Титановый нимб

      Незадолго до того, как мы встретились на рынке и он научил меня покупать мандарины, Глицин решил сделать аэрографию машин своим основным заработком, арендовал сеть гаражей и умело состряпал из них мастерскую, дав ей имя планеты, значительно отдаленной от вездесущих глаз Империи.       Он назвал ее «Татуином» и, чтобы не быть голословным, нарисовал на одной из внутренних кирпичных стен граффити с тематикой «Звездных войн»: знаменитый тысячелетний сокол, два дройда, джедайские клинки и волосатый громила Чубакка.       Стараясь слишком не пялиться туда, куда постоянно хочется, я уже в сотый раз смещаю взгляд выше плеча в черной футболке, снова и снова натыкаясь на волосатую физиономию двухметрового гуманоида в отблеске световых мечей.       — …если вот с этого ракурса, то я похож на Гринча. Ну, мне так кажется. Вот глянь. — Рэй пружинится на сиденье со скрещенными по-турецки ногами. У его мобилы громоздкий резиновый чехол со Скуби-Ду — он сует смартфон сидящему рядом Тэхёну и наклоняется над тем самым плечом, чтобы тоже изучить свое же видео уже в десятый раз и перекрыть мне половину лица Чубакки. — Переснять?       Тэхён держит телефон в ладони, пока второй подпирает висок, уткнувшись локтем в подлокотник. Его глаза изучающе сосредоточены на происходящем на экране. Мне слышны обрывки блогерской речи и звук распаковки каких-то коробок.       — Во, — Рэй тычет пальцем в свой дисплей, — освещение дрянь как будто.       Его голова в безбожной близости к тому самому плечу. Он почти тычется в него подбородком, а я ловлю себя на том, что щелкаю языком где-то в районе зуба мудрости и сжимаю горлышко бутылки, совсем не щадя ни пальцев, ни стекла, которое под моей хваткой уже стало почти горячим.       Вдох-выдох.       Я сменяю фокус, бесцельно собирая глазами окружающую панораму, пока Милки вошкается, как блоха, уже дважды пихая меня локтем в попытке найти под своими ляжками куда-то закатившуюся зажигалку.       Вдох-выдох. Всё хорошо, всё нормально, мне не о чем переживать, переживать раньше времени — дурной тон и общеизвестная глупость, так что просто еще один день на этой долгой неделе. Просто еще один рейс неизвестности в наивном ожидании чужого колдовства и сопутствующего звонка, из-за которого я слишком часто проверяю смартфон последние три дня.       Еще рано.       Рано ведь?       Допустим.       Пока что пытаюсь не прощаться с окружающим пространством, хотя то и дело ловлю себя на мысли, что только этим и занят. Кто его знает, когда еще окажусь здесь снова? Вот в этих стенах, сотканных Глицином из таланта, простоты и ответственности? Его «Татуин» — это три отсека для покраски и мытья машин, тюнинг — это по части Винса, у Юнги же ничего лишнего: несколько боксов отделены друг от друга вертикальными ламелями, а подальше от всех аэрозолей, растворов и химии — небольшая зона отдыха вот с этой самой стеной из Звездных войн.       Всё здесь я знаю, как свои пять пальцев.       Прилегающая раздевалка, маленькое помещение с туалетом и душевой кабинкой, а все остальное — набор натыканных удобств в одном помещении, притворяющемся малобюджетным лофтом. Пара кухонных столешниц с холодильником и микроволновка в одном углу, заваленный верстак с настенной панелью для запасных инструментов — в другом. А по центру два видавших виды дивана друг напротив друга, столько же измученных временем кресел по бокам да низкий круглый стол между.       На нем сегодня жареное мясо, закуски и россыпь бутылок пива с разными цветастыми этикетками.       Из магнитолы у верстака журчит что-то отечественное, но я так напряжен, что даже за приглушенными битами слышу, как монотонно и привычно гудят повисшие на проводах продолговатые лампы.       Это плохо, но еще хуже мой усилившийся страх упустить из виду. Его всего в целом. Его всего в деталях. Маленькая паранойя, приобретенная после того злополучного вечера у родителей, когда я наблюдал, слушал, замечал, но не делал никаких выводов, и, если бы не проснулся посреди ночи, то так бы и не понял, как много умудрился пропустить, несмотря на то что безотрывно смотрел в упор.       Здесь и сейчас мое вечное «за» и «против» говорит:       — Мне кажется, ты тут выглядишь очень хорошо.       А я силой заставляю себя не закатить глаза, вовремя отвлекаясь на звук хлопнувшей входной двери.       Нана ежится и отряхивает босоножки, вынимая из-под бежевой майки в районе живота стопку листов А4, за которыми бегала в машину.       — Там опять дождь? — Минджэ ласково убирает с лица невесты чуть намокшие пряди, когда та юрко приземляется ему на колени в одно из кресел.       Нана мычит в ответ и ответственно раскладывает принесенные материалы поверх своей атласной юбки.       — Почему там столько текста? — Дюма с противоположной стороны стола подается вперед со своего трона, обшитого рюшками на подлокотниках. — Ты сказала, несколько вопросов.       — Это все вопросы, которые я составила. Их четыреста сорок восемь.       — Сколько? — Милки роняет только что найденную зажигалку на пол, не успев прикурить.       Она улетает в мою сторону, так что мне приходится наклониться и подобрать, пока Нана тараторит, объясняя, что «для игры «Время чумы» нужно большое количество интересных и нескучных вопросов, которые задаются игрокам по очереди, позволяя им лучше узнать друг друга».       — Я их распечатала к следующей пятнице, когда мы поедем с ребятами на пляж. — Наша фея-пикси, кажущаяся на коленях будущего мужа непоседливым ребенком, складывает большую часть листов в один слой и ловко бросает на крышку переносного ящика для охлаждения пива на полу рядом. — А так как нас сегодня равное количество, я решила использовать только знаменитые тридцать шесть вопросов, — она трясет остатками бумаги перед лицом, а после сует Милки, сидящему к ней ближе всех. — Раздавай по одному.       Милки, наконец прикурив, смотрит на бумажки, как на извещение о повторной отправке в место тюремного заключения. Я опускаю взгляд и читаю заголовок про себя одновременно с тем, как Чимин делает это вслух:       — «36 вопросов, чтобы влюбиться»? — Он поднимает голову. — Серьезно?       Дюма взрывается хохотом:       — Да здравствует старая добрая оргия!       — Они просто так называются. — Нана небрежно машет рукой. — По факту, их суть лишь в том, чтобы раскрыться и узнать друг о друге побольше, став ближе.       — Я вот этого… — Милки почти брызжет слюной, не сводя глаз с Наны и тыча ненавистными бумажками в сторону Чанёля, — почти каждый день вижу без трусов на толчке, потому что замок в ванной не фурычит уже полгода. Куда уж ближе, ебан…       — Ближе духовно, Милки. — Пикси отрубает на корню, сверкнув подведенными глазами: — Не беси меня. Раздавай.       Милки в ответ пыхтит, но сует мне злосчастную стопку, с краю до хруста измятую хваткой пальцев.       — Значит так. — Нана, отслеживая, как каждый оставляет себе по одному листу, отрабатывает роль местной тамады без единой запинки: — Так как, по большей части, эта беседа предполагается между двумя людьми, а не в большой компании, некоторые вопросы подразумевают одного конкретного визави, поэто…       — Кого подразумевают? — Дюма отрывается от своей бумажки и хмурится.       Нана медленно и предостерегающе набирает в грудь воздуха с видом человека, едва-едва справляющегося с желанием запустить в чужой лоб что-то внушительнее жареной сосиски со своей тарелки.       Дюма, верно истолковывая женское сопение, переводит испытующий взгляд к группе поддержки, расположенной к нему ближе всего — то есть, очевидно, ко мне.       Я поясняю:       — Собеседника.       Чанёль смешно моргает:       — А че за визизи?       Рэй прыскает:       — Визизи — это ты после пары рюмок текилы, Дюма.       — Визави. — Исправляю, постукивая указательным пальцем по многострадальному горлышку своей бутылки. — Значит «лицом к лицу». Кто-то, кто находится напротив.       — Ааа.       Нана облегченно опускает плечи, чуть горбясь:       — Поэтому я разделю нас на пары, чтобы было проще. — Я вскидываю на нее быстрый взгляд, чуя неладное. — Я буду с Мини, Рэй — с Глицином, Чонгук с Тэхёном, а Милки с Дюмой.       Ну само собой…       — Я протестую! — Милки рявкает так резко, что я морщусь.       — Протест отклонен. — Тамада даже не смотрит в его сторону. — Отвечаем по очереди, начнем с меня. Дальше по часовой стрелке. Готовы?       — Я не готов! — Чимин забывает напрочь о своем подкуренном стике. — Почему я в паре с этим долбоебом?       — Эй!       — Ты с ним на дела ваши мафиозные ходишь. Вам полезно узнать друг о друге побольше.       — Не-не-не, я пр…       Дальше я не вслушиваюсь, потому что это пустая трата ресурсов. Вместо этого перевожу взгляд на своего так называемого визави.       И натыкаюсь на его ответный.       Сегодня на нем черная тонкая футболка и простые серые брюки-джоггеры, сужающиеся к щиколоткам. Щиколотки очень важны, по крайней мере, лично я изучил тонкий слой открытой кожи между манжетами и кроссовками уже примерно столько же раз, сколько вопросов Нана приготовила для посиделок на пляже в пятницу.       Волосы он сегодня чуть зачесал назад — платина и уголь завиваются на концах, выглядывая забавными барашками из-за мочек ушей.       Рядом стоящий настольный вентилятор медитативно крутит головой из стороны в сторону, гоняя душный воздух мастерской — особо настырный поток временами выбивает черно-серебристую прядь из-за правого уха, заставляя Тэхёна периодически заправлять ее по новой.       Про его взгляд сказать что-то дельное мне очень сложно. С тех пор, как я вернулся от Минхо, глаза Тэхёна минорно задумчивые и в то же время непримиримо обреченные. По крайней мере, у меня получается трактовать их только таким образом. Разговоры про будущее мы не заводим. Я жду известий от Минхо, а Тэхён — двадцать пятое июня, когда срок его пребывания здесь закончится. То, что он уверен в этом, видно в каждом его слове, жесте и… том, как он смотрит. Да. Так будет честнее. Потому что на самом деле мне совершенно не сложно интерпретировать его взгляд. Просто я не хочу признавать его значение.       Со мной прощаются. Медленно и тихо. Так умирают в собственных кроватях гордые главы семейств, никому не рассказывая о своей внутренней боли.       — Милки, уймись. Она все равно не отстанет. — Голос Рэя разбивает нашу цепь хлопком шара или лопнувшей лампочкой. Тэхён опускает взгляд на лист бумаги. Я торопливо пригубляю свое потеплевшее пиво. — Просто смирись, будь паинькой.       Милки наконец вспоминает про подожженную сигарету. Набычившись, сует стик в рот и почти сразу выдыхает клуб приторно-сладкой химии.       — Итак, поехали. — Нана глядит в свою распечатку, зачитывая: — «Если бы можно было пригласить на ужин абсолютно любого человека, кого бы вы позвали?».       Минджэ сразу же включается:       — Имеется в виду, из живущих?       — Выбор не ограничен.       — Понял. Твой ответ?       Нана смотрит сквозь стол всего пару секунд, задумываясь.       — С папой, если говорить о тех, кто уже не с нами. А если первый вариант невозможен, — она самодовольно улыбается одним уголком губ и проводит ладонью по подбородку Мина, — то ужин с моим дорогим женихом вне конкуренции. — Тот лыбится в ответ, весь в пузырящейся завесе влюбленности, не переставая, даже когда невеста тычет его пальцем в ключицу: — Твоя очередь.       — Из умерших меня никто не интересует. Так что мой ответ: моя дорогая невеста.       Милки с грохотом швыряет зажигалку на стол, делая затяжку и сползая ниже на сиденье:       — А можно без этих ваших сю-сю-сю?       — Нельзя. — Нана отзывается коротким рыком. — Твоя очередь.       Милки закатывает глаза.       Демонстративно тянет время, укутывая меня белым пухом чего-то клубнично-цитрусового. Пока он набивает себе цену, по радио успевает смениться песня. Проигрыш заканчивается первой строчкой куплета и псевдонезаинтересованным чиминовым:       — Роберт Оппенгеймер.       Нана ворчит:       — Наконец-то.       Рэй одновременно комментирует выбор Милки:       — Ожидаемо.       Я прикладываюсь к бутылке, подпирая голову кулаком и едва не проливаю всё себе на футболку, когда чертов Чимин снова пихает меня локтем — на этот раз уже намеренно:       — Заснул? Ты следующий, епт.       Аа.       Рэй по-прежнему слишком близко к Тэхёну, я все еще — слишком далеко. Глаза снова находят лохматого гуманоида, а потом мне все-таки приходится включиться:       — На ужин — это в смысле, в ресторан?       Нана миролюбиво отвечает:       — Необязательно.       Я думаю: слава богу. Терпеть не могу трели нейтральных мелодий, идеальные осанки и гастрономические оргазмы, сжавшиеся от холода по центру белоснежных тарелок в смехотворно мизерных пропорциях.       А что касается вопроса…       Мой ответ — прямо напротив, но назвать его имя — вызвать тучу вопросов, на которые мне не хочется сейчас отвечать. Поэтому:       — Чарльз Ксавье.       Дюма выпучивает глаза, как будто только что узнал, что все это время умел летать, но не пользовался этим целых тридцать лет:       — Вымышленных тоже можно?       — Да пожалуйста. — Нана кивает, подгоняя: — Твой ответ?       Чанёль потирает ладони, прыгая глазами по потолку, словно ему кто-то загрузил туда картотеку.       — Шакира. — Он собирает ладонь в кулак и кусает костяшки в порыве театральной несдержанности: — Хочу Шакиру. И не только на ужин.       Милки рядом бурчит себе под нос что-то вроде: «клоун несчастный», это получается чуть хрипло и почти целиком тонет в пухе дыма и фырканье Наны:       — Кто бы сомневался.       Мы с Тэхёном в паре, поэтому его очередь следующая.       Он ловит взгляд заводилы и на несколько секунд застывает им где-то в районе ее плеча. Я вижу, что его среди нас нет. Всего на пару мгновений. А после он моргает и возвращается.       — Маму. — Голос поставленный и четкий. Поза ровная и умиротворенная. Сплошная фикция всего того, с чем он живет уже несколько лет. — Я бы поужинал со своей мамой.       Рэй рядом умиляется, что-то пища.       А я незаметно для себя хмурюсь.       С мамой? Той самой, что, как он сказал тогда на террасе, никогда его не любила? Что бы он, интересно, ей сказал?       Рэй принимает эстафету в полной готовности, крутанув в пальцах морду рыжего Скуби-Ду:       — Майкл Джексон.       Минджэ одобряет:       — Плюсую. Глицин?       На том повязанный на поясе комбинезон, оранжевая футболка и — конечно же — белая короткая бини, едва закрывающая уши. Он держит у груди пиалу с жареным арахисом и, отхрустев очередным, заключает:       — Пожалуй, Курт Воннегут.       — Дай угадаю, — Чимин самодовольно встревает, подпрыгнув коленом от нетерпения, — художник?       — Американский писатель.       Клубнично-цитрусовое недоразумение тут же цокает, шумно выдыхая:       — Никогда с тобой не бывает просто.       — Мы с тобой по-разному понимаем слово «просто».       Глицин невпечатленно закидывает в рот очередной орех, и, пока Милки размыкает губы для новой попытки оставить за собой последнее слово, Нана успевает вклиниться:       — Всех поздравляю. Мы справились с первым циклом. Следующий вопрос: «вы бы хотели стать знаменитым? Если да, в какой сфере?» — По радио начинает играть «Save and Sound» группы Capital Cities, и Нана умудряется успеть пропеть первые две строчки синхронно с вокалистом, прежде чем сразу же переключиться, закинув руку Минджэ на плечо и подрыгав вытянутыми ногами. — Я не хотела бы быть знаменитой сама. Предпочла бы стать лучшей подружкой какой-то знаменитости. Я была бы верным и достойным другом. Ну, знаете, искренней, без всякой выгоды или еще чего. Я умею по-настоящему радоваться за других. Это тоже было бы весьма полезно.       Минджэ одобрительно мычит и заявляет, что предпочел бы быть знаменитым, но так, чтобы никто не знал, как он выглядит. Милки снова демонстративно затягивается и только после очень по-снобистски заявляет, что «согласен прославиться только за весомые настоящие заслуги». Рэй уточняет: «это какие же?», и ему, небрежно ведя ладонью в воздухе, высокопарно приводят примеры:       — Прорыв в научной деятельности, открытие новой планеты или создание вакцины. Что-то такое действительно полезное. А не эти ваши живописцы или певички, продающие свои лица.       Второй цикл не идет столько же успешно, как первый, в эту самую минуту скоропостижно прерываясь на добрую четверть часа, сменяясь бурным спором касаемо того, что есть такое «настоящие заслуги». Полемика прекращается только после того, как голосами большинства до Милки почти успешно доносят простую истину: те же ученые, единственно которых он считает достойными похвал и почестей, записывают труды с помощью ручки или лэптопа, которые создали для них другие, кутаются в одежду, которую придумал и сшил кто-то другой, и, наконец, чтобы расслабить голову и дать родиться в ней новой идее, слушают музыку, на создание которой до этого тоже кто-то потратил время, силы и часть души.       Всё это подытоживает Глицин лаконичным и размеренным:       — Любая заслуга настоящая, и все они связаны вместе в созидательную цепь взаимных реализаций. Вынь одну — на твой взгляд бесполезную — и ты увидишь, как всё посыплется к чертовой матери.       Чимин на это, конечно, бурчит, но — опять же — снова только себе под нос, и слышит его ворчания только один сидящий рядом недопёс, а значит, почти никто, потому что я знаком с ним достаточно давно, чтобы научиться понимать, когда он вякает и контратакует исключительно для проформы, а не потому, что в корне не согласен с услышанным.       Когда акт вправления мозгов заканчивается и цикл возобновляется, кто-то вспоминает, что моя очередь следующая.       Я всё еще не меняю позы, изредка барабаню пальцами по горлышку бутылки и говорю:       — Нет, спасибо. Это слишком много внимания, стресса и давления. Я люблю свободу. Ещё я эмоциональный и импульсивный, так что не потяну.       Чанёль гремит пустыми банками под ногами, фырча в ответ на мой ответ. Его собственный — полная противоположность. Он заявляет, что да. Ему хотелось бы «быть рок-звездой и после концертов трахать по три горячих цыпочки за раз».       Рэй закатывает глаза, качая головой, и переводит выжидательный взгляд на Тэхёна.       Мне разрешено тоже.       Он не смотрит в мою сторону, когда наклоняется к столу и беззвучно берет свою початую банку пива:       — Я согласен с Чонгуком.       Я наглухо пропащий, так что чутка иду рябью от звука своего имени, хватаясь свободной ладонью за колено, пока мой чертов визави медленно глотает пиво, чуть запрокинув голову и являя мне сильную шею с четко прорисованным адамовым яблоком.       Я отвожу взгляд в сторону радио, пытаясь сменить фокус и отвлечь себя угадыванием песни. «Dusk Till Dawn» Сии и Зейна. Отлично. Еще не все потеряно. Рэй на фоне говорит, что потянет. Что ему нравится быть инфлюенсером. Глицин отвечает отрицательно, никак это не комментируя. Дюма опять гремит своими банками, пока Нана озвучивает следующий вопрос. Я подключаюсь обратно, только потому что Рэй просит повторить, явно не вдупляя с первого раза.       — «Прежде чем позвонить, вы продумываете, что будете говорить? Если да, то почему?»       Все, кроме Юнги и Тэхёна отвечают «нет». Первый говорит, что это особенность личной психологии — обдумывать всё, что касается социальных взаимодействий. Второй объясняет еще короче:       — Мне это вбили с детства — просчитывать заранее каждое свое слово.       «Слово — это его оружие».       Я сжимаю несчастное горлышко слишком сильно, борясь с желанием рыкнуть и оскалиться.       Да, злоебучий господин Ким, вы вызываете у меня только желание вгрызться вам в глотку и слушать, как рвутся мышцы и сухожилия.       — «Что для вас значит «идеальный день»?       Нана описывает свидание с Минджэ. Минджэ описывает свидание с Наной. Дюма морщится, натурально теряя логическую цепочку, и пару секунд даже выглядит по-детски растерянным:       — В смысле, «заснуть в обнимку»? А как же секс в конце такого прекрасного дня?       — Может, мы тебя сейчас удивим, — Минджэ успокаивающе поглаживает закипающую Нану по плечу, снисходительно улыбаясь главному амбассадору плотских утех, — но иногда полежать в обнимку — не менее интимная вещь, чем секс.       — Ой да бросьте. — Милки опять включает высокопарно экспертный тон, заставляя меня тут же запрокинуть голову к потолку и простонать короткую мольбу о помощи товарищу господу богу, который создал этого заносчивого чванливого позера и забыл зашить ему рот. — Эту романтическую дребедень придумали те, кто не хочет или не может трахаться, но сказать напрямую не способен.       На двадцать минут снова разгорается спор.       Все это время я продолжаю лежать затылком на спинке дивана и слушать отголоски болтовни радиоведущего, трещащего что-то про Тейлор Свифт, Трэвиса Келси и американский футбол.       Потом голос Чимина влетает мне чуть ли не в самое ухо, выдергивая из блаженной изолированности:       — Вы просто слащаво втюренные друг в друга, это не лечится. Вот у вас такое было у кого-нибудь? Чонгук? — Меня снова пихают, на этот раз коленом о колено, я нехотя склоняю голову к плечу, ловя пытливый неугомонный взгляд своим исподлобья с намерением попросить от меня отвязаться, но в следующую же секунду, едва я успеваю открыть рот, перед моим лицом машут рукой, открещиваясь, как от назойливой мухи: — Хотя, блять, молчи, у кого я спрашиваю! Сейчас запоешь мне про большую и вечную. — Я почти успеваю сказать «слава тебе господи», когда Чимин внезапно кивает через стол: — Тэхён? Давай честно: ты за поебаться или за полежать на травке, глядя в звездное небо, делая вид, что не хочешь трахаться?       Тэхён смотрит на Чимина примесью скуки и усталой обреченности. Так невозмутимые взрослые смотрят на подростков в период расцвета максимализма последних — чуть покровительственно, с мягким снисхождением на грани флегматичной пассивности.       Прежде чем он начинает произносить слова, я уже не в силах что-либо с собой поделать. Смещаю взгляд, жадно вбирая чужую позу, выражение лица, мерный подъем грудной клетки.       Тэхён почти отзеркаливает мою прежнюю позу. Широко расставленные ноги, банка пива между, локоть на диванном подлокотнике и сложенный кулак, подпирающий висок.       Он выглядит таким, черт возьми, безукоризненным.       Таким… оглушающе недоступным.       — Ты об этом говоришь, как о диаметрально противоположных вещах. Если человек влюблен, секс для него становится просто еще одним способом показывать и разделять любовь. Таким же, как лежать на траве или спать в обнимку. Тебе не придется притворяться. — Его тон и подача — мечта политиков. Чимин мгновенно считывает чужое превосходство, обрастая электрическими иглами по моё правое плечо — я мог бы шевельнутся и наткнуться на парочку, ойкнув. Тэхён же не ведет и бровью. Просто заканчивает мысль, поглаживая пальцем боковину банки, влажную от конденсата: — Когда ты полюбишь по-настоящему и сильно — а я надеюсь, что ты на это способен — то очень удивишься, обнаружив, что смотреть на звезды и заниматься сексом с любимым человеком — это одно и то же.       Я сглатываю, сразу же присасываясь к бутылке.       Что-то угрожающе щекочет в районе горла. Что-то, похожее на желание пить слова с его губ или подставлять руки, чтобы они сыпались мне в ладони, жаля пальцы.       — Хорошо сказал! — Фанфарный крик Дюмы — как резкий визг клаксона на пустой парковке. — Я проникся!       — Отвратительно пафосно, Сильвер. — Чимин кривит верхнюю губу. — Я разочарован.       Тэхён в ответ коротко хмыкает:       — Удивлен, что до этого ты успел очароваться.       — Не обольщайся. И насчет всей этой сказочной трухи. — Милки ерзает, опускаясь на подушках еще ниже, в процессе задевая журнальный стол коленом. — Она бывает только в книжках.       — Я не Свидетель Иеговы, чтобы пытаться тебя переубедить.       — Но звучало, как гребаное экспертное мнение. Ты, типа, что, любил? «По-настоящему и сильно?».       Чимин корчит эту свою гримасу снобистского презрения, активируя во мне страстное желание выхватить у него из ладони вонючую бурду и швырнуть о кирпичную стену.       Я почти тянусь, зажимая бутылку бедрами, чтобы не уронить.       Почти не успеваю себя остановить, когда напротив в мир выпадает простая суровая сдержанность:       — Любил.       И всё.       Невозмутимо, коротко, ясно.       И это достаточно исчерпывающе и безапелляционно, чтобы Милки только и мог, что усмехнуться, снова завошкаться и переключить свое внимание, потянувшись к столу за бутылкой пива.       Я пытаюсь не задушить свою.       Прошедшее время ужасно колючее.       Вместо дозы теплой хмели я, по ощущениям, глотаю порцию соли, в которую какой-то живодер вмешал тонкую стружку молотого стекла.       Привкус пива на языке кажется отвратительно забродившим.       На секунду — или двадцать две — я проваливаюсь черт знает куда, оглушаясь и сбиваясь с толку. Как гребаный школьник, безответно и абсурдно втюренный в старшую сестру лучшего друга или в молодую учительницу литературы. Или Физики. Или Химии. Да какая, господи боже, разница. Это просто ужасное сравнение, если учесть, что у нас было немерено молодых учительниц и тьма старших сестер да братьев, из-за которых львиной доле мелких засранцев хотелось поскорее вырасти, но лично один конкретный Чон Чонгук еще на Мин Сохи понял, что нет смысла пытаться повторять за остальными, притворяясь, будто мне есть дело хоть до кого-то, кроме лучшего друга, чей свистящий храп, сто́ит ему заснуть на спине сразу после приема пищи, похож на крик самца оленя в разгар брачного периода.       И вот прошло много-много лет, а я всё также только и делаю, что ищу этого оленя в толпе, готовый отправиться за ним следом в самый дремучий лес навстречу полнейшей неизвестности.       Прошло больше десяти лет, и вот он — квинтэссенция степенной организованности — произносит слова интонациями победителей, а я сжимаю чертову бутылку и успеваю думать о долбанном Берти Бобе с его курсом ведения переговоров, цепляться глазами за кулон с гитарой и вспоминать, что переписка с английским профессором висит одной из недавних в списке чатов мессенджера, не выходя у меня из головы двадцать четыре часа в сутки. В этой черепушке задыхаются в тесноте переживания и о вещах более фундаментальных, вроде грядущего будущего с теми его зонами, которые на данный момент остаются слепыми, но это не мешает мне чувствовать себя идиотом по сотне других причин, по итогу сводящихся вот к этому мужчине, снова заправляющему волосы за ухо.       — Мы на ком остановились? — Где-то в мире голос Наны обволакивает пространство. — А, на тебе, черт неверующий. Ну, давай расскажи нам про свой идеальный день.       Мне даже не нужно смотреть, чтобы знать, как паскудно Милки сейчас ухмыляется. Как и нет надобности проверять реакции других, чтобы увидеть, что им всем, как и мне, уже и так понятно, что выдаст этот трепач:       — Я проснулся, мне не надо на работу, со мной охуенная девушка, которая от меня без ума. Мы заказываем поесть всё самое вкусное, а в промежутках я весь день кряду хорошо и со вкусом ее трахаю, не вылезая из постели. — Здесь Рэй медленно-медленно, с почти напускной осторожностью начинает поднимать ладонь — точь-в-точь неуверенный ученик, не знающий, как уловить момент и вклиниться в речь самопровозглашенного гуру с назревшим вопросом. Милки это, конечно же, фиксирует и тычет оттопыренными от корпуса бутылки пальцами во всех по кругу: — И, прежде чем в вас проснутся ебучие феминистки, я подчеркиваю: ей нравится. Она на седьмом небе от счастья.       Рэй возвращает руку на колено, поджимая губы в кратком акте смирения:       — Ну, раз на седьмом.       Нана подхватывает:       — Тогда принимается.       Чимин салютует обоим по очереди:       — Покорнейше благодарю.       — Чонгук? — Тамада кивает мне через стол, вспарывая мое чувство внезапной разбитости. — Твой идеальный день?       Я думаю про цветы, маму с бабушкой и… Тэхёна.       В обратной последовательности, если совсем точно. Неважно, что и как в принципе, можно даже и без чиминового «хорошо и со вкусом». Я согласен просто иметь возможность подойти к нему в любой момент весь перепачканный землей и прикормкой и поцеловать, зная, что он ответит, коснувшись моего лица пальцами, его губы растянутся в улыбке, а бабушка где-то сбоку проворчит «ты чего присосался? Уже все дела переделал? Брысь отсюда, я Тэхёну расклад делаю, не отвлекай нас».       Облако грез лопается острым концом чиминового локтя. Засранец толкает меня в бок, подгоняя.       Я цыкаю, посылая ему предупреждающий взгляд. Он насмешливо приподнимает руки в знак капитуляции, естественно, не выглядя при этом покаявшимся ни на йоту.       — Еще раз тыкнешь меня своим чертовым локтем, я скину тебя с дивана валяться среди пустых банок в ногах Дюмы. — Возможно, у меня получается излишне грубо. Это последствия ревности и долбоебизма. Потирая многострадальный бок, ловлю вопрошающий взгляд Наны. — Что?       — Твой идеальный день, бука.       — А. — Нахожу силы отчеканить: — Я в порядке, те, кто дорог, в порядке, небо мирное, носки чистые, машина заправлена, желудок не скулит, сердце не болит. Всё.       Рэй упирается ладонями в колени, кивая:       — Мне нравится.       Я посылаю ему большой палец, чувствуя на себе взгляд Тэхёна.       Когда пытаюсь словить, на меня уже не смотрят, наблюдая, как Дюма, с комфортом закинув ногу на подлокотник кресла, блаженно перечисляет:       — Со мной Шакира. У меня полно денег. Нас до самой ночи возит личный водитель по самым охеренным местам Лас-Вегаса на обалденном лимузине, в который я возьму вас всех, кроме, само собой, Милки Вея, который назвал меня долбоебом.       — Не больно то и хотелось.       Чанёль на это припечатывает слишком восторженным:       — Пиздеж!       Эти двое снова лаются почти две минуты, пока Рэй демонстративно не повышает голос:       — Тэхён? Твой идеальный день.       — Место вдали от всех. — Он отвечает с готовностью. — Две порции дак-ккочи, сигарета, гитара, цветы.       У меня екает в груди и кусается в животе.       Я позволяю себе подумать о том, что это очень похоже на тот день. Берег реки вдали от всех. По дороге до нее мы купили… это же… это же был куриный шашлык на шпажках? Да. Две порции острой курицы. Вместо живой музыки — альбом Бон Джови. Вместо дыма сигарет — горячее дыхание. А цветы… Цветы ведь тоже были. Много ненастоящих цветов, которые я рисовал у него на руках.       Рэй вклинивается в мой бумажный рай острыми ножницами:       — В одиночестве?       — Нет.       Тиктокер склоняется плечом к чужому, соприкасаясь:       — Вдвоем с кем-то?       Его игривая ухмылка в сочетании с подпрыгивающими в намеке бровями поднимается тяжелым вдохом с самого дна моих легких.       Тэхён просто кивает. Он на меня не смотрит.       А я и не разрешаю себе за что-то цепляться.       Прошло много лет.       Вероятность, что он повторил с кем-то нечто подобное, болезненно велика. Уверен, что его приглашали на свидания сотни раз. И тогда, когда он уже начал курить. И тот, кто научил его играть на….       — А гитара чего? — Дюма сама непосредственность. — Ты умеешь играть?       — Немного.       Боб, Бобби, Берти.       — Оо, сыграешь?       — Возможно.       Мне даже не нужно закрывать глаза, чтобы представлять, как профессор для него играет. А потом лежит сверху, задирая футболку и касаясь живота.       Они целовались, потом Тэхён стонал. И тихо хрипел, как когда-то мне: «ты такой обворожительный, когда продолжаешь толкаться после того, как кончишь».       Черт возьми, что за паршивая срань.       Я допиваю содержимое бутылки полностью за один заход.       Ощущение взгляда Наны щекочет щеку надоедливой мухой.       — Я возьму гитару на пляж в пятницу. — Она звучит, как вилка, бьющаяся о бокал на большом грандиозном застолье. — Правда, на ней давно не играли, сможешь настроить?       — Смогу.       Какой я все-таки пропащий дурак.       Если бы этот пир проходил во время чумы, забирая каждую секунду по сотне человек, знаменуя геноцид, я бы тоже был слабоумно занят тем, что ревновал мужчину всей жизни к тем, кого даже не видел вживую?       — Рэй?       Рэй?       А да.       «36 вопросов, чтобы влюбиться». Какая ирония. А есть игра с задачей «разлюбить»? Просто любопытно, на каком этапе я бы с треском продул? Сразу на первом или продержался бы хотя бы один долбанный кон?       — Чисто хавчик от Шефа и пересмотр «Властелина Колец» в компании таких же ценителей.       Рэй игриво покачивается в сторону, толкая шефа в плечо.       Тот выпрямляется, мягко улыбаясь в ответ на чужое подмигивание.       Я думаю: господи… Тридцать шесть вопросов. А это только… какой по счету?       — Глицин?       — Я делаю то, что люблю. — Юнги поправляет шапку у лба костяшкой большого пальца. — А потом возвращаюсь домой туда, где меня ждут и где мне рады такому, какой я есть.       Дюма салютует своей банкой:       — Так у тебя каждый день идеальный, получается!       Хозяин «Татуина» разгрызает арахис, бесстрастно подтверждая:       — Получается.       Дюма на это подпрыгивает, едва не выливая на себя плескающееся в алюминиевых стенках пиво:       — А я знал, что ты нас любишь!       Я перекидываюсь через подлокотник, чтобы отставить на пол пустую бутылку. Мне хватает такта не комментировать, развивая мысль.       Но как по мне, всё ужасно очевидно.       Любит, конечно.       Просто тихо и очень по-своему. Поэтому никуда и не съезжает из нашего несовершенного логова истинных авантюристов. Поэтому, когда Милки спросил его несколько лет назад, почему из всего многообразия звучных и занятных планет эпопеи он выбрал именно Татуин, Глицин не ответил банальное: потому что именно на ней выросли Энакин и Люк Скайуокеры. Вместо этого он сказал: «потому что во вселенной саги эта планета является пристанищем для разного авантюрного сброда по типу вас, и, так как вы непременно явитесь сюда зависать, тратя мое и свое время, я решил заранее озаботиться тем, чтобы вы хоть немного вписывались в обстановку».       — Едем дальше?       — «Когда вы последний раз пели для себя? А для кого-то ещё?»       Милки уточняет, много ли еще впереди таких же дебильных вопросов. Минджэ умудряется запульнуть в него фантик от конфеты и попасть в переносицу. Дальше выясняется, что для себя поют Нана с Дюмой. Остальные птицы не певчие, если не считать выступления в караоке или разные каверы для аудитории, которые записывает Рэй.       — «Если бы вы могли дожить до девяноста и последние шестьдесят лет сохранять либо ум, либо тело тридцатилетнего, что бы вы выбрали?»       Все, кроме Дюмы, выбирают сохранить ум, сойдясь на том, что это сподручнее. Я говорю, что без мудрости, но с крутым телом лично мне в принципе до девяноста все равно не дожить. Чанёль заявляет, что ему как-то пофиг: live fast, die young и все дела.       — «У вас есть предположение или предчувствие насчёт того, как вы умрёте?»       Нана с Минджэ говорят, что нет. Милки надеется, что умрет от старости. Я думаю, что сойду с ума от неразделенной любви, но вслух говорю:       — Утону. Приду купаться один, и никто меня не спасёт, когда сведёт ногу.       — Ты уж, будь добр, один к воде не подходи, Ментос.       Дюма просит со всей серьезностью, а сам заявляет, что о смерти не думает, она будет быстрой и запоминающейся.       Тэхён не тянет с ответом. Его вариант простой и короткий:       — Автокатастрофа.       Пока Глицин озвучивает полные мудрости мысли, завязанные на вечной жизни, я испепеляю глазами Тэхёна, пока он наконец не поднимает на меня свои.       Я щурюсь и пытаюсь найти в них какой-то скрытый смысл, предугадать значения, а он, моя вечная причина радости и волнений, это как-то сразу понимает — чуть склоняет голову к плечу, как щенок, который заметил что-то увлекательное. Густая прядь смолистого серебра выпадает из-за уха, повисая закрученной лентой вдоль виска. На меня смотрят, чуть приподняв бровь. Тень насмешливой догадливости мешается во взгляде с чем-то мягким, почти внедряющим телепатически: «не думай слишком много, я не собираюсь вдарить по газам и сигануть в ближайшее дерево, это просто игра».       — «Назовите три вещи, в которых, как вам кажется, вы с партнёром похожи».       Нана говорит:       — Мы оба любим рано вставать. Мы оба обожаем кино. У нас обоих одна и та же эрогенная зона.       Дюма с Милки пытаются выпытать, какая конкретно, но ни один из будущей замужней четы не признается.       Минджэ поглаживает невесту вдоль изгиба тонкой талии, выглядя до безумия влюбленным:       — Нас обоих немного задирали в школе. Нам обоим редко снятся сны. Мы оба не любим горький шоколад.       Когда эстафета переходит к Милки, он корчит гримасу мученика и наскоро бурчит:       — Мы оба азиаты. Мы оба правши. У нас у обоих черные волосы.       Рэй прыскает:       — Так, может, вы от одной матери?       Чимин с Дюмой одновременно вскидывают руку с выставленным средним пальцем.       Нана деликатно меня подгоняет.       Я не говорю:       «У нас одинаковые татуировки. У нас родинки на схожих местах. Когда мы были подростками, любили одну и ту же музыку, очень долго спать и разыгрывать по ролям глупые сценки из сериалов вроде «Могучие рейнджеры».       Я отвечаю правдой более сдержанной:       — Мы оба не любим водку. Мы оба верим в любовь. Мы оба привлекательные.       Тэхён смотрит на меня через стол, и гуляющий воздух вентилятора снова дергает его прядь, наверняка, одаривая щекоткой.       — С самооценкой у тебя все в порядке, Ментос, — Минджэ беззлобно улыбается мне, обнажая белоснежные клыки, — правильно мы поняли?       О, безусловно.       С самооценкой, головой и телом — полный порядок. Неполадки у меня с сердцем.       Это я, конечно, обдумываю про себя. Снаружи меня хватает только на невербальные декорации самоуверенности: пальцы пистолетом и щелканье языком для колоритности.       Милки рядом фыркает мне в самое ухо.       Дюма хватает со стола тару, усыпанную принглс, и прижимает к груди, словно ребенок ночью — плюшевую игрушку:       — Вот с этим фыркающим хуилой у нас один адрес. С этим хуилой мы оба любим пожрать. С этим хуилой мы хотим зарубать кучу бабла.       — Ты за хуилу сейчас огре…       Это минут на пять, так что я снова переключаюсь на Чубакку и ответственно гудящее радио. Там сейчас «Friends» Аоры Дион. Несмотря на то что этой песне уже больше десяти лет, у меня перед глазами до сих пор отчетливо вырисовывается музыкальный клип, который все еще кажется мне незаурядной интерпретацией вложенных смыслов. Когда я взялся вываливать их на Тэхёна, он выслушал с барским терпением, под конец моего монолога снисходительно хмыкнув. Мы тогда валялись на веранде его дома, отдав особняк в распоряжение Минхо и Джина с двумя фигуристыми старшеклассницами, которые потом спустились к нам и рассказывали о том, как хотят поступить на факультет журналистики или общественных отношений. Нам было по тринадцать. Я помню, что на мне были зеленые плавки, а у Тэхёна — вычурная рубашка-поло, на которую одна из леди потом пролила ягодный слаш. А до этого засранец заискивающе погладил меня по плечу, в очередной раз напомнил, что у меня запущенная форма СПГС и претенциозно заверил, чтобы я не волновался, потому что он все равно будет меня любить со всеми моими прибабахами. Я швырнул в него декоративную подушку и, кажется, уже тогда поймал себя на мысли, что отдал бы даже свою навороченную игровую приставку, лишь бы это действительно было правдой.       С тех пор понятия об истинных ценностях претерпели во мне значительные корректировки, но одно осталось прежним: я все еще отдал бы все на свете за то, чтобы Тэхён остался рядом, был счастлив, купаясь в свободе, и имел со мной необъятно много всего общего.       На фоне моего очередного приступа рефлексии Тэхён исправно следует части игры:       — Мы оба в детстве любили «Трансформеров». У нас у обоих крашеные волосы. Мы оба очень упрямые.       Ребята отвлекаются на обсуждение автоботов, сексуализацию Меган Фокс и старый конфликт последней с Майклом Беем, а Тэхён отпивает из своей банки и смотрит поверх нее куда угодно, кроме меня.       Я думаю про те громадные игрушки, которые мы получили на Новый год, думаю про мой старый дом, линию и цвет забора, про собаку Кэрри, которая забегала к нам во двор, когда Тэхён брал ее с собой по дороге ко мне. Думаю про то, как, закрывшись в моей комнате, когда дома никого не было, мы занимались любовью, как могли, и были такие счастливые, прижимаясь друг к другу потные и обнаженные. Думаю о том, как однажды Тэхён… заплакал, неспособный сориентироваться и взять себя в руки. Он был внутри меня, нависал, давя своей тяжестью, и издевательски неторопливо толкался, вынуждая меня начать щипаться, показывая свое недовольство. Я тогда внезапно осознал, что это вот дурашливое невыносимое существо надо мной — всё, что я жажду без всяких «но» или «если», которыми полнились все прочие мысли о будущем в те мои неполные семнадцать. Поэтому, вместо щипков и укусов, я тогда погладил ступней его наглую, вяло раскачивающуюся задницу и сказал «я хотел бы когда-нибудь выйти за тебя замуж».       Вот так слащаво и простодушно.       Это было легко, но твердо. Как и все важное, что мы тогда говорили друг другу. Он увидел, что я не дурачусь. Увидел и вышел из меня, спрятав лицо в моей шее. Я немного напрягся, испугавшись, что переборщил с откровениями, а потом почувствовал что-то мокрое в изгибе плеча.       Мы никогда потом не обсуждали этот момент. То, как Тэхён потом трясся на мне, дрожа в беззвучных рыданиях, а я обнимал и гладил влажную спину, прижимая его к себе и вдыхая запах с волос.       Мне просто хотелось дать ему знать, что я хочу быть рядом и дальше — с годами, опытом, обстоятельствами. Тогда мне было невдомек, что мои слова так сильно его растрогают, но сейчас, спустя столько времени и видя картину его положения в семье через призму зрелости, наконец понимаю: таким он всё-таки был всегда — неспособным до конца поверить, что может быть кому-то так безапелляционно дорог и без всяких компромиссов нужен. Навсегда и за просто так.       А он может, черт возьми.       Может — это до нелепого мягко сказано, если говорить на чистоту. Ведь ес…       — Ментос?       Звуки возвращаются хрустом принглс и отголосками «Domino» Джесси Джей. Чубакка чуть размывается, лишенный фокуса, а потом я подгружаюсь окончательно. Рэй через стол все еще опирается ладонями в колени, когда мягко — как слегка блаженному — проговаривает:       — Ты следующий.       — А… — я откашливаюсь, бегло сканируя обстановку, ловлю шипящий звук открывающейся бутылки — ребристая крышка приземляется рядом с чиминовой зажигалкой, — какой вопрос?       Пока Нана там сбоку беззлобно вздыхает что-то похожее на «ты неисправим, Чонгук», Рэй докладывает:       — «За что вы больше всего благодарны в жизни?»       — А. Так. За что я благодарен… — Прежде чем Милки успевает присосаться к горлышку, шустро перехватываю бутылку у самого его лица, отбирая, и сразу же заливаю в себя несколько охладительных доз, чувствуя, как пенистая зыбь отдает щекоткой у меня в носу. — За женщин в своей семье. Это раз. За друзей. Это два. — Чимин сбоку с хлопком опускает до этого повисшую у лица руку, шлепая по колену. Он скандально жужжит «да неужели?!». — За способность подняться, упав. И за… — Я смыкаю губы, вовремя прикусывая язык. Глаза находят нужные с медленной уверенностью. Он касается плечом плеча Рэя, но смотрит на меня. Внимательно, остро, с каким-то знамением, проступающим тонкой пленкой посреди растущей меланхолии. Я хотел бы потянуться и стереть ее пальцами, как стирают мазок краски и след от муки. С ласковой усмешкой. Предварительно смочив подушечку большого пальца слюной. — За то, что верю в любовь. Это три.       Милки ожидаемо набирает в легкие воздух, готовясь прицепиться к моему сентиментализму, но Дюма перебивает в зачатке, перенимая эстафету с набитым чипсами ртом:       — За бесстрашие и нормальных размеров член!       Чимин снова фырчит, сменяя объект нападения:       — Я напоминаю, что вижу этого мудилу каждый день голым на толчке, так что с радостью заверяю вас, что ни хера подобн…       Дюма возмездно задирает ногу и пинает говоруна в коленную чашечку, по ходу дела умудрившись не задеть ни меня, ни содержимое журнального стола.       Проигрывается целая песня, прежде чем этих двоих удается разнять — одной хлесткой фразой от Глицина, начавшего морщиться от шума, производимого долбоебами, из-за которых он не стал называть мастерскую как-нибудь поцивильнее.       — Твоя очередь, Сильвер.       Тот качает головой:       — Тут пас. Слишком личное. Простите.       Нана толерантно кивает:       — Принимается.       И переключается дальше.       Рэй говорит:       — За смелость быть собой.       Глицин передает Милки новую бутылку из сумки-холодильника на полу:       — За наблюдательность и умение размышлять.       А я так и сижу, смотря на руки, испещренные венами. На медальон, чуть приподнимающийся на груди с каждым вдохом владельца. На ресницы, почти касающиеся кончиками густых бровей, когда хозяин поднимает взгляд исподлобья, ловя меня с поличным.       Он смотрит на меня с беспомощным предупреждением, со строгой мольбой, я могу прочесть в его взгляде возмутительное «прекрати.прекрати.прекрати». Я даже знаю, что именно: так смотреть, так вдыхать, так очевидно всё усложнять.       Как наивно с его стороны думать, будто я могу это контролировать. У меня получалось пару лет до этого, исключительно потому что я выпивал по две таблетки обиды каждое утро и вечер, ночами ставя капельницы самообмана. Напичканному такими дозами горечи значительно проще запрещать себе засматриваться и млеть от желания занять место рядом, чтобы даже просто касаться плечами.       Он такой чертовски красивый.       Я имею в виду… да какая к черту разница, как именно он красив, если я все равно считал его умопомрачительно привлекательным, даже когда в тринадцать на его худощавых плечах висела та безвкусная рубашка-поло, а кажущиеся больше нужного уши топорщились, словно у новорожденной мартышки.       Это всегда была моя мартышка. Самая очаровательная из всех. Самая, черт возьми, неотразимая.       Мы всегда шутили над самими собой, легко высмеивая то, что казалось нам «недостатками», и в процессе хрюкали от смеха, как два дурачка, воспевающих низкосортный юмор. Мы доверяли друг другу. Мы любовались друг другом. В любом возрасте, фазе и форме. Так же, как я любуюсь им по сей день.       Даже с этими зубьями шипов вокруг всего его тела. Любуюсь даже тем, как расставлены сильные ноги. Любуюсь до сухости во рту, любуюсь так, что, даже зная, что неуместно и не вовремя, все равно ничего не могу с собой поделать и немного — самую малость — сексуализирую эту его позу, эти колени, этот недовольный взгляд из-под напавшей челки. Длинные пальцы, сжимающие чертову банку. Простую черную футболку, прикрывающую его живот, плечи и ключицы. Эти ключицы… Если прислониться щекой чуть ниже, я мог бы услышать глухой стук сердца. Я мог бы почувствовать природный жар. Мне бы хотелось, чтобы Тэхён коснулся моего затылка ладонью и вплел пальцы, давая знать, что не против. Что я могу снять с него футболку и расцеловать грудь. Она бы покрылась гусиной кожей, а я — на зло рациональному уму Милки — подумал бы о том, что мог бы посвятить сутки подсчету каждой зернистой точки, отмечая их маркером, представляя, будто это японский кроссворд. Для удобства я мог бы оседлать его.       Черт, да, я мог бы распасться на бьющиеся в экстазе молекулы, когда Тэхён задрал бы голову и поднял на меня глаза снизу вверх. Я сжал бы его бедра своими. Они бы у меня загудели от натуги. От той силы, с которой я бы пытался себя впаять. Я бы выгнул спину, коснулся пальцами его ушей, зачесал бы за них непослушные волосы. Этот серебристый дождь фантомно вымочил бы мне пальцы, как сейчас — оставшийся на бутылке конденсат. Я бы хотел его поцеловать в эти упрямо сжатые губы, шепча, что все будет хорошо, и я никогда его не оставлю, что бы он там ни думал про свое будущее. Я бы… я бы хотел сказать ему всё то, что на самом деле вертится у меня на языке. Дать знать, как сильно я благодарен ему за то, что однажды он дал мне возможность ощутить, каково это — быть любимым. За то, что подарил шанс узнать, с какой я сам, выходит, родился суперсилой: как оказывается, сильно умею любить — с какой бараньей настойчивостью, с какой самоотдачей, каким катастрофическим размахом, претерпевая изменения во всем и вся и лишь в этом одном продолжая упрямствовать и стоять на своем из года в год.       А потом… после того, как он выслушал бы меня, я хотел бы заняться с ним сексом.       Нормальным. Настоящим.       Хотел бы дышать ему в рот, как забитая выхлопная труба. Хотел бы, чтобы это было полюбовно. Чтобы я видел по его глазам, что он скорее подорвет планету, чем заменит меня кем-то другим.       Что он меня не просто желает.       Я хотел бы…       Хочу.       Как же, блять, я его хочу…       Сколько вообще будет длиться эта жизнь? Сколько впереди декад агонии?       И что мне делать с этой… этой треклятой вязкой массой похоти, которая каждый чертов раз вспарывает мне набухшие вены и забрызгивает рассудок? Должен ли я в почти двадцать пять лет уметь такое контролировать? Я никогда ни с кем больше такого не ощущал. Секс — искусство, ремесло жанров, я видел некоторые его формы, знал качественные, ощупывал тональности, но все это как красиво свернутый рулон теплого полотенца в ресторанах, чтобы клиент протер руки перед приемом пищи. Все дело в пище. Сервировка и аперитив — лишь декорации. Мне можно обойтись без них, мне нет до декораций никакого дела, когда последнее касается Тэхёна. Мне все равно даже на качество. Я просто хочу, чтобы он толкался внутри меня по любви. Это всё. Это вся моя блядская планка. Просто его кожа, его запах, его темперамент, его темп. Его руки. И, чтобы, кончив, он остался лежать сверху, сопя мне в шею. Удушающе. Затравленно. Хрипло.       Черт возьми, иногда это так невыносимо.       Просто смотреть.       Просто, блять…       Черт.       Черт, черт, черт.       Надо сменить позу и опереться локтями в колени. Чуть сбросить напряжение мысли. По ощущениям, она скачет горящим мячом для настольного тенниса от пяток к вискам.       Как неосмотрительно успело заколоть внизу живота.       Я неисправимый дурак.       Тэхён это как будто знает.       Его глаза отслеживают мои перемещения змеиной настороженностью, сканируя с ног до головы. Он такой суровый. Колючий. Ругающий взглядом и медленно задирающимся подбородком.       Линии его челюсти — как лезвие фрезерного станка. Может, если провести подушечкой пальца, на ней останутся микро-трещины.       Господи боже.       Как же, блять, я его люблю.       Я начинаю дергать ногой, стараясь оттенить зудящую потребность прорычать это вслух, заглушая радио, гул вентилятора и голоса друзей.       Друзей, которые продолжают.       Друзей, которые не подозревают, что у меня грохочет сердце и покалывает низ живота.       — «Если бы вы могли изменить что-то в том, как вас воспитали, что бы вы изменили?»       Я вдыхаю.       Я выдыхаю.       Жизнь идет своим чередом.       Нана с Минджэ заявляют, что оба хотели бы, чтобы их в детстве чуть больше учили любить себя и не слушать других.       Милки смотрит в горлышко бутылки, чуть раскачивая, будто вино в прозрачном бокале. Его ответ звучит коротко:       — Меня не воспитывали. Я такой невъебенно прекрасный своими руками и усилиями.       Общей суммой я вывожу лишь мелкие несущественные детали, приходя к одной конкретной мысли:       — Ничего. Какой есть, такой есть.       Дюма заявляет:       — Согласен с Ментосом! Меня все устраивало.       Ответ Тэхёна на ощупь, как гудящая боль от ушибленного локтя:       — Всё.       Он звучит совершенно беспечно.       Он такой охуенный актер.       Из рассуждений Рэя с Юнги я, к сожалению, не слышу ни слова.       — «За четыре минуты расскажите историю своей жизни настолько подробно, насколько получится».       — Четыре, блять, минуты? — Милки уже не выдерживает, снова поджигая очередной, мать его, стик: — Я на скорость согласен только гонять, в остальном нахуй ебучие ограничения.       В кои-то веки я солидарен. Терпеть не могу задания на скорость. Сыт ими по горло со школы.       — Просто короткую историю жизни. — Нана с готовностью корректирует задачу. — Сколько хотите. Я начинаю. — Лист в ее руке хрустит, пока она то сгибает, то разгибает его по середине, пестря ярко-оранжевыми ногтями формы «мягкий квадрат, а не лопаты, беспардонный ты осел, Милки, как тебя только подпускают к себе девушки!». — Я родилась здесь. Здесь же выучилась на журналиста. Работаю в мамином салоне красоты. Скоро выхожу замуж. Люблю фотографировать, Ариану Гранде, красиво одеваться и черничные кексы!       Чимин, прижав бутылку коленями, начинает хлопать. В общей акустике одинокие шлепки звучат примерно так же, как звучала бы на похоронах детская песенка для изучения английского алфавита.       — Ты чё? — Дюма сама наивность.       — А мы разве не на собрании анонимных алкоголиков или типа того?       Чужой сарказм наказывается тонкой босоножкой Наны, которую Минджэ умудряется ловко стянуть с невесты и от всей души швырнуть в Чимина. Тот брыкается, расплескивает немного пива себе на джинсы и долго верещит, понося по чем зря всех без разбора, кроме, само собой Глицина, которого лучше не поминать всуе.       — Я родился в Кванджу, приехал сюда с отцом, когда ему предложили место на фабрике. — Прежде чем Минджэ получает шанс возобновить ход игры, по радио успевают отыграть две песни и начаться новостной перерыв. — Маман осталась в Кванджу, желая подниматься по карьерной лестнице. Я учился на юридическом факультете, сейчас работаю инспектором службы транспортной безопасности в аэропорту, скоро стану женатым человеком. Люблю футбол, видеоигры и киновселенную Марвел.       Милки закатывает глаза, в сотый раз с подчеркнутой брезгливостью отряхивает пятна на бедрах и ворчит, ворчит, ворчит:       — Я родился на острове, родители бухали, я таскал журналы соседа-физика, поступил на соответствующий факультет в Инчхоне, потом все проебал, угодил за решетку, вышел, вернулся сюда, встретил вас, недоумков, сейчас работаю на Винса, подрабатываю менеджером в спортивном магазине, потому что всякая лабуда у Винса начала меня немного подзаебывать, а еще вроде как снова пытаюсь получить свое треклятое образование. Люблю секс, пожрать, видеоигры и себя любимого.       — Так, может, — Рэй, наконец, опускает ступни на пол, потягиваясь, в процессе задевая козырек своей кепки, — ну его — этого Винса с его незаконным оборотом рабочей силы?       Милки небрежно пожимает плечами:       — Получу образование — подумаю.       — Как бы ты еще до этого снова не угодил за решетку или не схлопотал пулю. — Минджэ и не думает щадить и деликатничать. — Вам в прошлый раз тупо повезло. Но это везение не вечно.       Чимин не глядя показывает тому средний палец, другой рукой умудряясь удерживать айкос и горлышко бутылки одновременно.       Моя очередь приходит неизбежно.       У меня было время придумать приемлемый вариант и закрасить черным маркером некоторые фрагменты.       Но, если честно, я устал затемнять углы, только потому что они всегда были связаны в моей голове с Тэхёном. В конце концов, если Минхо меня нагрел, кто знает, когда еще мне выпадет шанс посидеть в кругу этих людей и быть с ними ощутимо честным?       — Я родился в Пусане в состоятельной семье, учился в элитной школе, планировал поступить на юридический, работать в крупной компании на лучшего друга, потом наша семья обанкротилась, я потерял всё в восемнадцать, переехал с матерью на остров Чеджу, не стал никуда поступать, делю жилплощадь с друзьями, работаю администратором в гостинице, люблю звук двигателей, возиться с цветами и почти всем доволен, если не вдаваться в подробности.       Несколько секунд я слышу только гул лопастей вентилятора.       А потом Чанёль гаркает так, что в его руках подпрыгивает тара с чипсами:       — Я так и знал, что с тобой не все так просто!       — Элитная школа? — Минджэ свистит, покрепче обхватывая талию Наны двумя руками сразу. — Значит, у нас тут целых два представителя золотой молодежи, как минимум, а?       Фея-пикси в его руках смотрит пронзительно задумчиво, сразу прощупывая почву:       — Почему ты раньше про это не рассказывал?       Я просто пожимаю плечами, делая вид, что внятного ответа нет.       Это, конечно, часть правды, но тут легче припорошить истину напускной легкостью, чем браться объяснять всё досконально. Можно было бы сказать: из-за отца, вбросить: я стеснялся его поступка, можно было бы утолить любопытство короткой и всем понятной репликой, но тогда вышла бы ладная шаблонная ложь. Потому что поступок отца никогда не вызывал во мне стыда, мы живем в эру воровства и мошенничества, и уж не знаю, как так вышло, но мне всегда доставало мудрости не брать на себя чужие грехи.       Истинная же причина трафаретна и безвкусна. Я ничего не говорил другим, потому что всё это так или иначе всегда было и остается связано с Тэхёном и его семьей. Где-то напрямую, где-то косвенно. Моя откровенность среди друзей — почти как опущенные заслоны с незримой табличкой у входа «спрашивайте все что угодно». Все что угодно до этого могло привести чужое любопытство к моей самой глубокой боли, и мне пришлось бы всякий раз чувствовать, как чьи-то вопросы прокручивают в ране так и не вытащенное лезвие, вороша воспаленную дыру еще больше.       А теперь… Теперь я больше не истекаю кровью. Моя самая глубокая боль сидит прямо напротив, являя собой и мое самое грандиозное счастье, и я достаточно переработал внутренним компостом всю надуманную чепуху, чтобы сейчас не бояться сводить всё к одной точке — весь свой путь и все чужие потенциально возможные вопросы.       — А что случилось? — Дюма не заставляет ждать первые из них. — Почему семья обанкротилась?       — Отец брал больше, чем положено. Его поймали. Всё забрали в счет уплаты его прегрешений.       Я чувствую взгляд Тэхёна теплом свечи, если поднести к ее пламени ладонь.       — Так твой отец, получается… — Рэй глядит на меня через стол со смесью растерянности и простодушия, — его посадили?..       — Посадили.       Чанёль застывает с разинутым ртом, нелепо обнимая обеими руками свою миску с принглс. Когда Минджэ лаконично заключает:       — Ебать. — Дюма кивает, молча с ним соглашаясь.       А я чувствую себя таким свободным и безмятежным, что хочется написать собственный портрет со стороны. Эффект, производимый на меня присутствием Тэхёна и моим приблизительным прогнозом на будущее, даже с учетом всех непривлекательных его аспектов, просто, черт возьми, неповторим.       И этот дурак еще что-то там говорил про «хуевый выбор для совместной старости», перечисляя свои недостатки. Как жаль, что он никак не поймет… Не поймет, даже если я прокричу во все горло: «благодаря тебе я счастлив, понимаешь? Вот просто так, невзирая ни на что, со всем примиряясь и ничего не боясь. Ты делаешь меня счастливым, ты делаешь меня легким, неустрашимым, реанимированным, наполненным гребанным гелием раскованности. Ты делаешь меня живым, упрямый ты невыносимый баран, без которого я сдуваюсь, как лопнувший бесполезный шар!».       Видит Бог, я когда-нибудь все равно скажу ему это. Раз двести. Тысяч.       А пока поднимаю бутылку выше головы и салютую Юнги, перехватывая его взгляд:       — Отец Глицина и посадил.       Рэй оборачивается к нему, почти задевая чужой висок козырьком кепки. Всё, что он произносит, это исчерпывающее, почти мультяшное:       — Ой.       — В этом, — Нана подбирает слова, кажется, целую минуту, — что-то есть.       И я полностью согласен. Как минимум, забавные выкрутасы судьбы?       Сначала прокурор выносит приговор моему отцу, забирая его у нас с концами. А потом сын этого прокурора подсаживается ко мне с сигаретой в другой части страны и вручает тем самым всё, что есть у меня сейчас — работу, дом, друзей и то, что люди называют хобби.       Жизнь — очень странная штука.       Юнги протягивает свою руку над столом, его глаза теплеют.       Я улыбаюсь, подмигивая, когда протягиваю свою навстречу и пузатые стенки наших бутылок касаются друг друга с характерным перезвоном.       Юнги подмигивает мне в ответ. Он знает даже то, что я ему никогда не рассказывал. Так уж этот человек устроен.       Тэхён смотрит на меня неотрывно.       Его глаза говорят больше, чем содержимое всей библиотеки Конгресса где-то на просторах Капитолийского холма в столице Соединенных Штатов.       Я избегаю его взгляда напрямую, потому что знаю, каким острым ледяным покаянием тот схлестнется с моим. Я и так ощущаю достаточно всеми нервными окончаниями, просто сидя напротив.       Ребята какое-то время обсуждают удивительные виражи судьбы, виртуозно затыкая Дюму всякий раз, когда тот пытается вклиниться с очередным вопросом про моего отца. Пока они с Милки опять находят бессмысленную тему для перебранки, отводя от меня фокус с концами, я беру телефон со стола и, затемнив экран, печатаю сообщение:       «Я чувствую, как ты сидишь и нагнетаешь. Уймись, пожалуйста. Всё нормально.»       Вибрация его смартфона достигает моих ушей даже сквозь гомон пререканий и незнакомую мне песню по радио.       Тэхён вынимает телефон из переднего кармана брюк, успевая пробежать глазами по экрану до того, как тот погаснет.       Прочтя, он молчаливо запихивает гаджет обратно, уже не глядя на меня. Запрокидывает голову, отпивает из банки, побуждая меня в тысячный раз перевести взгляд на Чубакку за его спиной, дабы не начать сексуализировать до кучи еще и чертов кадык с проступающими мышцами шеи.       Мне удается отвлечься от шерстяного пришельца только к моменту, когда Милки снова просят заткнуться, а Дюме велят не обращать на того внимание и продолжать игру.       Игры последний обожает, так что это срабатывает.       — Я родился в Сеуле после того, как моя мама залетела от очередного клиента. Ну, вы понимаете, о чем я. Папку знать не знаю. Претендентов на эту роль у моей маман было по десять на дню по выходным и чуток поменьше в будни. Это ее слова, если что! — Чанёль покачивает закинутым на подлокотник коленом, словно маленький ребенок, скучающий в ожидании взрослых. Его миска пуста уже наполовину, и весь ворот серой футболки с надписью «Gap» усеян желтыми крошками. — Она сменила род деятельности, приехала на остров к своей подруге и вырастила меня охуенным человечищем, знающим толк в хороших тусовках! Я работаю тюленем в океанариуме, подрабатываю у Винса, потому что Милки скучно одному, люблю девчонок, жизнь, вкусно пожрать, музыку, кино и особенно боевики с Джейсоном Стейтемом!       — За Джейсона Стейтема и все фильмы, что без конца крутят по кабельному круглые сутки! — Рэй салютует своей бутылкой и, не дожидаясь аккомпанемента других, вливает в себя несколько глотков пива.       — О да, детка! — Дюма повторяет за ним один в один, хватая свою банку из укромного уголка между бедром и подлокотником.       Милки, конечно, неймется:       — Не понимаю, что в этом Джейсо…       — ТЭХЁН, ТЫ СЛЕДУЮЩИЙ. — Нана вклинивается так громко, что бедный Минджэ едва заметно вздрагивает.       — …не Стейтеме вообще тако…       — ТЭХЁН.       — …го, на мой взгляд, это просто очеред…       — Если можно, я бы предпочел воздержаться.       Милки, наконец, прекращает пытать это чертово несчастное предложение.       Только потому, что слова Тэхёна срабатывают на нем так же, как срабатывает кнопка переключения канала на пульте от телевизора.       — Господи… — На физиономии Чимина расплывается ехидный полуоскал с толикой злорадства на кончиках клыков. — Нарциссам вроде тебя настолько душно в окружении сорняков?       Я вдыхаю тяжело и медленно.       Чанёль восхищено хрюкает со своего кружевного трона:       — Да это цветочный каламбур!       А Чимин настроен серьезно. Похвалу он не удостаивает взглядом. Все его внимание на Тэхёне. Гнойный прищур, дурная лыба, елейно-снисходительный тон — идиот экипирован по полной. Это значит, ему страшно нужно выпустить яд и кого-нибудь ужалить. Бабуля мне как-то сказала, что по какому-то там гороскопу этот еблан — петух и для него клевать по поводу и без — вполне обычное дело.       Я в целом давно привык, мы все, вроде как, привыкли, временами осаживаем, или по большей части пытаемся, иногда злословим в ответ, лишь бы защитить неподготовленных, но в целом и в общем просто принимаем дурака таким, какой он есть. Для больших компаний это обычное дело — принимать. Для меня уже давно — тоже. Вот только проблема в том, что предмет его нападок — человек, которого я, как выяснилось, не умею не защищать. Даже от самого себя. Чего говорить про кого-то другого. Поэтому не успеваю даже обдумать. Просто сцеживаю неподконтрольным мне рокотом из самой глубины диафрагмы:       — Чимин.       Он сразу же оборачивается, бегло изучая мое лицо. Наверное, на нем какие-то алые руны или прочая мистическая хрень, потому что на секунду — к сожалению, всего одну — Милки стопорится, явно что-то взвешивая в своей зловредной голове.       Чтобы после пожать плечами и преувеличенно безразлично защебетать:       — А что? Просто хочу, чтобы до него дошло, что мы не собираемся ничего у него выпытывать, лишь бы потешить его самолюбие. — А потом он снова переводит искрящиеся колкостями глаза на выбранную жертву, с вызовом вздергивая подбородок: — Понятно изъясняюсь?       На фоне Нана обращается к Богу, а Рэй с не щадящим себя шлепком прикладывает ладонь к лицу, издавая мученический стон.       Спокойнее всех — Тэхён.       — Более чем. — Его взгляд — стать и выдержка мудрецов. Неоновая вывеска-напоминание для рыцарей вроде меня: этот воин знавал соперников куда серьезнее, он умеет за себя постоять: — Уж ты стебель крепкий, Пак Чимин, тебя не сломить.       У того опять дергается неугомонный подбородок:       — Что-то имеешь против моего стебля?       — Боже упаси.       — В моем мире, серебряная ложка, нежелательно полагаться на три концепта: Бога, удачу и богатых родителей.       Тэхён медленно опускает руку на подлокотник, позволяя пивной банке повиснуть в воздухе в надежной парашютной сети пальцев:       — А в моем мире, пластиковая ложка, можно вечно смотреть на три вещи. На то, как горит огонь, как течет вода и как люди вроде тебя снова и снова пытаются упрекнуть меня в привилегированности, ничего по-настоящему не зная о моей жизни.       Милки сбоку начинает сопеть.       Я — готовиться треснуть ему по затылку.       Дюма закидывает чипсину, словно попкорн, экспертно сообщая:       — Думаю, это брейк.       Чимин подается корпусом вперед, готовясь кусать, колоть и ранить.       Он набирает воздух, разрастаясь в ширине плеч, я реагирую выпрямлением своих.       — Сейчас ты отъебешься от Тэхёна, а мы продолжим игру.       Голос Юнги как звонок в конце экзамена, когда ты понял, что ничего не успел. Ознаменование уже предрешенного краха.       На нем все еще неуместная шапка, джинсовый комбинезон и миска с орехами на уровне ключиц, но весь он все равно как… ну… Джо Блэк, за милой мордашкой которого скрывался сам ангел смерти? Что-то вроде этого.       В конце концов, в исполнении Глицина даже слово «отъебешься» звучит как «соизволишь прекратить цепляться ко всему подряд и будешь так любезен мирно сосуществовать со всеми остальными до конца вечера как минимум».       Так что да, Милки затыкается.       Захлопывается, как двери метро перед лицом, когда ты мчался к ним как угорелый.       Он, конечно, пыхтит, бросает «я еще вернусь к этому, надеюсь, это понятно» и отпивает из своей бутылки, брезгливо осматривая лист с вопросами.       — Мы можем продолжать? — Глицин уточняет очень спокойно.       — Валяйте.       Нана не выдерживает:       — Большое спасибо. Рэй?       — Я родился в Пусане. Учился на социолога, потом понял, что это всё не моё, разругался с родней из-за своего трансперехода, пошел в отрыв в тот день, когда они сошлись на том, что я им нахуй такой не сдался, набухался в хлам, провел ночь с мудаком, который не знал, что ВИЧ-инфицирован, поехал с другом на Чеджу на неделю, чтобы словить дзен, а потом не захотел уезжать. Живу в гостевом доме, принимаю терапию, не заразный, веселый блогер, который любит петь, кривляться на камеру и читать разные книжки, заперевшись в комнате.       Минджэ предлагает тост:       — За незаразных блогеров!       Мы все умудряемся стукнуться донышками, потянувшись каждый из своих углов. Включая насупившегося Милки.       — Я родился в Пусане. Закончил школу экстерном, учился на юриста с подачи семьи. — Юнги перебирает арахис, отодвигая к краям подгоревший. — Бросил на последнем курсе, занялся тем, что люблю. На остров поехал с другом, который искал дзен. Тут же и остался, потому что знал, что одному ему будет одиноко. Держу автомастерскую, живу с друзьями, люблю думать, искусство, мир без войны, хорошие книги и саму идею обширного самообразования.       Несколько орешков скоропостижно вылетают за пределы тары, скатываясь на диван, когда Рэй порывисто стискивает Глицина в объятиях, в процессе теряя кепку.       — Моя стена! Моя крепость! Мой верный бро, помешанный на личном пространстве! — Он сотрясает Юнги, с особым энтузиазмом натирая ему плечо ладонью. Своей тому приходится накрыть миску, чтобы орешки перестали сыпаться от такой турбулентности. — Я бы без него пропал! И вряд ли решился бы создавать аккаунт в соцсетях, если бы Юнги мне тогда не подсунул интервью Курта Воннегута, где тот говорит эту свою знаменитую фразу… «Мы здесь…       Все остальные, за исключением Тэхёна и Милки, мгновенно подхватывают как на духу:       — …на Земле, для того, чтобы валять дурака, и не позволяйте никому убеждать вас в обратном»       Дальше все пьют за Курта Воннегута, а потом тамада хвалит нас за то, что мы почти без потерь осилили уже целых одиннадцать вопросов.       Дюма спрашивает, после какого по счету предположительно должна начаться оргия, Минджэ кидает в него вторую босоножку Наны, а по радио какой-то приглашенный гость почему-то неловко смеется, пытаясь объяснить, что не умеет кататься на коньках.       Все идет своим чередом.       Вентилятор мучает Тэхёну волосы.       Дюма грызет принглс.       Вонючий химозный запах айкоса оседает у меня на языке вместо пива.       Нана ответственно зачитывает следующий вопрос.       — «Если бы вы могли проснуться завтра утром и получить любое качество или способность, что бы это было?» — Она откладывает лист на колени и, не теряя времени на размышления, провозглашает: — Стопроцентно чтение мыслей.       Рэй с ужасом восклицает:       — Смело!       Минджэ выбирает абсолютную память, Милки — телепортацию. Я говорю:       — Генерация защитных полей.       Дюма, потратив пару минут на выяснение значения слова «генерация», с готовностью посвящает нас всех в свою давнюю детскую мечту иметь способности Аанга из сериала «Аватар: последний маг воздуха».       Когда очередь доходит до Тэхёна, тот тоже не думает ни секунды:       — Способность возвращаться в прошлое.       Я почти уверен, что знаю точную дату и время, которые он вбил бы на дисплее внутренней машины времени, если бы действительно обзавелся выбранным даром. Тэхён сидит, как король мира, говорит спокойно и безмятежно, словно просто принимает чужие правила игры и коротает время, его выдержка и умение держать лицо заслуживают аплодисментов и дюжину людей с цветами, пробирающихся к сцене с дальних рядов, но, черт возьми, теперь я смотрю на него без матовой пленки синтетической обиды, так что прекрасно вижу много чего другого, скрытого за внешним отполированным слоем.       Из-за этого — и много почему еще — мне ужасно хочется дотронуться, чуть сжать его руку или колено, может быть, толкнуться плечом в чужое мягко-мягко — в молчаливом акте поддержки.       Мне хочется рассказать ему, что я прослушал его плейлист уже сотню раз и могу по памяти назвать последовательность проигрываемых композиций.       Мне хочется иметь возможность сказать ему, что все будет хорошо, что со дня на день Минхо выйдет на связь и обязательно начнет разговор со слов «мой брат свободен, его больше никто не тронет».       Но пока я не могу ничего из этого.       Пока моя реальность — это Рэй, ворующий у Юнги арахис и вещающий с набитым ртом и растрепанными волосами о том, что хотел бы уметь исцелять прикосновениями.       Он по-прежнему сидит, закинув руку на плечо лучшего друга, то есть, очевидно, уже не трется о Тэхёна, что меня, естественно, несказанно радует и до небес успокаивает, сбавляя градус внутреннего дискомфорта.       Глицин отвечает коротко, его выбор — невидимость, и Милки, конечно, не в силах зажать рот ладонью, начинает доказывать всем и каждому, что наши варианты — низкосортное фуфло. К счастью, это длится всего одну песню и ограничивается мудрыми кивками в псевдосогласии со столь экспертным мнением.       — «Если бы кристальный шар мог рассказать правду о вас, вашей жизни, будущем или о чём-то ещё, что бы вы спросили?». — Нана поглаживает хвост волос на груди, раздумывая несколько секунд. — Я бы, наверное, спросила, есть ли в мире магия. А если ответ: нет, то может ли она появиться.       Дюма проявляет чудеса математики:       — Это два вопроса.       — Тогда второй будет мой. — Минджэ поступает как джентльмен. — Спрошу, как научиться чему-то сверхъестественному.       Милки, наконец, докуривает очередной стик.       — Я бы… — он вальяжно склоняется над столом, чтобы подцепить палочками остатки жареной свинины, — я бы спросил, когда умру.       Рэй вскидывает брови:       — И не стремно получить конкретный ответ?       — Не стремно. Мне даже было бы полезно.       — С чего бы?       Чимин пережевывает мясо, елозя палочками по дну миски в поисках сносного куска:       — Хороший пинок под зад взяться за голову.       Рэй совершенно серьезно уточняет:       — А за что ты сейчас держишься?       — За жопу и долбоебизм.       — Самокритично.       В ответ любитель вонючих электронок небрежно пожимает плечами, сосредотачиваясь на свинине.       — Чонгук?       Со мной тоже несложно. Я знал ответ задолго до начала этой игры:       — Я бы спросил, сколько жизней уже прожил до вот этой.       Дюма интересуется:       — А зачем?       Нана подходит с другой стороны:       — А если нисколько?       — Еще лучше. Значит, это первая. А первый блин всегда комом, так что нечего переживать.       — А ты переживаешь?       Что ж. Пожалуй, честнее, чем сегодня, я с этими людьми еще не был.       — Раньше — бывало. Но потом дядя Сун научил меня принципу энтропии, и теперь я с гордостью ношу звание бесполезной энергии.       Рэй отлепляется от Юнги:       — Что за энтропия?       — Рассеивание энергии. — Милки облизывает губы, хрустя кимчи. — Или, если говорить проще, ее бесполезность.       Дюма честно заключает:       — Не очень понятно, но очень интересно.       Чимин тут же хмыкает:       — Этот термин используется в естественных и точных науках, Дюма. Совершенно не твой уровень.       — Чонгук.       — Что?       — Милки меня обижает.       — И что ты мне предлагаешь?       Чанёль выглядит почти восторженным:       — Засунуть ебаный айкос ему поглубже в задницу?       Я прицениваюсь, бросив взгляд в сторону вечно всех клюющего петуха:       — Если только ты добудешь перчатки и сможешь сделать так, чтобы он не рыпался.       Минджэ отнимает руку от талии Наны, чтобы поднять вверх:       — Я его подержу.       — И я. — Это в унисон говорят Рэй с Наной.       Петух кукарекает:       — Клоуны. — И привычным жестом демонстрирует всем средний палец, не глядя проведя ладонью по кругу.       — Объясните про ортопедию эту вашу. — Чанёль даже садится по-человечески, смахивая с себя крошки.       Чимин занят кимчи, но все равно успевает вклиниться:       — Энтропия, неуч.       — И что это? Понятным языком.       Дюма опять смотрит на меня так, будто я учитель начальных классов, а не администратор приема и размещения в небольшой гостинице.       — Я не эксперт в том, что это досконально значит в той же физике или математике. Мне это объясняли в другом ключе. Так что тебе лучше с этим вопросом все-таки вот к этому мудиле.       Я тычу большим пальцем на жующего петуха, на что Чанёль с готовностью протестует:       — Ну нет. Расскажи лучше в своем ключе, мудила обойдется.       Я ловлю себя на мысли, что стоило бы всё-таки фильтровать свои откровения, чтобы не провоцировать слишком много новых.       На всякий случай уточняю:       — Не отвяжешься?       На это тут же резко мотают головой с по-детски звонким:       — Неть!       — Окей… — Я излишне сильно тру висок костяшкой пальца, мысленно подбирая наилучший вариант для объяснений. — Вот есть, скажем, семена цветов. Их высадка и дальнейшая схема роста и цветения — это система. Но ты можешь сажать их по сто раз, и все равно какие-то из этих раз не дадут тебе тот результат, который ты ожидаешь. Что-то пойдет не так. Выйдет за пределы идеального плана и алгоритма. Это понятно?       Дюма уверенно кивает:       — Это понятно.       Я демонстрирую большой палец и продолжаю:       — Грубо говоря, энтропия — это и есть это что-то, что выбивается из системы. Рассеивается, не принося тех плодов или результатов, которые ожидаются в идеале.       — Продолжай. Я почти понял.       Милки справа токсично вякает:       — Да неужели…       — Иными словами, — мы с Чанёлем даже не поворачиваемся в его сторону, — энтропия — это возможность закономерного отклонения реального процесса от идеального. Мера хаотичности и непредсказуемости любой системы, которая подразумевает, что даже знакомый процесс может иметь разные исходы. Ага?       Дюма кивает на этот раз чуть заторможенно:       — Допустим, ага.       — Хорошо. Теперь представь, что жизнь — тоже разновидность системы. — Чанёль послушно мычит. Я почти вижу перед глазами, как дядя Сун посмеивается над моими потугами. — Нам неизвестно по-настоящему, какой ей действительно до́лжно и следует быть. Система, которую нам вбивают с рождения, о том, что мы должны из себя представлять, кем становиться, чего добиваться и как себя реализовывать — это выдуманный алгоритм, так называемая социальная норма. Ага?       — Ага.       — Так вот. — Оказывается, я даже жестикулирую бутылкой. Бедное пиво жалобно плещется по стенкам, обильно пенясь. — Если жизнь — система, то энтропия — мера непредсказуемости ее течения и исхода. Допустимость неидеальности. Ага?       — Ага.       — Мы все — воплощенная энергия. Одна и та же. Ученый, создавший вакцину, и дядя Ли, моющий полы в клубе. От того, как эта энергия реализована в системе, статуса величайшего материала вселенной она при этом не теряет. Это и есть энтропия. Вечное напоминание о том, что бесполезная энергия, неспособная преобразоваться во что-то, по мнению Милки, полезное, все ещё остаётся такой же мощной энергией, как и вся остальная. Ага?       — То есть, — Дюма аж сдвигается на край кресла, опираясь локтями в колени, и склоняется ко мне ближе, звуча почти заговорщически, — суть в том, что, если человек прожил жизнь и не стал каким-то знаменитым ученым, или не породил этого будущего ученого, или не добился любых других общепринятых успехов, он бесполезная энергия по мнению большинства, но при этом бесполезная энергия и полезная на самом деле ничем друг от друга не отличаются в глобальном смысле, и как я понял, не могут не существовать одновременно?       — Мать честная! — Возглас Минджэ с противоположного конца стола влетает мне прямо в ухо.       Ему вторит Рэй, почти одновременно хлопая ладонью по колену:       — Это страйк!       А потом все не сговариваясь начинают аплодировать столь непривычно осмысленному трактату из уст человека, который по обыкновению повторяет «можно попроще?» минимум дважды в день.       Я не хлопаю, но с облегчением провозглашаю:       — В яблочко, Дюма.       Тот в ответ гордо выпячивает грудь, растопыренными пальцами зачесывая волосы назад, как все те чуваки из рекламы шампуней и гелей:       — Так я, выходит, бесполезная энергия?       — Самая что ни на есть.       — За всех бесполезных существ! — Нана салютует своей банкой.       — За всех бесполезных существ!       Получается хором.       Звенят донышки, и после, когда я запиваю тост, мягкий взгляд касается меня потоком тепла — я ощущаю его кожей так же, как чувствую каскады прохладного воздуха от вертящего головой вентилятора.       Тэхён не пьет. Он просто смотрит на меня через стол и текстуры пространственных ям, и я могу поклясться, что вижу в уголках его глаз едва заметную улыбку, о которой, возможно, он сам даже не подозревает.       — Ох, как хорошо мне стало от такой антимотивационной речи! — Рэй снова стискивает Юнги в почти вандальных объятиях, опять вынуждая того накрывать арахис ладонью. — Кто там следующий? Дюма?       — А чё был за вопрос?       — Номер тринадцать, радость моя! Номер тринадцать!       — А. — Чанёль находит за спиной уже помятый листок, быстро пачкая его сальными пальцами. — Я бы спросил, как избежать войн!       Милки недовольно фыркает:       — Да ты не перестаешь удивлять.       — Люди должны веселиться и валять дурака, Милки Вей, — Дюма назидательно тычет указательным пальцем вверх, — а не умирать пачками от рук друг друга. Уж это истина моего уровня.       — Ну тогда… — Чимин откладывает палочки и поднимает свою бутылку над столом: — За мир без войны.       Мы повторяем его тост хором, салютуя.       После Тэхён говорит, что не стал бы ничего спрашивать. Рэй следом — что солидарен, ему «интереснее познавать самому в процессе». Глицин с ними соглашается, пытаясь поправить смешно съехавшую шапку ребром кисти, и в свойственной ему манере подчеркивает, что «не стоит забывать, что у нас изначально нет понимания, откуда этот шар вообще взялся, не говоря уже о каких-либо гарантиях касаемо его безотлагательной осведомленности».       Четырнадцатый вопрос Нана зачитывает, пересаживаясь на подлокотник кресла:       — «Есть ли что-то, чем вы давно мечтаете заняться?» — Фея-пикси вошкается, пряча босые ступни под бедро Минджэ: — Я хочу научиться вязать плюшевые игрушки.       Мин укладывает локоть на ее колени:       — А я — играть на гитаре.       Его невеста сразу же похлопывает его по руке:       — Тэхён может в этом помочь. Да, Тэхён?       Тот кивает без раздумий и возражений.       Довольная фея ерошит Минджэ волосы на макушке:       — Если поднапрячься, сможешь даже что-нибудь сыграть на нашей свадьбе.       — Ты хочешь, чтобы я сыграл?       — Только если ты хочешь. Я выйду за тебя и без серенад.       — Ой, бля-а-а. — Милки закатывает глаза, шумно вдыхая через рот и падая поглубже в диванные подушки. — Моя очередь. Я хочу набить татуировку. Большую и на всю спину.       Рэй спрашивает:       — Что именно?       — Стойте, стойте! Я знаю! — Дюма вскидывает ладонь, подозрительно лыбясь: — Это будет феникс, возрождающийся из пепла?       Минджэ решает поддержать:       — Или Джон Уик с крестом и надписью «я дитя Беларуси»?       — Да пошли вы в задницу. Я вам все равно не скажу, пока не набью.       — Мы все в одну задницу не поместимся!       — Я найду для вас вместительную, Дюма, не беспокойся.       — Тогда ладно!       — Ментос, — Нана щелкает пальцами. — Не спи, милый. Твоя очередь.       — Хочу сад на крыше.       — О! — Чанёль рад, как ребенок: — Как в конце фильма «Между небом и землей»?       Я киваю, усмехаясь:       — Есть фильм, который ты не смотрел?       — Ага. «Назови меня своим именем» и все в таком роде.       Я не успеваю оспорить, первым реагирует Рэй:       — Пиздеж. Ты смотрел «Девушку из Дании».       — Это другое.       — В каком месте это другое?       — В «Девушке из Дании» нет всяких там эротических сцен.       Рэй наигранно хмурится, посылая взгляд исподлобья:       — Что-то имеешь против эротических сцен?       — Ни в коем случае! — Дюма аж прикладывает грязные ладони к сердцу. — Просто гейское порно не моя сфера. Я месье натураль. Вот прям гетерный гетеро гетерёныш!       — Я тоже месье натураль, но «Назови меня своим именем» смотрел. — Минджэ отпивает свое пиво. — Красиво снят, цвета, все дела.       Все адекватные, само собой, реагируют спокойно, даже не придавая значения.       А потом в ход вступает та щепотка сочного идиотизма, положенного каждой сформированной группе по умолчанию:       — Серьезно? Смотрел «Назови меня своим именем»? — Теперь уже я закрываю глаза, пока Милки не сводит свои с Минджэ: — Ты?       Тот хмурит брови:       — Я.       Чимин аж подается корпусом вперед, осматриваясь:       — Кто-то еще из пацанов смотрел?       Глицин коротко поднимает указательный палец, молча отмечаясь, прежде чем закинуть в рот арахис.       Я подаю голос следом:       — И я.       Милки оборачивается ко мне так резко, что я всерьез начинаю беспокоиться за его шею.       — Хера себе, Ментос. — Дюма аж присвистывает. — Я считал, вы с Милки в этом на одной волне.       Теперь моя очередь хмурить брови не в понятках:       — Какой волне?       — Пацаны пацанские?       Я хлопаю глазами, как кукла, секунды две.       Потом совершенно искренне интересуюсь, пряча нотации за вопросом:       — По-твоему, фильм про однополую любовь может лишить пацана звания пацана?       — Да не, я не о том, — Дюма аж фыркает, отмахиваясь, — типа, знаешь, есть такие, ну, как Милки, который «я тип не гомофоб, но давайте только у себя там за закрытыми дверьми».       — А. — Я отключаю защитный модуль, расслабляясь. — Тогда спешу тебя расстроить. Я даже не стопроцентный гетеро, если уж зашел разговор.       Несколько секунд из голосов только Нелли Фуртадо со стороны радио.       Я отпиваю пиво, ощущая почти энтропическую свободу. Дядя Сун, цитируя какого-то философа, как-то сказал, что высшая ее разновидность — это возможность во всем и вся безнаказанно быть самим собой.       Я никогда и не скрывал это намеренно. Просто, наверное, докладывать об этой стороне личности никогда не имело для меня смысла, если сразу после я не мог, скажем, указать ладонью в сторону Тэхёна и сказать «а это моя пара, знакомьтесь». Сейчас я так сболтнуть тоже не имею оснований, но зато хотя бы располагаю необходимостью подготовить друзей к тому, почему, может статься, сижу с ними тут за пивом и играми в последний раз.       Первым отмирает Дюма.       У него получается что-то вроде булькающей буквы «а», взлетающей по звуку снизу вверх.       После раздается хлопок ладоней и счастливый визг. Это Нана — довольная до ушей и качающихся в них пластиковых арбузных долек.       Тэхён смотрит предостерегающе. Он чувствует, что все не просто так. Возможно, ожидает от меня всяких необдуманных глупостей, заранее вырисовывая на своем лице достаточно недовольства.       Глицин, естественно, не впечатлен ни на йоту, продолжая хрустеть с самым флегматичным выражением лица в мире.       Рэй рядом с ним насмешливо скалится, глядя на Милки, у которого на физиономии застыло что-то похожее на смесь разочарования и шока одновременно.       — Ты шутишь? — А голос и того хуже. Звучит так, будто я как минимум все это время скрывал, что много лет назад преднамеренно срезал тормозной провод у машины Милки, чтобы он угодил в тюрьму, кого-нибудь сбив, или на худой конец, так уж и быть, разбился сам.       — С чего бы мне? — Я сама безмятежность.       Чимин на это фыркает в искрящемся ореоле сарказма:       — Почему раньше не говорил?       — Так ты не спрашивал.       — Мог бы и сказать.       — Для чего? — Я иронично усмехаюсь, снова подпирая голову кулаком. — Чтобы ты начал садиться от меня подальше?       К счастью, Милки даже сплевывает несуществующую слюну, морщась:       — Не неси, блять, чепухи. Просто удивил. — Он выпрямляется, снова хватаясь за гребаный айкос и ловя насмешливый взгляд Рэя. — Сотри это выражение со своей физиономии, Брэдбери, не доводи меня. — После он снова мельком бросает взгляд на меня поверх своего плеча, продолжая возиться со стиком. — Я просто вообще даже на секунду допустить не мог.       — Та же херня! — Дюма вслепую наконец вынимает влажные салфетки из пачки на столе. У него получается сразу штуки четыре. Он чертыхается, а потом по нему вдруг проходит разряд, или молния, или кто-то снизу впихивает ему в зад горящее шило, поскольку он аж весь подпрыгивает, съезжая на край кресла уже совсем аварийно: еще чуть-чуть — и слетит, оказавшись на корточках. — Оаоаоаоа! Погодь, погодь! А кто-то из нас в этом смысле тебя привлекал или привлекает?       Кто-то за столом начинает мученически стонать.       Милки не заставляет себя ждать:       — Тебе зашла тема, я смотрю, Дюма, да?       — Цыц, Милки Вей, — Чанёль на него даже не смотрит, небрежно махнув испачканной салфеткой в том самом жесте, каким отгоняют мошкару, — тут взрослые дяди обсуждают важные вопросы.       Его взгляд прикован ко мне и горит таким чистым детским любопытством, что мне совершенно серьезно жаль его разочаровывать:       — Нет, никто из вас не привлекал и не привлекает. — Ну, и раз уж, говорится, пошла такая пьянка: — Я больше гетеро, чем гей. Типа восемьдесят на двадцать.       Взгляд Тэхёна щекочет меня с ног до головы палящим зудом, сопровождающим обожженную на солнце кожу. Я стойко сношу, продолжая скучающе подпирать голову кулаком и наблюдать за сменой восторженных эмоций на лице пружинящегося на месте Чанёля.       — Значит, стой, ой бля, я догнал, — он хлопает себя по колену, сразу после щелкая пальцами явно в попытке вытянуть что-то из памяти, — тот парень из салона, — у меня неприятно жалит в животе, пока Дюма продолжает щелкать, — год назад, кукольный такой, ты к нему не просто на массаж ходил?       С меня сходит волна прежнего горячего зуда, оставляя липкую прохладу под тканью и копной волос.       Я не успеваю себя проконтролировать, смещаясь глазами к Тэхёну.       Он на меня не смотрит. Его взгляд обращен к столу. Куда-то по центру, насквозь или вдоль. Банка так и свисает с подлокотника хваткой всех пяти пальцев. Я чувствую отчужденность даже в том, как неподвижно она замерла в пространстве. Скорее всего, я вижу все в чрезмерно радикальном спектре. Скорее всего, весь этот жгучий дискомфорт внутри меня — следствие моих собственных сожалений. Последнее, чего мне хотелось, это чтобы человек, которого я люблю, был вынужден слушать про людей, которых я не любил ни капли, но подпускал к себе, пока мы были в разлуке. В основе этого нет ни греха, ни предательства, каждый из нас двоих имел право на что угодно, мог пробовать с другими, но проблема в том, что я никогда не ставил перед собой такую цель. Попробовать с другими? Да я от и до состоял только из тоски, злости и обиды, и все они крутились вокруг одного человека, если бы в этой пленительной неразберихе я мог бы еще и пытаться найти этому человеку замену, я бы причинил немерено боли себе самому и всем тем, кого бы обманывал в зачатке, неспособный признаться, что они — всего лишь эксперимент, терапия и попытка выкосить из себя чужие корни, прекрасно зная, что срезаю их только поверху, не в силах добраться до основания.       Дюма ничего не понимает, не замечает и ни о чем не знает, он и не должен, но вот он я, пойманный в паутину неосмотрительности, сглатываю чувство горечи на языке и не могу ничего поделать с тем, что склонен менять себя с Тэхёном местами. Обычно это дает мне возможность лучше его понять, но сейчас выворачивает всё наизнанку к чертовой матери.       Как я уже сказал, каждый из нас двоих имел право на что угодно, и настоящая проблема все же в том, что это только я думаю об этом в прошедшем времени.       Для Тэхёна мы бывшие друзья и бывшие любовники, даже если он позволяет мне его обнимать и заботиться о том, чтобы я высыпался и сытно ел, это не означает, что он принадлежит мне и считает меня своим в ответ.       Из-за этого меня так и корежит.       Из-за этого, привычно меняя нас местами в уме, у меня сводит желудок.       Ведь, окажись все наоборот: подними Дюма нынче тему того же Берти Боба, будь я вынужден слушать про них и чертовы пары, массажи или всякого рода сессии, меня бы начало лихорадить, и в худшем случае я бы поспешно ретировался в ванную, чтобы постараться отдышаться и не разбить, скажем, раковину или маленькое зеркало, висящее над ней.       И… что он спросил? Какой, к черту, год назад?! Боже, Тэхён небось сейчас сидит и думает, что я ходил трахать какого-то массажиста, пока мы с ним виделись ради той чертовщины, которая между нами происходила.       — Это было почти четыре года назад, а не один. — Вдохнуть, выдохнуть. Увидеть, как его взгляд начинает перемещаться по столу, наконец делая хозяина более живым. — Парня звали Тэмин. И да, не просто.       Дюма на фоне хвалит себя за сообразительность, когда Рэй осторожно спрашивает, вертя в руках свою кепку:       — А чего расстались?       — Мы не встречались. Просто… — Тэхён пьет из банки до тех пор, пока ее бока чуть не сплющиваются, опустошаясь. Я откашливаюсь, силясь не менять позы и не показывать внутреннюю панику. — Просто виделись. Пару месяцев.       — А че не встречались? — Минджэ бодает воздух подбородком, разжевывая что-то, о чем я не имею ни малейшего понятия. — Ту кул фо зис ромэнтик шит?       — Вот ты какой, значит, Чон Чонгук, — Рэй напяливает кепку козырьком назад, складывая руки на груди: — Поматросил и бросил?       Да щас.       Разбежались.       Будучи обиженным сам, я был крайне озабочен тем, чтобы не обидеть никого другого.       Я никому не причинил зла намеренно. Я говорил прямо: это просто секс и не больше, и все шло нормально, а когда однажды скатилось, потому что от меня захотели иного, я извинился и попрощался.       Да, изначально пришлось умолчать о том, что дело было в первом слоге имени и тех акульих плавниках вместо бровей, которые резанули меня тоской и болью, но мне кажется, я и не должен был непременно такое озвучивать.       — Технически это он меня бросил. В смысле, прекратил встречи.       — И чем же ты провинился перед милым массажистом? — Нана глядит как коршун.       У меня по сетчатке ползет строка матерных слов без точек и пауз. Что-то вроде старой доброй игры в змейку.       — Ничем. Человек захотел большего, я — нет. Никакого бесчестья.       — Наш Чонгук-и, — Милки выпускает в потолок густое облако клубничной химии, — все время говорит о морали, а на деле из тех мудаков, что других парней используют для секса, а отношения заводят только с девушками?       — Ваш Чонгук-и, — я тяжело-тяжело вздыхаю, жмурясь и кинематографично массируя переносицу двумя пальцами, — из тех наивных простофиль, что предпочитают вступать в отношения с тем, на кого у него реагирует не только член. Я Тэмину ничего не обещал, он прекрасно понимал, что между нами происходит. Когда предложил, я отказался. Всё честно, никаких обид. Я никого не обижал.       — А тебя?       Глицин подает голос неожиданно. Так же внезапно, как хрустит ветка в мертвой тишине, застигая врасплох.       — Что?       — Я спрашиваю, обижал ли кто-то тебя.       Ах это.       — Всех когда-то кто-то обижал. Я не исключение.       — Ба. — Дюма все еще держится на самом краю сиденья, когда снова прикладывает руку к груди. — Есть на земле человек, разбивший Ментосу сердце?       Я делаю сразу два обильных глотка. Тэхён снова до укола в животе недосягаемый. Отстраненный, смотрящий куда-то в районе моей коленки, которой я всеми силами стараюсь нервно не трясти.       — Есть. Но я его простил.       Ну и трачу каждый божий день на то, чтобы вернуть его обратно.       Если где-то есть бог абсурда, на харчах из моих иррациональных маневров он, наверняка, разъелся до размера млечного пути.       — А что хоть простил? — Дюма играет бровями.       — Отсутствие такта и привычку задавать много вопросов.       Чанёль соображает целых полминуты, вприпрыжку носясь глазами по моим в поисках подсказок, а потом до него всё-таки доходит:       — Да ну блин! Мне просто очень интересно! Что это было? Измена? Не сошл…       — Отвянь, Дюма. — Пока я навскидку пытаюсь припомнить хоть один из десяти способов отбрить бестактных хомо сапиенсов, которым меня обучал дядя Сун, Нана соображает быстрее: — Не копай, если видишь, что человек начинает увиливать. Будь тактичнее.       — Ладно, ладно, — Чанёль поджимает губы, наконец падая обратно в глубину кресла, чтобы оттуда все равно нетерпеливо стрельнуть взглядом в мою сторону, — другой вопрос можно?       Рэй говорит:       — Как с гуся вода…       Я выдыхаю полное обреченности:       — Ну.       — Есть типаж? Типа твой идеал мужика?       Я морщусь, почти фыркая:       — Идеал — ебанатское слово.       — Ну хорошо, — Чанёль закатывает глаза, — давай так: «парень, который точно попадает под двадцать процентов».       Я мысленно благодарю небеса за то, что поблизости нет журналов с полуголыми мужиками, в которые Дюма непременно начал бы тыкать, снова доводя ситуацию до абсурда. Мне начинает казаться, что у него наблюдается слегка нездоровый интерес ко всей этой теме.       Я уже собираюсь так ему и заявить, когда впереди Тэхён опять копирует мою прежнюю позу, опираясь локтем в подлокотник. Разница только в руке. Ладонь, собранная в кулак, костяшками упирается в губы, оставляя мне почти педантичную угрюмость ужасно доходчивых глаз. Я считываю, чуть-чуть проваливаюсь, выныриваю, а потом опять подвисаю на своих бесконечных качелях восприятия.       У Тэхёна чертовски красивые глаза. Он весь для меня неотразим, и я могу говорить об этом часами, днями, ебучими месяцами, а потом легко сесть и повторить все то же самое в письменном виде. Думаю, все дело в двух аспектах, удачно переплетающихся друг с другом.       Первое заключается в том, что я люблю его столько, сколько себя знаю, а потому вижу через спектр, всегда украшающий все особой ретушью. Ну а второе чуть попроще: так уж вышло, что сам по себе Тэхён и без моей пристрастной огранки уродился до неприличия сногсшибательным.       Я видел, как красота взрослела вместе с ним, начиная с малого зерна и по итогу вымахав до размера цветастого дерева. Мне выпал шанс увидеть разные этапы этого процесса, включая неприглядные, беря в расчет несуразные, но так уж получилось, что я не помню ни одного дня среди даже самых неказистых, когда бы этот человек хоть на минуту перестал бы быть для меня чертовым, мать его, загляденьем.       Отсюда выходит, что на вопрос Дюмы в принципе может существовать только один ответ. Кем бы я ни был по сути — бисексуалом, геем или гетеро, я знаю наперед, что во всех ипостасях не смог бы оторвать глаз от этой вот грозовой тучи, сканирующей меня сурово-меланхоличным радаром.       Я уже прокололся с упоминанием Тэмина, мне, скорее всего, надо закругляться со всем этим марафоном откровенностей, который я организовал себе самостоятельно, но вместе с тем я думаю, что… ну, что из всего, что моим друзьям следовало бы непременно знать обо мне настоящем, осталось только это.       Только…       — Тэхён.       Он впереди обреченно прикрывает глаза, вздыхая. Мне не слышно — в помещении все еще играет радио и гудит трудяга-вентилятор — но я вижу вдох по движению плеч.       С моих собственных скатываются фрагменты груза, о существовании которого я даже не подозревал. Возможно, глубоко внутри какая-то часть меня успела решить, будто этот крохотный шаг — почти половина пути к тому самому «знакомьтесь, это Тэхён, он моя пара».       Переубеждать ее у меня нет времени, потому что Дюма переглядывается со всеми, сидящими за столом, чтобы снова наткнуться на меня и как-то неуверенно уточнить:       — Прикалываешься?       Это типа что? Как бы шанс переиграть?       Да не дождетесь.       — С чего бы мне? — И отпиваю пиво, отмечая, что оно уже безбожно теплое от жара моих ладоней.       Чимин бросает взгляд на Тэхёна. Потом на меня.       И еще раз то же самое.       Дальше из него сочатся клубничная аэрозоль и очень мерзкая усмешка:       — Вы поебываетесь у себя там, что ли?       Я говорю:       — Нет. Я пока на стадии попытки набиться в друзья.       Взгляд Тэхёна хладнокровно отсутствующий. Мол, сам заварил — ешь, сам переварил — давись, я не собираюсь участвовать.       Милки смотрит на меня поверх своего плеча со смесью осуждения, скепсиса и насмешки одновременно. Потом он крутит ладонью с айкосом по кругу, как бы обхватывая незримые детали:       — Ну и как продвигается, позволь узнать?       Мне до его вечно недовольных настроений, по правде говоря, никакого дела.       — Плохо. Мне очень рьяно сопротивляются.       Минджэ со своего кресла фыркает, заявляя на полном серьезе:       — Может, Сильверу не катят женишки, которые матросят, отбрыкиваясь от серьезных отношений.       Я несдержанно цыкаю, снова закатывая глаза:       — Господи… Да были у меня серьезные отношения, что вы заладили.       И только проговорив, опять вижу ту самую змейку матерных воплей вдоль невидимых экранов моей бедовой башки.       Я вздыхаю в полной капитуляции перед лицом своей болтливости.       — Гонишь?       — Гоню я на треке, Дюма.       — Не, погодь, когда? До твоего приезда на остров? Или ты прятал от нас кого-то, ныкался, а мы и не заметили?       — Очевидно, что до приезда на остров, Чанёль. Ты такой ненаблюдательный. — Нана осуждающе качает головой, уткнувшись локтем в собственное колено и подперев подбородок кулаком. — Предыдущие отношения разбили это скрытное сердце, вот он о них и молчит.       — А это была деву….?       Тон феи сменяется на грозовой:       — Чанёль…       — Да я понял, я не вспахиваю, я ж по поверхности! — На физиономии этого трикстера начищенным башмаком сияет такое выражение, какое встречается у самодовольных невыносимых подростков, когда они еще думают, что им ничего не будет, если они разошлют обнаженные снимки всей школе. — Он же сказал, что би, что такого, если я спрошу, с кем он встречался? С парнем или девушкой?       Я тем временем думаю, что мне срочно нужно научиться концепции золотой середины, а не нырять из крайности в крайность, как, например, сегодня с этой своей незапланированной акцией феерических откровенностей.       — С парнем.       Мой ответ заставляет Дюму изобразить этот дурной жест-пантомиму: бросок воображаемого меча в сетку с цоканьем языка по нёбу, видимо, иллюстрирующим прямое попадание.       Мне останется только с полным смирением покачать головой.       — Вот теперь я просек, на хера люди придумали эти игры. — Чанёль — олицетворение абсолютного восторга. Мне даже завидно. — А сколько вы с ним встречались?       Нана почти шипит:       — Чанёль!       Я выпиваю пива.       Тэхён испепеляет меня суровой остротой глаз, тлеющих над сжатым кулаком.       Рэй мягко предлагает:       — Если не хочешь, не отвечай.       Но я отвечаю:       — Четыре года.       Если брать в расчет только то время, что мы были парой в романтическом смысле этого слова.       Тэхён, мне кажется, ни черта не моргает, выжигая во мне дыры. Я отвожу взгляд и считаю, что в целом и в общем держусь молодцом. Нана, как выясняется через несколько секунд, считает тоже. Немного другое и в ином аспекте, но, когда она решает озвучить итоги своих подсчетов, это выходит у нее слишком мягко:       — Первая любовь?       Я просто киваю.       Глицин спокойно хрустит орехами. Рэй почему-то грустно улыбается:       — Со школы?       Я думаю с усмешкой: с роддома?       Вслух же соглашаюсь неопределенным:       — Можно и так сказать.       — А почему расста… — Дюма затыкает рот ладонью, глядя в противоположную сторону стола, на убийственно сердитую гримасу феи-пикси. — Всё, это уже перебор, сам просек, без бэ. — Этот шут отнимает руку и изображает, будто закрывает рот на замок, выкидывая ключ за спину. А потом он хлопает себя по коленям обеими ладонями и оборачивается к моему визави: — Вернемся к настоящему. Тэхён. Как тебе Чонгук? Ну, — болван поигрывает бровями и зачем-то ритмично ведет плечами, как танцовщицы, позвенивая цепями на бюстгальтерах, — в этом смысле. Я не разбираюсь, но ничего ж вроде?       Сбоку Нана говорит:       — Ну какая же невыносимая скотина…       А мне снова видно по плечам, как Тэхён медленно набирает в грудь воздух.       Он не смотрел на Дюму, когда тот обратился к нему. Не смотрел, когда клоун пропевал ему этот дебильный развернутый вопрос. Даже сейчас он все еще расчерчивает взглядом только меня — так, как чертят пациентов пластические хирурги на предварительном приеме.       Я успеваю различить отголоски незнакомой песни по радио, хруст арахиса со стороны Юнги и паршивый звук вдыхания никотина губами и легкими вечно недовольного Милки, когда Тэхён неспешно — в моем понимании хищно — чуть отнимает кулак от губ и произносит пять расчетливых низкобаритоновых слов:       — Я не умею делать массаж.       У меня почему-то начинает звенеть в ухе.       — Подъеб знатный. — Это провозглашает Минджэ, пока остальные усмехаются, а Нана пытается сыграть в мою пользу:       — Может, ему и не надо. Массажист у него уже был.       Милки кряхтит что-то себе под нос, но я не различаю, потому что Дюма вякает:       — А вот наследника крупной компании не было! Может, всё-таки приглядишься, Сильвер?       Тот все еще смотрит только на меня. Я бы мог зазнаться, если бы не знал, что согласно чужому видению вещей где-то накосячил.       Думаю, Тэхён злится, потому что я решил запутать все еще больше теперь уже и публично, когда как сам он уверен, что ему осталось обитать здесь всего несколько дней, а после навсегда распрощаться как со мной, так и с этими людьми. Думаю, ему не нравится, что я решил все усложнить ненужными, по его мнению, деталями. Он считает, двадцать пятого его ждет отъезд, и что я буду вынужден с этим смириться, и что нет никакого смысла делать то, что я делаю сейчас, потому что для него, не знающего о моих решениях, скорее всего, все выглядит так, будто я травлю ему душу, даже этого не осознавая.       Наверное, поэтому, вместо того, чтобы промолчать или быть мягче, он произносит:       — Уже присмотрелся. — А потом чуть щурится, зная, что это замечу лишь я. — Не мой типаж.       Дюма сразу же начинает гудеть:       — Отшили, отбрили, отскальпили!       Я знаю, что все это не всерьез. Что бы там ни было. Поэтому мычу, кивая, а потом принимаю правила:       — А кто твой типаж? Чтобы мне знать, кому завидовать.       Тэхён отнимает руку от лица и вытягивает вдоль подлокотника, слегка задирая свой точеный, мучительно режущий подбородок:       — Дуэйн Джонсон.       Чанёль орет, как рефери на матче:       — Силы небесные! Есть к чему стремиться, Чонгук!       Я говорю:       — Согласен.       И присасываюсь к отвратительно теплому пиву.       Опьянения — ни в одном глазу.       Тэхён все еще чуть щурится, обдавая меня языками невидимого костра.       Дуэйн Джонсон.       Ну-ну.       Я почти фырчу.       Возможно, у меня смеются глаза.       Тэхён отводит свои, наконец переводя на Чанёля, который… демонстрирует бицепсы и пытается сказать пару фраз якобы голосом… Дуэйна Джонсона?       Да. Точно.       Он неисправим.       Я, пожалуй, тоже.       А Тэхён…       Тэхён на четырнадцатый вопрос, вновь озвученный Наной, отвечает, что хотел бы завести кошку.       Нана говорит, что обожает кошек, Дюма вопит про угрозу жизни своих рыбок, а я думаю, как сильно Минхо радовался, получив давным-давно свою собаку Кэрри. Ему разрешили ее завести, только чтобы ткнуть этим в нос Тэхёна, который всегда был неравнодушен ко всем котам и кошкам, ошивающимся где бы то ни было. Кэрри подарили Минхо на день рождения ровно через неделю после того, как от котенка, которого Тэхён притащил с улицы, Кенсу велел сразу же избавиться. Какая-то горничная сделала это ночью, пока Тэхён спал. Нам тогда было по десять. Утром дурной отец сказал: «даже в таких вопросах ты должен развивать в себе склонность к преданным шавкам, а не свободолюбивым кошакам». Я запомнил эту фаустовскую чушь на всю жизнь. Тэхён, очевидно, тоже.       Он несколько секунд смотрит сквозь собственную руку, протянутую вдоль подлокотника. На фоне Глицин говорит, что хочет выучить новый язык, а Рэй — что наконец-то научиться плавать.       Милки включает свою шарманку про то, что «для живущего на острове не уметь плавать — это позор», получая кепкой в бубен, и пока он чертыхается и жалуется на весь белый свет, Тэхён неслышно поднимается с дивана и удаляется в ванную, тихо прикрыв за собой дверь.       Нана велит Милки заткнуться и зачитывает следующий вопрос. «Ваше самое большое достижение в жизни». Я смотрю на ручку двери, за которой что-то делает моё, и где-то в пространстве тамада рассказывает, что гордится тем, что решила научиться танцевать. Минджэ начинает спорить, заявляя, что у его невесты и без танцев полным-полно достижений, Милки снова просит их не сюсюкаться, я перевожу взгляд на волосатого Чубакку и думаю о том, что уже очень давно не брал в руки сигарету.       А потом болтовня прерывается.       Звук резко распахнутой входной двери, с хлопком ударяющей по стене, заставляет всех обернуться.