиться. Этого не происходит, хозяин лишь выдыхает. Шумно и коротко. Я не жду ничего сверх меры. У меня теперь только правда: — Ты прав: у меня ничего нет ни на Леви Групп, ни на твоего отца. Ты сказал, что не понимаешь, зачем я здесь. — Рука с телефоном опускается. Минхо взлетает ожившими ресницами, показывая, что слушает. — Я здесь просто от отчаяния. Тэхён не слушает меня. Я его теряю. Он теряет себя. Он уедет. Твой отец добился своего. А я не знаю, как с ним бороться. Вряд ли для тебя это новость, Минхо, но, если бы я мог… — Я облизываю пересохшие губы. Я не в состоянии себя остановить: — Если бы была возможность подобраться, я бы не задумываясь пустил вашему отцу пулю в лоб. Лишь бы он оставил Тэхёна в покое. Я бы пошел на это. Понимаешь? — Мои речи истошные, сумасшедшие, безрассудные. Мне безумно хочется к Тэхёну, но сейчас я ужасно рад, что его нет поблизости, чтобы услышать эти слова. Как и моей матери. Здесь только Минхо с твердым красноречивым взглядом в упор. И пусть так оно и остается. — Но у меня не получится, и я только испорчу всё еще больше. Так что, если ты не лицемеришь и не притворяешься, скажи, черт возьми, что мне сделать? Дай направление. — Замечаю не сразу, что наступаю, надвигаюсь, инвазируюсь. Осознаю, лишь когда с учащенными вдохами начинаю глотать чужой густой одеколон. — Ты сказал, что Тэхён может просить у тебя что угодно. Он не стал, потому что не доверяет тебе. Я не доверяю тоже, но я тебя прошу. За него. За себя. — Я вибрирую снизу доверху. Я глохну от собственной пульсации в ушах. — Скажи, блять, что я должен сделать?       Наверное, это звучит агрессивно и в то же время умоляюще.       Минхо снова изучает мои глаза, перескакивая, и даже не сразу отступает, принимая вторжение в личное пространство долгие-долгие секунды, заполненные страшной мигренью и лунками от ногтей во внутренней парилке моих ладоней.       Отступив, он отворачивает голову к окну и снова застывает 3D-иллюстрацией из научного журнала «Korean Economic Review». В профиль он не похож на брата еще больше. Зато так у него устрашающе много сходств с отцом. Я не помню Кенсу в деталях, но ассоциации общего доминируют над частным и вязнут на роговице пятнами послеобразов, вызывая только омерзение.       А потом острое чувство опасности.       Это все еще мой враг, а не союзник.       Пока он плотно сжимает губы и думает, слепо глядя сквозь панораму, я убираю телефон, не сводя глаз с солнечных бликов на чужой щеке, и думаю о вещах, которые могут рождаться только в головах, забитых доверху кислым отравляющим отчаянием. Думаю: пообещай он мне решить все в пользу Тэхёна, если я встану на колени и буду умолять, то мне не составит труда выполнить эту прихоть.       Думаю не только об этом.       Если в какой-то совсем убогой реальности Минхо взамен свободы младшего брата сейчас потребует от меня то же, что без согласия успели сделать с Тэхёном те два ублюдка, я пойду и на это.       Истошно, сумасшедше, безрассудно.       Я бы пошел и не на такое за его счастье и безопасность.       Тут почему-то думаю о Милки. О том, как, услышав нечто подобное, тот сморщился бы, покрутил у виска и непременно сказал бы, что я поехавший на голову цуцик. Чимин часто использует это слово, и, не поощряя его наводящими вопросами, я всегда просто перевожу его для себя как более звучный эквивалент мужчины-тряпки или мужчины-размазни.       Может быть, кстати, и так. В какой-то определенной степени. Но для меня это не имеет никакого значения. В конце концов, глупо строить из себя гордеца хотя бы перед самим собой. Если я готов стать для Тэхёна донором сердца, что говорить о том, чтобы пожертвовать ради него гордостью?       Я не знаю, насколько нормально так беспредельно печься о чужом благополучии, не знаю, правильно ли зависеть так сильно от чужого счастья, как связанные гирлянды, объединенные одной розеткой.       Я знаю лишь то, что всё это много-много лет является ощутимой частью меня — думать о нем и о нем непрестанно заботиться. Чтобы быть в порядке, мне нужно есть, пить, спать и знать, что в порядке он. Что улыбается, хохочет, светится, фонтанирует здоровьем, силами и ресурсами. Конечно, мне хочется, чтобы он был со мной. Конечно, блять, я жажду этого до помутнения, но даже с таким уровнем эгоистичной потребности для меня сначала идут его покой и благополучие, а потом уже мои жажда и томление.       Странно и в то же время умиротворяюще приятно осознавать себя таким понятным. Мне всего двадцать пять, а я уже понимаю о себе всё до последней волосяной луковицы этой самоотверженной башки, которая вот-вот расколется надвое от головной боли.       Поток воспаленных мыслей обрубается ударом топора, когда Минхо оборачивается и ударяет глазами по моим. Его собственные почти обжигают вновь вернувшимся самообладанием. От плохого предчувствия сводит живот, и я вдыхаю, готовлюсь, подбираюсь, ожидая прямого удара куда-нибудь точно в грудь.       — Ты должен вернуться на остров и сделать всё, что от тебя будет нужно, чтобы мой брат постарался забыть всю эту грязь, как страшный сон.       Большой человек закрывает свой всемогущий рот, его руки по-прежнему в карманах, а я все еще жду удара, прежде чем разбираю смысл сказанного.       И вот теперь моя блядская очередь метаться по его лицу в поисках скрытых шифров.       Я снова щурюсь. Снова дребезжу. Снова разгораюсь.       Он это замечает. Ведет плечами. Опережает:       — Ты сказал, что Тэхён тебе дорог.       Я отрезаю:       — Сказал.       — Ты ведь до сих пор любишь его?       Ха.       Какие, интересно, тут могут быть вообще варианты?       По мнению Минхо, видимо, всяко разные, раз он настолько внимательно смотрит, реально ожидая ответа. Будто тот не выгравирован на моем лбу глубокими осповыми рубцами всем на обозрение.       — Да, Минхо. Думаю, это очевидно.       Он кивает.       — Это всё, что от тебя нужно. Езжай и береги его.       Я набираю в легкие воздух со свистом.       — Ты, видать, меня не понял, Минхо. — Мой голос дробится лезвиями вынужденной сдержанности. — Мне, блять, нужно что-то менее пространственное, чем вот эти рекомендации, о которых я знаю и без советчиков.       Мои слова проходят сквозь чужую стену невозмутимости.       Минхо отворачивается и разрывает зону переговоров, удаляясь обратно к столу.       — У господина Чона ничего не было и не могло бы быть. Потому что мой отец всё целиком не доверяет никому постороннему. Даже если это дружба длиною в декаду. — Со мной говорит прямая спина, пока руки зачем-то касаются моей сумки, будто проверяя, не является ли та голограммой. — Единственный, кому он вынужден говорить больше всех и раскрывать все карты, это тот, кого он выбрал преемником. Иными словами, мне.       Минхо обходит стол, богатый стук его подошв отзывается жалящими искрами в моем животе.       Мне не до витиеватых эпиграмм. Я бодаю подбородком воздух, требуя пояснений:       — И что это должно значить?       Ко мне разворачиваются, вставая позади моего стула и снова убирая руки в карманы. Поднятый взгляд отдает холодом, решимостью и отчуждением.       — То, что ты не нашел в старых бесполезных бумагах своего отца, есть у меня. И я уверен, президент Ким не захочет становиться вторым Бернардом Мейдоффом.       Сначала я экстренно пытаюсь понять, знакомо ли мне имя. Должно ли?       И только потом нащупываю вложенную информацию.       — Ты правда ждешь, что я приму на веру сам факт того, что ты готов прибегнуть к шантажу и противостоять своему папаше, чтобы помочь Тэхёну вынести себя за скобки?       — Ты сделал свое дело. Теперь дай мне сделать свое.       — Минхо. — Я кипячусь, подходя ближе. Кажется, будто мои подошвы пружинятся вместе с каждым нервом внутри меня. — Не держи меня за дурака. Это и твоя компания тоже, собственная реп…       — Чонгук. — Меня прерывают властно, опуская подбородок. Смотрят почти исподлобья. — Ты попросил указать тебе направление. Я указал. Дальше твои полномочия кончаются. Начинаются мои.       Как брутально, черт возьми, звучит! Он что, думает, что мы в разгаре предвыборной гонки и я развешу уши и впаду в нирвану от всех грамотно составленных обещаний?       — Если даже я не верю в то, что ты будешь способен навредить себе и собственной репутации, как в такое должен будет поверить твой отец? Он поймет, что ты блефуешь, и это ни к че…       — Мой отец скорее повесится, чем отдаст свое детище постороннему человеку. — Минхо чуть повышает голос, чтобы подавить децибелами мои возмущения. — Моим дочерям еще слишком мало лет. У него есть только я. Единственный преемник, отвечающий всем его требованиям. Это источник моей власти. Средство, которым располагаю только я. И располагать этим можно по-разному. — Он переводит взгляд поверх моего плеча, снова в это треклятое окно. — И да, Чонгук, ты прав: я не самоотверженный, но мне знакомо чувство долга. Я испортил Тэхёну жизнь и должен ему за эту ошибку. Я этот долг верну. Благодаря тебе, мне теперь наконец понятно, как именно.       То, как он звучит, как выглядит, всё, включая раздражающее журчание пруда, обрушивается на меня простым осознанием — я и правда больше ничего не могу сейчас сделать.       Возможно, это действительно всё.       Может быть, я ничего не добился и меня лишь водят за нос, чтобы снабдить иллюзией покоя, а после нанести несложный удар прямо в грудь, не выжидая, когда я повернусь спиной.       Может быть и так, что всё не настолько пессимистично.       Жюль Верн утверждал, что, если каждую минуту мы технически можем погибнуть, в равной степени это означает, что с таким же успехом каждую минуту у нас столько же шансов спастись.       — И что дальше? Ты хочешь, чтобы я просто вышел за эту дверь и отправился домой, притворяясь, что доверяю твоей инициативе?       — Мне неважно последнее. — Минхо спокоен и хладнокровен. — Твоя часть работы выполнена. Мне для выполнения своей потребуется некоторое время, чтобы просчитать все ходы. Я свяжусь с тобой через неделю или приеду лично. До тех пор не говори ничего брату и не оставляй его одного. В остальном живите, как жили.       Я дергаю плечом и наконец разжимаю кулаки. Лунки от ногтей горят неприятной колющей болью.       Неудовлетворенность раздувается в животе вакуумной пустотой, пока заставляю ноги двигаться. Доползаю до стола, чувствую, как под подошвами хрустят осколки разбитого бокала. Хватаю свой стакан и допиваю всё одним залпом. Горлу легче, желудку — нисколько: приступ тошноты сворачивается змеей, я прячу болезненность за плотно сжатыми губами, забирая со стола свою бесполезную сумку.       Перед тем как развернуться и уйти, я оборачиваюсь, ловя взгляд Минхо через стол.       «Я сделал то, что сделал, из зависти»       Он смотрит, а мне кажется, будто теперь в чужих глазах я вижу куда больше.       Минхо всё еще завидует младшему брату.       Мне ничего с этим не поделать.       Пока направляюсь к двери, мне в спину толкается пощипывающий отчужденный взгляд.       За пределами той комнаты коридор с похожими дверьми, потом фойе, а после — свобода.       У главного входа я останавливаюсь, чтобы просто вдохнуть что-то, кроме заветренного мяса и давящего одеколона Минхо.       Звуки роятся и сбивают друг друга с ног, пока жмурюсь и пытаюсь отвлечься от боли в висках.       Тошнота не проходит.       На скамейке возле ближайшей автобусной остановки ребенок лет семи сучит ногами и хрустит ядрёными читос со вкусом, который обычно выбирает Милки.       Я проверяю телефон уже второй раз. Никаких сообщений, только уйма уведомлений с рекламами и прочей бестолковой пургой.       Если верить часам, прошло почти два часа. Ребенок рядом достает откуда-то бутылку фанты и пытается открыть сальными пальцами. Вслед за шипением вызволенного воздуха до меня доходит приторно-сладкий цитрусовый запах, вызывая новый прилив тошноты. Прежде чем мальчишка успевает приложиться губами, прошу поделиться, ни на что толком не надеясь. Меня даже не рассматривают изучающе, просто протягивая бутылку. Я выдавливаю из блистера две новых таблетки и запиваю газированной бурей, прекрасно зная, что так делать нельзя. Если честно, едва я вышел за пределы отеля, моя психика обрушила весь сдерживаемый кризис, не дав сделать и двух шагов до этой самой остановки, и сейчас у меня такое чувство, будто с минуты на минуты я развалюсь на части.       Перед лицом появляется огненно-красная пачка читос. Мальчик методично жует, без слов спрашивая «будешь?». Я благодарю и отказываюсь. Мне кажется, если к двум таблеткам, бултыхающимся в сиропе, лимонной кислоте и диоксиде углерода внутри моей туши, я сейчас добавлю дремучую смесь читос со вкусом паприки, меня ждет смерть и перерождение, скорее всего, гейзером, чтобы до конца времен я отрыгивал горячей водой и паром, оплакивая свой долбоебизм.       Следующие минут десять я сижу, прижав сжатый кулак ко лбу в надежде, что это может ускорить процесс обезболивания. За мальчишкой приходит автобус. Когда у меня получается открыть глаза, оказывается, что куда-то слиняло солнце. Небо в сине-грязных тучах, на три тона светлее костюма Минхо. Телефон в моих руках коротко вибрирует. На экране абонент «мама» интересуется, где я и как себя чувствую.       Очень дерьмово, если честно.       У меня такое ощущение, будто я ничего не добился, мам. У меня такое ощущение, что мне следует быть совсем не здесь. Мне нужно вернуться домой. Я должен быть рядом с Тэхёном, и это всё, что мне известно наверняка.       Список возможных перелетов на сайте авиакомпании сообщает мне, что я лох, раз решил, что можно щелкнуть пальцами и попросить фею-крестную телепортнуть меня на остров Чеджу сию же достопочтенную минуту. Из всех имеющихся рейсов прямой и ближайший, подходящий мне, намечается только в девять пятнадцать вечера, а это значит, что до тех пор мне нужно не превращаться в гейзер еще три часа как минимум.       Я вызываю такси, периодически глядя в экран, прикрыв левый глаз, потому что мне кажется, что так голова трещит чуть меньше.       Есть вероятность, что у меня едет крыша, но какая к черту разница, если она никого не задевает.       В машине открываю окно на полную, чтобы, если что, меня вырвало не на кожаные чехлы салона. Я человек заботливый. У меня полным-полно совести и катастрофически не хватает сил.       В аэропорту ничего нового. Это очень нелепо радует. Если бы в таком состоянии меня ожидали какие-то новшества, я бы закричал от отчаяния.       В ресторанном дворе в зоне дьюти-фри уже после паспортного контроля предпринимаю попытку засунуть в себя салат с курицей.       Немного погодя он выходит из меня в туалетной кабинке с фанфарами из плеска. Из зеркала возле раковины на меня смотрит бледное потрепанное чучело.       Оно же пытается не вырубиться в зале ожидания под манерные объявления из громкоговорителя и непрекращающийся топот сотни ног.       Все это время я прокручиваю в голове разговор с Минхо.       Думаю о своем отце.       О чужих хладнокровных стратегиях.       Я думаю о Тэхёне.       О его боли и чувстве вины. Пытаюсь представить, что он думал, сидя возле ворот моего прежнего дома, который арестовали после заключения отца под стражу.       Думаю о том, как тяжело было нам обоим. По-разному и в то же время одинаково.       Думаю, чем он сейчас занят. Переоделся ли в домашнюю одежду. Поел ли что-нибудь. Сможет ли простить мне когда-нибудь жестокие слова, которые от меня услышал.       Мир шуршит и распаковывается где-то вокруг моей головы.       А потом уши закладывает при взлете, и это ощущение никуда не пропадает весь полет.       За окном темнеет.       Всё красиво и в огоньках, но у меня нет сил любоваться.       Я выпиваю десять стаканов воды и направляю на себя поток воздуха из кондиционера над сиденьем.       Приземляемся мы плавно, но при ударе шасси о полосу меня выбрасывает из чего-то, похожего на воспаленный полудрем. Теперь помимо головы болит еще и шея.       После посадки я записываю маме голосовые, уверяя, что в полном порядке, уже на острове, устал как сволочь и обязательно отзвонюсь ей завтра.       Свою Блю на парковке я готов обнять. Она купается в лучах ближайшего фонаря и встречает меня чувством прибытия домой. Именно туда я направляюсь, держась за один из висков, под плейлист с флешки Тэхёна. Боль музыки накладывается на полученные образы, вдавливая мне ногу в газ. Я так спешу, что не разбираю, стоят ли машины ребят у ворот гостевого дома. Все, что приводит в чувства, это скрежет закрывающейся за спиной калитки и взгляд курящего Юнги с высоты балкона мансарды.       В этом приличная доля информации.       Она гласит, что Тэхён где-то снаружи, раз Глицину пришлось пройти через мою комнату, чтобы иметь возможность не упускать из виду, наблюдая. Его освещает потолочная лампа, так что мне хорошо видно, как на с виду безэмоциональном лице крупными буквами выведены все признаки того, насколько не в его стиле заниматься чем-то настолько приземленным. Но я попросил его, и в этом он весь. В бесшумной гранитной надежности. В этих локтях, свободно покоящихся на парапете в окружении закрепленных модулей с цветочными горшками. В мирном дыму, создающем эффект тумана. В том, как, затягиваясь, он кивает мне и большим пальцем свободной руки указывает куда-то в сад.       Я театрально, но искренне посылаю ему почтительный поклон. Молчаливо благодарю. Он выпрямляется, туша окурок в пепельнице у стены, и едва слышно фыркает, прежде чем покинуть балкон, мягко прикрыв дверь.       Через секунду свет на потолке гаснет.       Я продолжаю идти по тропинке, минуя беседку в гирляндах, лежаки и веревки для сушки белья. Чем дальше углубляюсь в сад, тем сильнее у меня беснуется сердце.       Здесь нет светильников, кроме скудной инициативы дворовых фонарных столбов по другую сторону забора. Тут повсюду цветы и клумбы, местами еще пустые, фрагментами уже ожившие.       На мягком газоне возле аубреции, где Нана обычно любит загорать летом, лежит Тэхён.       Сначала я ощущаю болезненный прилив радостного облегчения. Он ошпаривает кипятком, щипаясь и покалывая у самого горла.       Потом я думаю про одиночество. Похожим ли оно было, когда он уходил ото всех и садился у моего дома в Пусане.       Думаю про Лондон. Про эту ремарку Тэхёна в ответ на вопрос о том, почему за столько времени он ни разу не попробовал индийскую еду. Мне сказали, что не было аппетита. Тогда я принял эти слова за красноречиво вброшенное послесловие и почему-то только именно в эту секунду, наконец, осознаю истинный, тщательно упакованный смысл.       Причина и следствие всех моих мыслей лежит на спине и совсем ничего не замечает, сложив руки на животе. Температура не подходящая, но под ним, слава богу, лежит плед и та самая порванная на рукаве теплая куртка Рэя. Ноги согнуты в коленях, и освещения достаточно, чтобы я разобрал мои серые джогеры с флисовой подкладкой и немного успокоился, передумав начинать разговор с нотаций касательно важности беречь здоровье. В этой связи особенно забавно, что почти сутки назад про свое собственное я сам ни черта не думал. С лицемерием, окантованным заботой, меня настигают запахи цветов, земли и всегда узнаваемого одеколона.       Чувство покоя оседает внутри умиротворенной пыльцой.       Я подхожу совсем близко.       Между моими ступнями и началом пледа примерно тридцать сантиметров. На пятнадцать больше до макушки чужой головы, кажущейся сейчас воздушной шапкой одуванчика во всем ореоле растрепанного серебра.       Где-то в ушах щелкают дурные кузнечики, а потом Тэхён наконец замечает движение и чуть задирает голову, взлетая глазами к моим взволнованным реактивным трамплином.       Его собственные мерцают дымчатым глянцем, пока я задерживаю дыхание, а потом он резко и споро поднимается, помогая себе руками, я успеваю вдохнуть, а на выдохе передо мной уже стоят в полный рост, выделяясь в полумраке светлым вязанным свитером с непредусмотрительно широким воротом.       Тэхён смотрит на меня в упор.       Он как чертова панацея.       Он здесь, и у меня — уставшего до ватной бестелесности костей — откуда ни возьмись рождается чувство, будто во мне сейчас еще найдутся силы спасти мир, если кто-то вдруг окажется через минуту на пороге с этой незамысловатой просьбой.       Приступ нежности поднимается из груди, переливаясь за края, и стекает от локтей к пальцам теплым тягучим сиропом.       Я жажду обнять его и почувствовать, какой он теплый.       Мне нужно убедиться, что он живой и настоящий.       Между нами чуть больше тех сорока сантиметров.       Между нами шуршащая куртка Рэя, пережитое предательство, несколько лет разлуки и три года глухих стен, которые укрепил я сам и я же разбиваю кувалдой которую неделю.       Между нами куда больше, и ощущение этого повисает светящимся шаром на уровне груди, чтобы я мог представить, что, как только шагну навстречу, попаду в эпицентр, причащаясь, и нас двоих в тот же миг очистит от всех саднящих бед и ноющих на погоду шрамов.       — Что случилось?       Его голос совсем низкий, охрипший, обеспокоенный.       Мерцающий взгляд мечется в небольшом пространстве моих глаз, будто свидетельствуя на моем лице царапины и ушибы.       Секунды две я сбиваюсь с толку, теряясь. Не понимая. Даже ловя в голове мысль обернуться и проверить, не стоит ли позади меня сам гребаный Ким Кенсу, горя в сумерках красными коварными глазищами.       А потом остатки истерзанного мозга вдаривают по извилинам неврологическим молотком, саркастично напоминая, как глупо забывать, что внутренние встряска и недомогание всегда без исключений сказываются на внешнем. И если вспомнить всю сумму пагубных звеньев пережитых суток, есть резон предположить, что выгляжу я, как герой фильмов про Фредди Крюгера, которому последний не дает спать и держит в нескончаемом стрессе.       — Ничего. — И это совершенно честно. — Я просто очень устал.       Мой голос кажется мне тонким листом бумаги, колосящимся на ветру, из самых последних сил стремясь не отклеиться хотя бы последним уголком.       Тэхён мне не верит.       Его глаза сканируют без остановки.       — Где ты был?       Это не требование. Скорее, тихое прощупывание.       — У Минхо.       Рокот кузнечиков прибавляет в громкости в эти мгновения опавшей тишины.       Тэхён открывает рот, хмурится, медлит, снуя по мне взглядом, облизывает губы и осторожно — с буквально стекающей со слогов надеждой — тихо-тихо уточняет:       — Минхо?..       Боль в висках рядом с ним сказочно терпима. У меня достает сил просто подытожить:       — Да, который твой брат.       В глазах напротив порывисто вспыхивают факелы.       Каждый вымазан маслом неверия, растерянности и страха, возгораясь от одной краткой искры.       — Зачем? — Он вдыхает со свистом. С надрывом. С рваными воздушными ямами. — Зачем, Чонгук?       — Мне хотелось узнать, в курсе ли твой брат того, что творит ваш отец.       — Ты мог бы спросить у меня!       Тэхён вскрикивает.       Электризуется. От него ко мне тонкими волнами радиопередач транслируется засасывающая буря испуга.       — Может быть. — Я выбираю быть спокойным. Пожимаю плечами. Просто любуюсь чужой откровенностью. Просто радуюсь, что наконец рядом. — Только мы оба знаем, что ты имеешь тенденцию скрывать от меня многие вещи, и, чтобы узнать их самостоятельно, мне приходится подслушивать и изощряться.       Тэхён сжимает губы, проглатывая планируемые вырваться контраргументы. Шумно выдыхает носом, отводит взгляд, заметно вибрируя от переживаний, так явно пресекаемый собственной жалящей плетью накопленной вины.       — Это не претензия. — Я так рад его видеть, что не могу сдержать переполняющую меня нежность. Она выходит через слова приторной успокаивающей интонацией: — Все хорошо. Мы просто поговорили.       Мой тон сбивает его с толку. Он присматривается, снова облизывает губы, прощупывает, весь дребезжа от беспокойства:       — О чем?       — О важном. Я знаю про видеорегистратор. И почему твой отец слил моего.       И чей Астон Мартин этот треклятый. Но какая к черту разница? Ничего из этого на самом деле не имеет значения.       Важно только то, что Тэхён от услышанного будто бы съеживается. В секунду он кажется мне изможденным и глубоко несчастным всем сразу, отражая отчаяние даже позой.       — Так нельзя, Чонгук. — Он соединяет ладони вместе и трясет ими на уровне груди, подсознательно будто бы умоляя: — Минхо… он не отец, но они связаны, они… ты мог пострадать, ты мог наткнуться на Кенсу, с тобой могло что-то слу…       — Тэхён. — Я прерываю мягко, полным контрастом его звенящей панике. — Всё в порядке. Правда. Я хотел посмотреть твоему брату в лицо, и я посмотрел. Ничего ужасного не случилось. Он выслушал, сказал, что постарается что-нибудь предпринять.       — Что-нибудь предпринять? — Тэхён восклицает, взлетая тоном вверх к последнему слогу. И смотрит, смотрит, смотрит так, будто я маленький ребенок, которого он только что чудом успел выдернуть с проезжей части и спасти от несущейся машины. — Чонгук, с какой стати ему…       — Может, он соврал, а может, и нет. Всё это я понимаю. Он дал себе неделю. Через неделю будет ясно.       Наверное, я звучу так, будто у меня не осталось зарядки и последние резервные импульсы посылают сигналы в энергосберегающем медлительном режиме.       Тэхён неверяще мотает головой:       — Ты не можешь быть таким наивным.       У меня на это только правда:       — Как видишь, могу.       На меня глядят безмолвно, по ощущениям, целое столетие.       — Мой брат спровоцировал весь тот ужас, который обрушился на тебя и твою маму. Мой отец посадил твоего в тюрьму. Он написал мне сообщение с прямыми угрозами в адрес твоей семьи. О чем ты думал, когда поехал… ты летал в Пусан? — Я покорно киваю. — Господи… — Тэхён жмурится, смуглые руки трут лицо нервно и грубо, чтобы потом снова упасть вдоль тела. — О чем ты думал, когда полетел на встречу с членом семьи, которая по сей день портит твою жизнь? Ты решил, что мы причинили тебе мало боли?       Скорбная обреченность собирается тенями под его глазами.       Он снова пытается воззвать к грехам. Повторяется. Этот прием уже был, и даже если он повторится еще десять тысяч раз, все равно никогда на мне не сработает.       — Я решил, что куда больше боли я причиню себе сам, если не попытаюсь.       — Ты, должно быть, сошел с ума… — Он задирает голову, выдыхает, снова посылает этот умоляюще взыскательный взгляд: — Я хочу тебя защитить, а ты срываешься и лет…       — Я понимаю, что ты хочешь сказать. Но и ты пойми меня. Я тоже хочу тебя защитить. И если ты готов соглашаться на опасные нежелательные вещи ради меня, то почему удивляешься, когда я поступаю так же?       — Потому что со мной всё понятно. А ты дел…       — Что же именно с тобой понятно?       Тэхён сжимает кулак, проговаривая так, как это делают воспитатели, пытающиеся вразумить трудного подростка:       — Я не могу позволить, чтобы с тобой что-нибудь еще случилось из-за меня и моей треклятой семьи.       — Ах это. Да, я забыл. — Он не договаривает. Это видно по реакции. По глазам. Но мне сейчас не до этого. Я еле стою на ногах и очень хочу просто прижаться к его спине и заснуть. — Я тоже не могу позволить, чтобы с тобой что-нибудь еще случилось из-за твоей треклятой семьи.       — Со мной все равно случится, Чонгук, и э…       — Всё, что с тобой случится, ты встретишь не в одиночку. А с остальным разберемся.       — Чонгук, посл…       — Пожалуйста, давай не сейчас. — В вопрошающей гримасе искривляются даже мои брови. — Хорошо? Я очень устал. У меня страшно болит голова. Я выпил, наверное, уже пять таблеток, а она продолжает дол…       — Пять таблеток за раз?       — Нет. — Нет же? — Нет. Вроде нет.       Кажется, я не помню.       Тэхён осматривает меня прежним сканирующим лазером настороженной обеспокоенности:       — Ты что-нибудь ел?       — Пытался.       — Давно?       — Нет?       — Ты очень бледный.       Его голос такой тихий.       Мой точно такой же:       — Тут плохое освещение.       Тэхён вдруг движется, надвигается, шаг, второй, а потом прохладная ладонь касается ласково моего лба, чтобы в ту же секунду, как я это осознаю, уже исчезнуть.       — У тебя холодный пот.       Это звучит приглушенно строго.       И бархатно озабоченно одновременно.       Такое порывистое приближение окутывает меня целиком его запахом.       Любой биолог или генетик, склонный сравнивать наши повадки с животными, был бы рад услышать, что биологически я в ладах с выбором партнера настолько, что его запах, с какой бы он ни был примесью, кажется мне безапелляционно самым умиротворяющим и привлекательным в мире.       Поэтому вот сейчас я смотрю на своего человека, я дышу им, и каждая деталь в нем: от взлохмаченных волос, интервала хлопанья пышных ресниц до выбившихся петель на вороте свитера и растянувшихся в районе колен брюк — всё опускается мне на бедную голову мягкой пряной дымкой лечебного травяного сбора.       — Я просто устал.       Я отмахиваюсь, звуча подозрительно блаженно. Тэхён недоверчиво опускает взгляд на мои губы, не к месту тронутые улыбкой, непонятной наблюдателю.       — Ты не спал ночью?       — Немного.       — Немного — это сколько?       Он ждет ответа с ужасно тревожным видом, сверля меня своими невозможными глазами.       — Часа три.       Тэхён щурится:       — То есть ты не спал, не ел и добавил к этому два перелета?       Да?       Все вместе звучит совсем плохо.       Еще хуже, если вспомнить, что начал я с того, что потрепал себе нервы в начале ночи, здорово испугавшись того, что услышал. Потом сидел черт знает сколько часов на блядском полу, судорожно пытаясь найти ненаходимое, а потом да, не поспал и трех часов, присыпал всё это тремя перелетами, добил двухчасовой нервотрепкой с каруселью эмоций и не удосужился обеспечить свой организм хоть какими-то блядскими калориями.       По сему получается, что не мне упрекать Тэхёна за то, что ночью он решил поваляться, смотря на звезды, на холодной земле.       — Три, если совсем точно. Но я в порядке. Мне просто нужно поспать.       Тэхён тяжело вздыхает:       — Сначала надо поесть.       — Мне не хочется, просто гол…       — Там есть суп. Ребята заказывали на тебя тоже. Я разогрею, и ты поешь.       — Я не хочу, правда. — Мне кажется, я канючу. Упрашиваю. Еще чуть-чуть — и начну дергать за подол его свитера, как малое клюющее носом дитя. — Пойдем лучше спать? Ты хочешь спать? Я бы с радостью лег в постель, мне завтра рано вставать, и будет здорово, если…       — Тебя может кто-то заменить? — Меня обрывают, хмуря густые брови. В полутьме они кажутся прорисованными. — Хотя бы на завтра?       — Я могу отработать и сам.       Все что угодно, только, пожалуйста, пойдем в постель. Я лягу на прохладную подушку, обниму тебя, и чертов дятел Вуди в моей башке, наконец, утихомирится…       — Тебе нужно хорошо выспаться и отдохнуть хотя бы один день. — Со мной не согласны. На меня смотрят блестящие невыносимо упрямые глаза. — Как зовут того парня, который постоянно звонит тебе и просит поменяться сменами? Ты можешь написать ему, чтобы он вышел завтра за тебя?       Пф.       — Это вряд ли.       — Почему?       — Он вредный. И уже поздно.       — Так как его зовут?       — Ван его зовут.       Тэхён кивает и склоняется, чтобы собрать с земли куртку с пледом.       — Пойдем, я разогрею тебе суп. — Он сворачивает последний неровным квадратом, удерживая шуршащую куртку подмышкой. Я открываю рот, чтобы запротестовать, а Тэхён будто чувствует это заранее, тут же поднимая на меня взгляд: — Тебе нужно поесть, Чонгук. — Его глаза не давят. Они просят. Три секунды безмолвия звучат в них громче всех заверений: — Пожалуйста.       И это не то, с чем я способен бороться.       Не то, чему я вообще хотел бы когда-либо научиться сопротивляться.       — А потом ляжем спать?       Его губы трогает призрак легкой улыбки:       — А потом ляжем спать.       Мягкой, чуть грустной, почти незаметной кому-либо в такой полутьме. Ради даже ее тени я готов всегда и во всем покоряться.       Поэтому слушаюсь и иду следом, выбирая ориентиром точку между его подвижных лопаток.       В доме тихо, в гостиной никого нет, кухня встречает приятной простотой без искусственных водоёмов и панорамных окон. Стул подо мной примитивный, родной и знакомый. На столе с потертостями и царапинами Карл, Перси и Дюна виляют за стеклом аквариума, глядя на меня со скучающим пофигизмом.       Суп-лапша с морепродуктами — чистая посредственность заветренной доставки, но Тэхён чем-то посыпает, бросает раскрошенную зелень, колдует и презентует почти кулинарную сказку всего за какую-то минуту, едва я только успеваю поудобнее усесться, подперев голову рукой, чтобы с комфортом любоваться им сквозь тяжелые веки.       Пока я ем, организм падает ниц в благодарностях. Это странное ощущение. С салатом была совсем другая история. Там он харкался, понося меня самыми последними словами, а тут тепло разливается по груди в низ живота, расходясь импульсами к ногам.       — Чай?       Тэхён сидит напротив. Его вопрос тихий и невесомый как пух.       Я мотаю головой с набитым ртом, он покорно принимает мой ответ и вздыхает — с глубиной скрытой трагичности.       Я продолжаю хлебать вяло, но прилежно. Вокруг почему-то больше ни звука. Глицин в целом бесшумный, а у меня нет сил спрашивать, где все остальные. Вариантов полно. Пассии, клуб, работа, трек.       Мысль о последнем как внезапное воспоминание из детства, о котором не помнил годами. Трудно даже сказать, когда именно он отошел на задний план, перестав светиться передо мной с прежней обязательностью. Я по-прежнему люблю гонять, люблю Блю и звук двигателя, мне все еще нравится надевать наушники и идти к цели, но теперь — сейчас — это всего лишь часть будней, один из вариантов времяпрепровождения, очередной досуг, который я хотел бы непременно делить с ним, и покуда он неспокоен и несвободен, мне закономерно совсем-совсем не до скоростей и турнирных досок.       Он опирается локтями в стол, поддерживая подбородок сжатыми в кулак ладонями, и наблюдает за мной поверх светящегося аквариума Дюмы.       Я все еще жую и черпаю, умалчивая о том, что со мной происходит.       А происходит внутреннее стихийное бедствие.       Мне не достает слов, чтобы объяснить, что я чувствую, глядя на человека перед собой. Это умиротворенный тихий восторг осознания: я на своем месте. Почти то же самое, когда после долгой-долгой дороги, полной угроз и чужих недружелюбных толчков локтями, возвращаешься домой — в свою крепость, к своей семье, зная, что тут безопасно, тут хорошо, тут неиссякаемый источник всех твоих жизненных сил.       Я черпаю и жую, ложка за ложкой, а он ждет, не уходит, моргает и вздыхает. Благосклонный, мягкий, участливый. Серебро пушащихся прядей, грустные восхитительные глаза, смуглые крепкие руки с закатанными рукавами вязаного свитера.       Я сказал ему, что он самое худшее, что со мной случилось.       Я просто идиот, который не умеет выражать чувства.       Какое всё-таки глупое лицемерие — умалчивать об истинном и постоянном, но закричать о мимолетном и беспочвенном.       Я сказал, что он отравляет меня годами. Какая избирательность в выборе истин! Зарычать про яд, но ни слова не выдать о насущном, фундаментальном, глубоко основательном.       О том, что, глядя на него, я в который раз понимаю, что хочу быть подле него все отмеренное мне время. Кусается ли он, бренчит, брыкается, шипит или плюется ядом.       Про то, что я люблю его. Я, блять, не могу сейчас ничего, даже толком разговаривать, но даже истощенный и вялый, как переваренная картошка, я люблю его сильнее, чем хочу спать, и больше, чем нуждаюсь в очередной таблетке обезболивающего.       Он — моя жизнь.       Я пойду за ним куда угодно и всё за него отдам.       Если у Минхо ничего не выйдет или он меня надул, я знаю, что делать дальше.       Беспредельно очевидное осознание гонит кровь, вспыхивая зудом где-то в самом ядре сердца.       Ложка опускается со звоном о пустое дно, но вместо трели у меня в ушах до сих пор звучат слова Тэхёна об отъезде. Теперь, когда я пришел в себя, меня пугает сама вероятность того, что я мог бы об этом даже не узнать заранее. Просто проснулся бы утром следующего дня и, вероятно, умер бы еще до обеда. Вот так вычурно помпезно и до примитивного просторечно одновременно.       Тэхён поднимается, забирая у меня посуду, и встает спиной, включая воду в раковине.       Он прямо передо мной, а у меня болит сердце просто от мысли, что могло быть по-другому. И я даже и не знал бы, что за всем этим стоит.       Он ополаскивает мою тарелку, а я, кажется, схожу с ума.       Потому что следом я уже на ногах.       Шаги такие вялые, едва дееспособные. Деревянный пол что-то бурчит под подошвами, возможно, предупреждает поскорее взять себя в руки. Его нотации однобоки, точно такие же где-то на дальних партах моей рациональности. Ничто не имеет веса — я просто делаю эти шаги, подхожу вплотную и обнимаю со спины человека, без которого, как оказалось, не умею жить. «Оказалось» — это, если честно, напускное. Я годами думал, что навык придет, рука — набьется, а всё прочее стерпится, но вот он я — простой и понятный, как чай в заварном пакете — цепляюсь, окунаюсь, растворяюсь и только так ощущаю вкус, обретаю запах и насыщаюсь цветом.       Тэхён в моих руках прохладно-теплый. От него пахнет чем-то наподобие лайма. Он не брыкается, не отступает, не… не напрягается. Не сразу, но я это осознаю. На секунду мне даже кажется, что его плечи опадают, расслабляясь, когда мне хватает наглости прижать его к себе еще ближе, стягивая руки на животе мягким жгутом.       Я нагло веду носом по загривку, вдыхая влажный пряный бисер запахов с волос. Они пахнут одеколоном и сладкой отдушкой, щекочут мне ухо и шею, когда прижимаюсь к затылку щекой, жмурясь.       Он все еще позволяет.       Я считаю секунды чужой благотворительности, ожидая ее конца с тревожным щекочущим нервы предзнаменованием.       Боль в висках продолжается, но теперь не тычется копьями, я пытаюсь надышаться и побороть сонливость. Стараюсь взять от мгновения как можно больше, даже не спрашивая разрешения.       Никто не говорил, что я не эгоист.       Лопатки Тэхёна чуть движутся.       Вода перестает ударять по металлическому днищу.       Я вдыхаю, ожидая потери, но в ту же секунду чувствую его ладони на своих.       Они мокрые.       Они теплые.       Тяжелый мягкий груз парной тесноты щиплет глаза под веками.       Его тихий щекочущий выдох. Мой штормовой щенячий восторг.       По коже носятся молнии кипятящейся нежности, упоительного, мать его, экстаза, и их прожигающие искры кусают меня изнутри и снаружи, отвлекая от всего на свете. Если вулкан под ногами снова вспыхнет, я, вероятно, и не замечу, а когда замечу, подумаю, что это, пожалуй, славное мгновение для смерти.       — Ты весь влажный и холодный. — Тэхён сжимает мои пальцы, проводя подушечками по костяшкам.       — Неприятно?       — Неприятно видеть, что ты о себе не заботишься.       — А мне неприятно, что ты можешь в любой момент уйти тайком, хоть я и просил тебя так со мной не поступать.       Я распахиваю глаза и прижимаю его к себе теснее на случай, если после этих слов он решит отпрянуть.       Секунда.       Вторая.       Третья.       Меня не отталкивают. Мне говорят:       — Я испугался. Мне не все равно. Я хочу для тебя лучшего.       Тон покаянный, но твердый. Непреклонный.       — Тогда никогда больше так не поступай. Какие бы ни были обстоятельства. Даже если тебе будет казаться, что это для моего же блага. — Я утыкаюсь носом в его загривок и проговариваю прямо в него, нажимая ладонями на живот и позволяя себе легкое подслойное рычание надстрочных пауз: — Никогда, Тэхён. Не сбегай, не предупредив. И обещаю, я буду есть, спать и добросовестно заботиться о своем здоровье.       — Я боюсь за тебя. — Мне ощутимо, как учащенно он дышит. Громкий шепот зябнет и рвется, надламываясь: — Я очень боюсь за тебя, Чонгук.       — Да. Я знаю. — Я прижимаюсь губами к волосам. — Все хорошо. Просто подождем неделю. А потом решим, что дальше. — Освобождаюсь из-под его ладоней, чтобы тут же накрыть их своими и проникнуть пальцами между его еще влажных, переплетая и собирая в парные кулаки: — Вместе решим. Только так.       Я чувствую всем телом, что он не согласен. Со мной не спорят, и мне достает мудрости быть благодарным за это.       — Идем спать.       Это он говорит спустя минуту.       Я нехотя отлипаю, ловлю все тот же грустный взгляд и дальше просто плетусь за ним, как собачонка, вверх по лестнице.       Мне нужно бы принять душ, но на это у меня совершенно точно нет никаких сил.       Комната с покатым потолком встречает привычным запахом растений и текстиля. Я думаю о том, что Минхо с его роскошными кабинками ресторанов и не снилось чувство вот этого ни с чем не сравнимого уюта. Тэхён впереди зачем-то чуть сдвигает от Джеммы матрас, поправляя постельное белье, а я думаю о том, что у Минхо ведь есть жена, и она тоже спит с ним в одной постели, и может быть вот так же ее для них разбирает, но чувствует ли он хоть половину того, что ощущаю сейчас я, смотря, как человек, который дороже мне всего на свете, проявляет заботу и показывает, что я тоже что-то для него значу?       А еще покорно дожидается, когда я вынырну из собственной головы и замечу, наконец, что он уже успел выключить свет, оставив только светильник у моей одичалой кровати, и теперь стоит в основании нашей общей, ожидая.       — Будешь спать в одежде? — Он уточняет беззлобно, снова сверкая выразительными глазами теперь уже в новых сумерках.       Я без слов шлепаю к ближайшему стулу, на ходу стягивая через ворот толстовку. Под чужим мягким взглядом расстегиваю ширинку, стаскиваю джинсы и едва не путаюсь в штанинах, чудом не потеряв равновесие только благодаря спинке стула. Носки я снимаю, уже заставив себя оторвать взгляд от Тэхёна и отслеживая собственные движения.       — Ложись на спину.       Я торможу у матраса, уже готовый опуститься:       — А ты?       — И я.       Это непонятно, но я делаю, как велено.       Белье прохладное и такое, черт возьми, гостеприимное. От удовлетворения у меня расслабляются мышцы и тяжелеют веки.       Я дома.       Я там, где мне следует быть.       Слышу, как Тэхён движется, жду, когда ляжет рядом, но в следующую секунду моих висков вдруг касаются пальцы. Я распахиваю глаза и задираю голову, ловя взгляд Тэхёна. Он сидит на пятках возле моей головы, возвышаясь, и с этой пуховой шапкой волос и глазами цвета тока кажется чертовой ожившей сказкой из самых непостижимых книг.       — Засыпай.       Он произносит мягко и точно так же проводит пальцами по моему лбу, убирая с него волосы. От его рук по всему моему телу разбегаются зерна мурашек.       Я неотрывно всматриваюсь в его глаза, силясь сохранить рассудок.       Но когда он начинает заправлять пряди мне за уши, я сдаюсь и падаю обратно на подушку, сопя от нахлынувшего блаженства.       Может, я совсем рехнулся, но, едва его пальцы начинают бережно массировать мне виски, боль как будто отступает на десяток шагов назад, пятясь и прижимаясь к земле напуганной собакой.       Я хочу сказать, что люблю его. Что боготворю. Что благодарен. Что это просто дар небес — чувствовать его прикосновения, обнимать его и иметь возможность спать с ним рядом. Знать его, дышать с ним, возвращаться к нему из самых тяжелых путешествий.       Но я ничего не успеваю.       В следующую секунду открываю глаза и не понимаю, почему тени на потолке стали светлее.       Дезориентация ударяет вспышкой тревоги, заставляя подскочить на локти и проморгаться. Едва я подскакиваю, чужая ладонь опускается мне на грудь и чуть надавливает:       — Тшшш, все нормально, ложись.       Я оборачиваюсь, сталкиваясь глазами с Тэхёном. Он лежит рядом на боку, подпирая себя локтем.       Тревога отступает грузными лапами медведя.       Я дома.       Тэхён рядом.       Все хорошо.       Я послушно опускаюсь обратно, мыча в ненужном согласии. Прикрываю глаза, собираю одеяло, чтобы перевернуться, а потом сквозь веки снова пробивается не стыкующийся с действительностью потолок.       Я распахиваю глаза с новой вспышкой осознания.       — Сколько времени?       Мой голос хрипит и рвется, как старая потрепанная рыбацкая сеть.       — Восьмой час утра. — Тэхён баюкает этим своим умиротворяющим тембром. — Поспи еще. Я поговорил с Ваном. Он выйдет за тебя. Отдыхай.       — А…?       Я не договариваю, потому что «а» что — не понятно.       Тэхён каким-то образом уговорил Вана поднять свой зад и выйти за другого человека. И этот человек я. Этому человеку можно не пытаться держать глаза открытыми и разрешено поспать.       Тэхён знает код блокировки моего телефона.       Пока что этого анализа достаточно. Остальное — потом. Всё, кроме:       — А ты?..       Тэхён мягкий даже на ощупь.       Я вялый и несмышленый, но все равно не могу насмотреться. След от подушки на щеке. Сухие губы. Все тот же пух разбушевавшихся волос.       — А я пойду приготовлю завтрак. Чего бы тебе хотелось?       — Тебя?       — Из еды, Чонгук.       — А. — Я усиленно моргаю, пытаясь включить голову. — Что угодно. У тебя все вкусно. Мне нравятся булочки с корицей. В виде спиралек.       — Хорошо. Значит, будут булочки с корицей. — Он начинает подниматься, лишая меня своего тепла. — Отсыпайся.       Мне хватает рассудка успеть поймать его в процессе за теплое запястье и врезаться полуслепым кротом в чужие ясные глаза:       — Обещай, что я проснусь — и ты будешь здесь.       Тэхён не тянет и не изводит.       Его взгляд прямой, виноватый, но честный.       Он говорит:       — Обещаю.       И я верю.       Остается ли мне что-то еще?       Отпускаю руку и перекатываюсь на бок, перекладываясь головой на его подушку. Запах лайма, шампуня и мира проникает в меня со вдохом, затягивая прочь из объяснимых реалий следствий и обстоятельств.       Где-то там тихонько прикрывается дверь.       Перед самым исчезновением я вспоминаю, что мне снилось, как ласковые пальцы массировали мне голову и теплые губы прикасались ко лбу.       Я чувствовал себя в безопасности и пытался не заурчать от счастья.       А еще перед тем, как отключиться, я зачем-то вспоминаю, что забыл в туалете аэропорта сумку с бесполезными ежедневниками.       Это совсем не важно.       Главное, чтобы никто не запаниковал, подумав, что там взрывчатка.       И чтобы вообще не было в мире ни войн, ни терактов, ни насилия.       И чтобы у меня была семья. И чтобы в ней был Тэхён. А я был у Тэхёна.       И чтобы все были здоровы.       Желательно во всем мире.       Да. Непременно.       Так в самый раз.       В самый-самый.