Титановый нимб

      Первое, о чём я думаю, конечно, сводится к Кенсу, Минхо и всем негодяям, которых они могли бы нанять сообща.       Переступающие порог мужчины — их оказывается пятеро — выглядят несолидно и не пугающе, но я всё равно знаю, что они здесь со злым умыслом.       Такие вещи ощущаются энергетически. Много невидимого постоянно клубится вокруг нас, и достаточно просто доверять инстинктам, чтобы это нащупать.       Первый из пяти небрежно отряхивает плечи и рукава ярко-жёлтой ветровки.       Он делает это так, будто на него испражнился голубь, а не просто попа́дали капли дождя.       У него седые виски и модельно ухоженная щетина. Ему на вид лет сорок.       Пока он прихорашивается, остальные четверо появляются у него из-за спины, разбредаясь по двое влево и вправо.       Для меня пропадают все прочие звуки, кроме их хаотичных шагов.       Я ещё ничего не понимаю, но страх защёлкивается хомутами вокруг моих кишо́к, затягиваясь до ощущения, что каждая вот-вот лопнет.       — Так, неудачники, физкульт привет. — У незнакомца с сединой басистый утробный голос, ощутимый задор в изучающих нас глазах и странно игривая манера говорить. — Сели смирно, слушаем внимательно и не перебиваем.       Я скашиваю взгляд в сторону человека, остановившегося ближе всех к двери в ванную.       У меня в ушах начинает колотиться сердце.       — Вы кто, блять, такие?       Это подает голос Милки, тут же поднимаясь с дивана.       Мужчина приподнимает бровь и юрко тянется рукой за спину.       Когда он приказывает:       — Сел. — У него в ладони уже чернеет пистолет вдвое больше того, который спрятан сейчас у меня на мансарде.       Сначала — всего пару секунд — я надеюсь, что это розыгрыш. Хуевый, тупой розыгрыш, за который кто-то получит от меня звериный удар в грёбаную челюсть.       Потом — на третьей секунде — всё вокруг накрывает такой недвусмысленной вибрацией общей растерянности, что внутри меня дохнут все надежды.       Это что, насмешка судьбы? Разве такой однобокий фарс не бывает только в кино? Разве, господи боже, на моем пути мало причин для стресса?       Какого, блять, черта…       Какого, сука, хрена?..       Милки стискивает зубы так, что, глядя снизу вверх, я вижу, как сводит у него челюсть.       Он опускается рядом медленно и обдает меня потоком копящейся внутри электризованности.       Я дорожу ими всеми, но думаю о том, что, если эти чёртовы незнакомцы посланы сюда за Тэхёном, если они причинят в процессе запугивания кому-либо боль, тот никогда себе не простит. Его и без того титаническое чувство вины станет таким неподъёмным, что он разучится ходить, к чертовой матери, и в лучшем случае проведёт остаток дней прикованным к постели.       — Мда. Много вас тут. Донни, собери у них телефоны. — Седой мужик подходит совсем близко, бегло осматриваясь по сторонам и вскидывая руку в сторону, которую я хотел бы замазать сейчас бетоном. — Хенг, проверь сортир. — У меня стреляет в шее. — Все положили руки на колени. Чтобы я видел. Умницы. Как вы тут сидите-то, ребят? Краской же несёт. Ужас.       Человек с пушкой встаёт почти рядом с нашим с Милки диваном и креслом Дюмы. Последний держит кулаки сжатыми и через плечо наблюдает за человеком в майке, забирающим со стола наши смартфоны.       Всё, что вижу я, — это как мужик в спортивном костюме, напоминающим форму участников «Игры в кальмара» вынимает свой пистолет из-под пояса брюк и, предварительно сняв курок, осторожно нажимает на ручку двери, ведущей в ванную комнату.       Она поддается.       Распахивается.       Мужик держит руку с оружием на весу, переступая порог, и пропадает из виду.       Потом что-то происходит с моими ушами. Сначала мне кажется, что я оглох. Секунды скапливаются у меня в лёгких гвоздями, не давая вздохнуть. Я пытаюсь придумать что-то, о чём не имею ни малейшего понятия, я стараюсь поймать звуки, хоть и какое-то время уверен, что больше не способен слышать.       Паника подбирается щекоткой по пищеводу. Она зудит проглоченными муравьями, разбегающимися по желудку врассыпную. У них горячие лапы. Они ими перебирают, прижигая мне внутренности.       Я пытаюсь срисовать в уме ванную комнату. Что на каком месте. Где раковина. Где душевая. Где сливной бочок. Есть ли там какой-то ебучий шкаф. Нет. Там ни черта нет. Там…       Там эта допотопная душевая кабина с одной дряхлой занавеской на круглых кольцах. Но она рыжая. Плотная. Шумная, как брезент. За ней можно спрятаться, даже не расправляя. Не издавая звука. Если правильно встать, догадаться…       Тэхён умный.       Он находчивый.       Он догадается.       Господи боже мой.       Надо дышать.       Воздух всасывается с болью.       А потом человек в спортивном костюме снова появляется на пороге и как ни в чём не бывало шествует к столу, раскачивая оружием вдоль бедра, будто это ебучий пакет с доставкой.       Я смещаю взгляд ему за спину, после обратно, прыгая зрачками как дурной, и, только когда мужик тормозит подле меня и наклоняется к столу, подцепляя жареную сосиску с моей тарелки, я выдыхаю так шумно, что повторно закладывает уши.       Выдох застревает, спотыкаясь в горле. Не прикрыть глаза от облегчения получается силой забродивших на дне ресурсов. Бессознательно подношу руку к лицу, накрывая взмокший лоб, и только сейчас осознаю, насколько ладонь пугающе ледяная. Юнги ловит мой взгляд через стол, бегло осматривая от напряженно стиснутой челюсти до суетливых снежных пальцев. Судя по мелькнувшей озабоченности в проницательных глазах, я белый, как ебучее полотнище капитуляции посреди кровавого вооруженного конфликта.       Только сейчас доходит, что та звуковая дыра, которую я ощутил, это отключенное блядскими гостями радио, к которому я успел привыкнуть за эти часы.       — Вы здесь с какой-то определенной целью?       Голос Глицина возвращает меня в действительность окончательно, давая возможность оценить ситуацию.       Они с Рэем сидят плечом к плечу, слишком очевидно демонстрируя дыру у правого подлокотника. Я опускаю взгляд на стол, убеждаясь и в том, что напротив этой дыры есть третья тарелка, и, если кто-то из этих оруженосцев имеет хоть какую-то склонность к дедукции, косяк Хенга тут же возьмутся перепроверять.       — Как мило, что ты спросил. — Седой говорит это в сторону, сам изучая стену с росписью из «Звёздных войн». — Вы человека обидели пару месяцев назад, а он обид не прощает. Мы тут как возмездие.       Я не понимаю, о чём он говорит.       Судя по глазам остальных, они — тоже.       Крошечный фитиль надежды, что мужики тут не по душу Тэхёна, зажигается во мне не с первой попытки.       Я размыкаю пересохшие губы, чтобы спросить, о каком человеке речь, но не успеваю, потому что накаленная лампа справа от меня лопается.       — И чё хотите?       Голос Милки дурной и неотфильтрованный. У меня начинает щекотать в груди от предчувствия чужой глупости.       — Список проще некуда. — Вожак стаи облокачивается локтем о спинку кресла Дюмы, абсолютно не реагируя на чужой дерзкий тон. — Верните что взяли и сумму всей коллекции сверху в качестве компенсации. — Мимо меня снова протягивается рука Хенга, хватая теперь уже остатки карамельного попкорна. — Человека расстроили, ночью разбудили, он, может, капли потом пил, бессовестное вы поколение.       Я прыгаю глазами по столу, соображая.       Коллекция?       Какая на хрен коллекция?       Глицин напротив почему-то смотрит на Милки тяжёлым взглядом.       Я начинаю догадываться, в чём тут дело.       Оно не сулит ничего положительного, но я хотя бы могу нормально дышать от осознания, что к Тэхёну эти люди не имеют никакого отношения.       — Вы чего-то попутали, дяди. — Чёртов Милки даже ухмыляется, вскинув голову. — Мы понятия не имеем, о чём вы толкуете. Мы граждане законопослушные.       Седой мужик вздыхает:       — А как хорошо начали. — Он тянет слова, поочередно рассматривая каждого из нас, при этом постукивая пистолетом по подголовнику. — Тебе бы, Пак Чимин, вообще не вякать о законе, правильно говорю? — Он перехватывает взгляд Милки: — Да-да, ты что же, думал, мы сюда притопали, не зная, с кого спрос? Вас было двое. Ты и вот этот, — мужик тычет стволом в макушку Дюмы, — ушастый товарищ. Давайте не будем тратить время. Я, так уж и быть, повторю ещё раз: возвращаете, что взяли, плюс сумма всей коллекции, и мы с товарищами идем дальше делать дела, а вы — остаётесь кушать, пить, прожигать молодость и всё такое прочее.       Я успеваю подумать о том, что, если всё это каким-то образом закончится безболезненно для всех нас, в следующую же секунду я сломаю этим двоим ослам ноги и буду, блять, смотреть, как они ползают по гостевому дому с костылями вместо того, чтобы заниматься грязной херней по наводкам грёбаного Винсента!       — Ну раз вы такие осведомленные, тратить время не буду. — Чимин хмыкает, опираясь локтями о колени. — Мы унесли две грёбаные маски, а вы хотите компенсацию за все двенадцать? Жирновато больно, вам не кажется?       Какой-то из мужиков где-то за спиной говорит другому что-то похожее на «отрезать бы ему язык».       Ему — это беспросветному идиоту, ни черта не способному стерпеть чужое тоталитарное положение. Этот лопух говорит дерзко, отважно-слабоумно, так, как не нужно говорить вообще в ситуациях вроде этой.       Глицин напротив откладывает миску с орехами медленно-медленно. Она бесшумно касается стола. Его взгляд прикован к Милки сложной паутиной ледяного упрека.       В моих, наверняка, точно такой же, только горящий, как долбаная лесная чаща.       — Наше дело малое, шпана. Проследить, чтобы вы всё услышали, всё поняли и все условия соблюли. Расплачиваться чем будете? — Мужик смещается глазами в сторону Наны, ухмыляясь. Минджэ успел закопать её куда-то себе за спину, съехав максимально близко к краю сиденья. Она сидит там, сгруппировавшись, как эмбрион. Я вижу только часть её уха и красочную арбузную дольку, качающуюся на волоске точно так же, как и все мы. — Можем взять тачками, кстати. Там у входа есть очень злачные.       Изо рта так называемого Хенга сыплется разжеванный попкорн, когда он вдруг гаркает, появляясь за левым плечом вожака:       — Я хочу Астон!       Из другой части комнаты скрипучий неприятный голос вякает:       — Перехочешь! Тебе за пятницу вообще ничего не положено.       — Не тебе решать!       Пока Хенг злится, я пытаюсь понять, куда он дел свой пистолет.       А потом…       — Губы закатайте. — Я чувствую, как у меня перехватывает дыхание от глупости этого сукина сына. — Твой босс обидчивый знает вообще, чьи мы люди?       Седой человек с модельной щетиной прикрывает веки в едва заметном прищуре.       Он говорит нарочито спокойно:       — Думаю, ему без разницы.       Но я уже знаю, что дело плохо.       — А должно быть с. — Ебучий Милки не затыкается. — Мы исполнители, сечёшь? И за масками этими по заказу полезли. Дуйте к Винсенту, он заказчик. Или ваш уровень — только на мальков пушки наставлять? Дальше кишка тонка или вам дорогу повыше не оплатили?       У опешившего Рэя впереди за одно мгновение бледнеет лицо.       Юнги стискивает зубы.       За его спиной, опираясь ладонями в подголовник диванной спинки, появляется тот самый обладатель ржавых петель вместо связок. Этот человек держит пистолет так, что я вижу чёртово дуло между ушами Глицина и Рэя.       — А ты рот свой закрыл бы, рыба-клоун, — у него ужасающе вытянутое лицо. Как у человека в маске из «Очень страшного кино». На этом лице все щёки в рубцах и опасно злые впалые глазницы, — а то ведь я найду, чем его заполнить.       — Мамочки святые. Это чем же?       — Чимин.       Кто-то почти утробно предупреждающе рычит.       Не сразу осознаю, что это я.       Вожак вскидывает ладонь, кривя губы:       — Ну-ну, не прерывай друга, другу хочется на рожон.       — Так горит у тебя, дядя? Давно на рожон твой никто не зарился, во все тяжкие решил?       Глаза Рэя расширяются.       У меня стреляет в виске.       Оторопь, в которую я скатываюсь, понимая, что только что вылетело из чиминового поганого рта, лижет мне колени ватным онемением.       Я снова бросаю взгляд на дверь ванной. Просто на всякий случай. Просто чтобы убедиться, что всё очень плохо, но хотя бы не для того, чьё побледневшее лицо и расширенные от страха глаза я, в отличие от всего остального, вынести не смог бы точно.       В следующую секунду вожак выпрямляется, проводит языком по верхним зубам и молчаливо дёргает ладонью с пистолетом, одним подбородком давая знак человеку с вытянутым лицом.       У того шаги грузные и тоже — злые.       Он обходит кресло Минджэ, пустующее место с третьей тарелкой, а потом оказывается позади нашего дивана, и сначала всё, что я вижу, — это две волосатые ладони, которые появляются сверху и вгрызаются пальцами в джинсовку Чимина у самого ворота.       А потом эти руки одним яростным рывком дергают Милки вверх и назад, я не успеваю даже протянуть свои или вообще как-либо среагировать, потому что мужику хватает ебучего мгновения, чтобы стащить немаленького Чимина с дивана поверх целой, блять, спинки, и всё, что у меня получается ощутить, — это бесполезный звук идущей по швам джинсовки и матерные выкрики Милки, опрокидываемого на пол.       Впереди меня переворачивается журнальный стол — Чимин задел его, пока сучил ногами, стеклянная матовая столешница задевает колени Рэя с Юнги, расходится паутиной осколков, погребая под собой остатки еды и куски бутылочного стекла.       Слева от меня в ту же секунду идет рябь, я оборачиваюсь — Дюма вскакивает, шипя и порываясь кинуться на выручку, я вскидываю руку, хватая его за штанину, а потом вожак приставляет пистолет к его затылку и говорит:       — Сел.       И теперь он больше не веселится.       Чимина протаскивают за ворот мимо него ближе к двери в ванную, туда, где валяется двухметровый потрепанный красно-жёлтый ковер.       Крылья носа Чанёля разлетаются от той злости, с которой он дышит.       Я слышу, как он сопит.       Он не может повернуть голову, не видит, как вожак подманивает свободной рукой кого-то ещё, — это оказывается четвёртый мужик в спортивной майке без рукавов, — у него пистолет в точности, как вырученный мне Милки глок, он приставляет его к голове Дюмы, заменяя босса, а потом хватается за напряжённое плечо и давит, заставляя Чанёля грузно упасть обратно в кресло.       Тот шипит:       — Суки.       И оборачивается, чтобы проследить за тем, как седой подходит в центр ковра, где мужик в рубцах уже разместил Чимина на коленях и теперь стоит позади, держа за ворот и вслепую тыча дулом в макушку.       У того взъерошенные волосы, а на лице — бесшабашность и лихачество. От стресса и на таком расстоянии я не могу разглядеть, что на самом деле происходит в этих смеющихся глазах.       — Странный ты человек, Пак Чимин. — Вожак подходит впритык. — Вроде бы сидел, а законов так и не выучил.       Чимин улыбается ему оскалом, задирая голову:       — Да пошёл ты, дядя.       Человек над ним с хищной медлительностью касается руками ремня своих чёрных свободных джинсов.       — Один из тюремных законов предупреждает: много болтать опасно. — Ледяной озноб скатывается у меня от затылка к пояснице, когда звякает бляшка. — Слушатели могут захотеть проверить глубину твоего бездонного рта. — Мужик подцепляет пуговицу. — Только представь, какие неизгладимые впечатления останутся у твоих друзей от этого вечера благодаря тебе.       Ужас начинает скручивать мне желудок.       Это, блять, не розыгрыш.       Это, сука, взаправду.       Никто не снимает здесь второсортную дораму. Никто не разыгрывает бульварную сценку, чтобы пощекотать нервы фанатеющим зрителям.       Эти люди — не актеры. Да, они переигрывают, но ни хуя не играют.       Этого просто не может быть.       Как не может быть и так, чтобы все паскуды без морали и этики поголовно клепались из латентных геев, маскирующих свою жажду якобы просто стремлением любым способом унижать, которое почему-то отводит любые прочие подозрения!       Ну ладно те двое ублюдков. Ну попались, ну сложилось так, подобрались мрази, отвратительно сошлись звезды. Или, блять, может, это ебучий Кенсу намеренно отыскал именно таких — латентных и похотливых, чтобы непременно захотели присунуть его сыну, чтобы лучше сработало, чтобы уж наверняка, чтобы в самое ядро сыновьей способности сопротивляться. Но эти? Откуда взялись эти сукины дети?       У Чимина сжимаются губы и кулаки. Мужик позади него ухмыляется.       — А можно мне тогда девчонку?       Этот вопрос раздается справа — я оборачиваюсь, замечая последнего из незваных гостей. У него впалые глаза и чёрная рубашка со стоячим воротником. Он сидит на корточках возле кресла Минджэ и смотрит ему за спину.       Реакция у того молниеносная. Он заносит руку назад, перекрывая собой Нану, и весь с ног до головы щетинится, расширяется, готовится. У него на лице такая болезненная ярость, что я чувствую её у себя самого оседающей на груди тяжестью.       Хенг с миской попкорна припадает локтем к креслу позади мужика, следящего за Дюмой:       — А я хочу Астон.       Тот, что всё ещё сидит на корточках, усмехается:       — Тебя всегда больше интересовали машины, чем женщины.       — Мы вернем всё, что они должны, и оплатим проценты.       Я узнаю свой голос только на последней ноте.       Они все оборачиваются в мою сторону.       Включая вожака, за чьей рукой, расстегивающей ширинку, я продолжаю в оцепенении наблюдать.       Прежде чем происходит что-то ещё, к моему механическому скрежету добавляется ещё один:       — Только не трогайте никого.       Это Рэй.       Он всё ещё бледный до обескровленных прочерков губ.       — Девушка не причём. — Дюма сжимает кулаки так, что те кажутся белее сахарной пудры, которой иногда пользуется Тэхён. — Ответственны только мы с Чимином. А он дебил. У него после тюрьмы поехала крыша, не обращайте на него внимания. У нас нет масок, они у Винса. Нам нужно время. Дайте нам пару дней, и мы всё вернем. И компенсируем.       — Предложение, конечно, заманчивое. И оно определенно сработало бы чуть раньше, но, к сожалению, твой друг уже успел очень меня расстроить.       Я думаю, что Чимин никогда не рассказывал никаких постыдных или отвратительных историй о своем пребывании в тюрьме. Он всегда выбирал только комичные и никогда не казался психологически неустойчивым к понятию сексуального насилия. Милки рассказывал нам, что был достаточно сообразительным, чтобы провести срок безболезненно и безопасно, но откуда нам всем в действительности знать, что он там видел и что, может быть, испытывал. Он достаточно озабочен своим имиджем, чтобы захотеть скрывать за семи замками нечто столь, по его мнению, порочащее.       Я думаю, что, что бы там ни было, в целом нет особой разницы. Мне видно, что подобное унижение до сих пор творит с Тэхёном. Я знаю, что это страшный удар по психике. Синяк, который никогда не рассосётся.       Я думаю, что должен что-то сделать.       Думаю, если вскочу и попробую помешать, то определённо схлопочу пулю.       Думаю, это разобьёт моей матери сердце.       Я успеваю подумать даже о том, что в то же время это и освободит Тэхёна. Кенсу потеряет рычаг давления — и один несносный бунтарь сможет избежать нежелательной женитьбы вкупе с вечным отцовским гнётом. Если Минхо сдержит обещание, его брат будет свободен. Пройдет некоторое время — и он перестанет опасливо оглядываться по сторонам и вернёт себе способность выходить куда-то в одиночку.       Однако… если Минхо меня надул и не станет ничего предпринимать… Тэхён останется на всех семи ветрах наедине с жестокими ловушками больного отца. И если меня сейчас застрелят, кто будет охранять этого горемычного мученика? Кто будет следить, чтобы он не ездил на рынок с одним только Рэем, который не способен обидеть даже муху? Кто станет заряжать чехол от беспроводных наушников, который их владелец всегда забывает подключать к сети после использования? Кто, сука, пустит по пуле в лбы ублюдков, которым снова придёт в голову попробовать заткнуть ему рот и опрокинуть на диван связанным?       Я достаточно предан друзьям.       Я не оставлю никого из них в беде.       Но я… в то же время я осознаю все свои приоритеты так же отчетливо, как могу нащупать рёбра, если вытянусь и втяну живот.       Все люди в этой комнате бесконечно мне дороги. Я бы отдал за них очень и очень многое. Включая гарантию собственной безопасности.       Но не имеет смысла, плохо это или хорошо, правда ужасно примитивна. Пока на одной чаше весов он, содержимое другой никогда не будет иметь и шанса.       Поэтому я делаю выбор.       Остаюсь сидеть на месте.       Готовый пережить одну из пугающего множества разновидностей ада и потом ходить с ним дальше по земле.       Чимин на полу пытается подняться. Мужик над ним пихает его в поясницу и приставляет пистолет уже к виску.       Беспокойство за него как далекая нарастающая сирена.       Это гнусно, но он выдержит.       Страшнее за Нану.       Она почти сливается с Минджэ, настолько плотно он закрывает её корпусом. Его глаза — пятнистые мушки отчаяния, боли и зверства.       Однажды мы втроём смотрели фильм «Ветреная река». Мы пожарили мясо, развалились на подушках и долго искали что посмотреть в какой-то подборке, рекомендованной первой строкой Гугла. Рэй был в Японии, остальные работали, а топ-десять «остросюжетных детективов» предложил нам фильм, который Минджэ выбрал только потому, что там играли сразу два актёра, задействованных в киновселенной Марвел, которую он так любит.       Ничего не предвещало глубины.       А потом посреди сцены в рабочем трейлере Мин встал и ушел на крыльцо. Нана пошла за ним, и я досматривал кино уже в одиночку. На следующий день Минджэ извинился и сказал, что это его самый большой страх — быть неспособным защитить Нану и смотреть, как ей причиняют боль, не в силах даже пошевелить и пальцем.       Может, если бы Чимин в тот день смотрел этот фильм вместе с нами, а после стал свидетелем того разговора, сегодня приложил бы чуть больше усилий, чтобы держать свой поганый рот закрытым?       Опасения за всех так велико, что оглушает. Раздувается. Закладывает уши. Не дает себя очертить или нащупать. Нас немало, мы отчаянные, но что у нас есть в арсенале против пяти заряженных пушек?       И что потом?       Что бы тут ни произошло, это будет не самое страшное.       О, далеко не самое.       Жить с последствиями такого опыта — вот он ад, который обрушится и всё испортит.       Непременно.       Наповал.       Не будет больше нас — ядерных и бескрайных. Всё утечет, изменится, отравится. Такое не проходит бесследно. Погаснет свет, завянут все цветы, потухнут гирлянды на беседке, где Юнги нарисовал звезды.       Я ещё могу положить жизнь, чтобы отвлекать от такой боли Тэхёна, пережившего сексуальное насилие, но я люблю его с тех пор, как начал ходить, на него у меня всегда найдутся силы, колдовство и упорство, но пытаться что-то исправить в массовой мясорубке?.. После того, как буду прокручен в ней вторым или пятым в очереди? После того, как увижу, как…       — Речь про маскарадные маски из дворца Тюильри?       На мгновение, длящееся на день меньше вечности, мне кажется, что у меня больше нет легких.       Внутри меня со дна живота поднимается к горлу парализующий радиоактивный гриб.       Я перевожу взгляд на дверь ванной комнаты, и вся моя грудина зарастает тяжелым мхом оцепенения.       Рваная доза тишины повисает звенящим туманом над всей переполненной комнатой.       Это длится пару секунд.       Потом они лопаются.       Где-то в пространстве раздается удивленно весёлый голос:       — Здрасьте. — Я не могу обернуться, но понимаю, что это мужчина в майке. Боковым зрением замечаю, как он поднимается с корточек. — А скажи-ка нам, Хенг, а как ты так проверял сортир, что оттуда сюрпризы всякие выкатываются?       Я не могу обернуться, поэтому только слышу, как тот гнусаво блеет:       — Простите, босс.       Босс все еще стоит отвратительно близко к Чимину с погаными клешнями в области паха и разворошенной ширинкой брюк.       Я не могу обернуться, чтобы оценить выражение его лица.       Несколько секунд я не могу ничего.       Я столбенею, оглушенный паникой, непониманием и тревожной сиреной, вгрызающейся двумя гнилыми спицами в оба виска.       А Тэхён…       Он, черт возьми, стоит в дверях невозмутимый, флегматичный и даже как будто скучающий.       Точно так же звучит его низкий голос:       — Так речь про маски из дворца?       Я не понимаю, что он творит.       Эта его осанка, руки в карманах джоггеров, безмятежно преломляющаяся линия плеч.       И взгляд.       Снисходительно надменный, чуть брезгливый на самой глубине. Смесь утомленного превосходства и сытого презрения к развязавшейся суете. Так смотрят власть имущие, вскормленные покорностью системы и каждой её шестерёнки.       Я жду чего угодно, но не того, что вожак оруженосцев чуть склонит голову с прощупывающим:       — Допустим.       Чтобы потом вынуть пистолет из-за пояса и надменно небрежно тыкнуть им в сторону диванов, веля новому участнику занять положенное ему место во всем этом уравнении.       Но новый участник, чёрт бы его подрал, не двигается с места.       В моих ногах разжигается огненный зуд необходимости подскочить и толкнуть его обратно в грёбаную ванную.       Я хочу закричать. Отчитать. Зареветь и охрипнуть. Какого, блять, чёрта! Для чего? Зачем? Что, блять, творится в твоей голове!       Я жду, когда он посмотрит в мою сторону, когда поймает мой взгляд! Жду со счётчиком истерики, проецирующимся прямо на покалывающей сетчатке.       Но он так и не смотрит.       Его взгляд и вид…       Он… вдруг совсем не он.       — Позвоните человеку, который вас нанял. И дайте мне трубку.       Я, наконец, перевожу взгляд на седого мужика, чтобы заметить, как у того поднимаются брови. Медленно-медленно, прямо на глазах, он возвращается к тому игривому кривлянию, с которым изначально зашел в эти стены. Человек разводит руки, глядя на всех своих парней поочерёдно с отвратительно ироничной насмешкой:       — А сюрприз у нас с самомнением.       Со всех сторон ко мне ползут их ответные полухмыки-полусмешки.       Тэхён не реагирует на пантомиму совершенно никак. Он продолжает стоять в необъяснимом ореоле самоуверенной снисходительности. Когда вожак дает знак и к Тэхёну подкрадывается Хенг, чтобы, видимо, доставить его до диванов силой, у любителя карамельного попкорна стопорится шаг.       Мудак подходит, оценивающе изучая снизу вверх, но не касается, не трогает, не распускает рук.       Невидимый купол ощущаю даже я, находясь на расстоянии десяти метров.       Я не знаю, как это объяснить.       Я просто начинаю это чувствовать. Пропасть. Холод. Отчужденность.       На пороге чужак, пришедший сквозь стены. Невидимый гость, перешагнувший линию границы нашей трагической сцены. Когда он начинает неспешный ход по направлению к нам, это выглядит расслабленно и так, будто всё на свете находится под его контролем.       Мысль просачивается в меня из иглы внезапной адреналиновой инъекции.       Я понимаю, что Тэхён делает.       Я узнаю́.       Он копирует своего отца.       На нем по-прежнему спортивные штаны и простая футболка, но это просто обманчивый слой. На самом деле поверх него чужая знакомая личина, которую несколько дней назад я мог лишь отголосками наблюдать в Минхо. А теперь… теперь нет никакого Тэхёна. Только человек, надевший собственного отца как костюм, насмотревшись с детства, как именно тот шился и начищался до блеска.       Я знаю, что это игра. Он мастер притворяться. Он подыгрывал другим почти всё детство и юность. Он считывал, накапливая, все черты властных родителей, учась угадывать эмоции и реакции. Дядя Сун говорил, что в психологии для этого есть какой-то раздел, или термин, или чёрт знает что.       Не знай я Тэхёна как облупленного, решил бы, что в него кто-то вселился в этой чёртовой ванной. Подменил, искромсал, заменил безвозвратно.       Его актерские данные могли бы меня восхитить, если бы я не был так за него напуган. Если бы не знал, что на самом деле ему страшно. Страх может быть очень разным, гнусно мериться им или сравнивать с другими, но я не могу вообразить, как может быть испуган человек, который уже бывал там, в другой комнате среди других вооруженных мужчин, имеющих тошнотворные преимущества.       Я не знаю, похож ли его страх на мой, или переживания Минджэ за свою маленькую хрупкую фею, я не знаю, что творится в его голове и ни на йоту не осведомлен, зачем он вышел из укрытия и внёс себя в эти колючие скобки, в которых остальные из нас оказались без какого-либо предварительного выбора.       Я не понимаю ни черта.       А потом Тэхён оказывается рядом со мной — со стороны дивана, где сидел Милки, и, глянув через плечо на все еще разводящего руками главаря, говорит:       — Я могу набрать со своего, но лучше, если вы сами.       И в доказательство слов вынимает руку из кармана.       Очевидно, с ебучим смартфоном в ладони.       — А ну, блять, бросил сюда мобилу!       Бо́льшая часть незнакомцев сразу же направляет пистолеты в его сторону.       Мне кажется, я слышу щелчки и даже выстрелы.       Глубоко внутри мне известно, что это вопящие крики моей нервной системы, но внешне я не в состоянии что-либо с собой поделать. Как и с тем, что в ту же секунду дергаю Тэхёна на себя за запястье и, не узнавая свой голос, то ли кричу, то ли сиплю, выбивая из чужой руки телефон:       — Всё, всё, тихо, он никому не звонит, он сел, всё, он сидит, успокойтесь.       Смартфон улетает к еде и осколкам, Тэхён падает на диванные подушки, я перекидываю руку через него и съезжаю на край сиденья, подаваясь корпусом вперёд и влево, чтобы как угодно прикрыть его собой. Вторую руку я вскидываю бессознательно, куда-то вперёд, словно у меня есть этот дар создания чёртовых защитных полей, вырастающих куполом по одному моему желанию. У меня его, конечно, нет, у меня ничего нет, я просто до ужаса напуган так, как не знал, что умею бояться, так, как не боялся даже в тот вечер в квартире в Согвипхо, потому что тогда над всем миром для меня завис только шар горящей злобы, и у меня было оружие, я имел основания всех там расстрелять, а сейчас… сейчас всё, что мне доступно, — только вот эта готовность закрыть дурака собой и застыть в отчаянном жесте капитуляции перед всеми стволами в комнате, гадая, поняли ли уже их владельцы, что я готов встать на колени и умолять, если это потребуется.       Страх за себя — слабоумно вялый. Я наивный. Я думаю, что всякое переживу, прекрасно зная, что у «всякого» хвостов в двести раз больше, чем у самых могущественных фольклорных лисиц.       Страх за других — пряно-острый. От него всё еще кусается фантомная изжога, опаляя желудок ядерной кислотой.       Страх за Тэхёна — это не страх.       Это не эмоция. Это отмирание. Если бы весь животный ужас соскребли со стен комнат пыток древности и заключили в одну желатиновую капсулу, прямо сейчас я бы подумал, что кто-то насильно запихнул мне её прямо в глотку.       Мне никогда в жизни не было так агонистически страшно.       Я чувствую панику на кончике языка, даже когда они все успокаиваются и перестают целиться в человека, представляющего собой смысл моей треклятой жизни, какого-то хрена наполненной вот такими дерьмовыми эпизодами.       И пока я задыхаюсь, этот невыносимый человек продолжает упрямствовать:       — Пак Хондо. Человек, который вас нанял. У меня есть номер его телефона. Но лучше, если я поговорю с вашего. Все от этого только выиграют, обещаю.       Мужчины переглядываются, я сглатываю.       Тэхён позади меня теплый и ощутимый. Это должно успокаивать, но почему-то расшатывает еще больше.       Вожак теряет всякий интерес к Чимину. Протягивает пистолет шестёрке, тот берет свободной рукой и держит, пока его босс застегивает ширинку, поддевает пуговицу и звенит застежками ремня.       Я прикован к нему глазами. Отслеживаю, как в руку возвращается оружие, как язык снова ползет по ряду зубов за верхней губой, напоминая выжившую мышь, проглоченную удавом.       Я вижу, как вожак изучает Тэхёна с любопытством койота, пока не спеша обходит диван со стороны кресла Минджэ, делая мою баррикаду из собственных костей смехотворно бесполезной. Я не грёбаный Рид Ричардс: мне не под силу растянуть бренное тело достаточно для того, чтобы закрыть Тэхёна абсолютно со всех сторон.       Мужик встает совсем вплотную, так, что за его габаритами я перестаю видеть даже очертания Минджэ и Наны. Мне в нос бьет стойкий одеколон, пряный до тошноты, я даже не замечаю, как смещаю ладонь Тэхёну на колено, чуть сжимая пальцы. Возможно, чтобы успокоить его. Может быть, чтобы успокоить себя.       Главарь отслеживает это веселящимися глазами, возвышаясь над нами, как грёбаная Lotte World в Сеуле, а потом я слышу под его подошвами хруст отлетевшего от стола стекла, и в этот момент внутри меня что-то переключается в новый сбивающий с ног режим.       В ушах начинает звенеть.       Это похоже на необъятный натиск чистой накатываемой ярости.       Страх - очень паскудный термит. У него много лап, усов, запахов и расцветок. Сейчас он становится леопардовым. Молниеносным, пружинистым, рычащим. Я из-за него хочу пригнуться к земле, оттолкнуться и накинуться, разгрызая череп за черепом. Я из-за него хочу замереть и притаиться, выжидая. У меня из-за него зудят ступни, пальцы рук и обожжённое место чуть выше ключиц. Новый страх не панический. Он решительно яростный. В моей голове собирается горючая маслянистая жидкость, затапливая уши. Она похожа на ту, что булькала в висках в тот день, когда я снял оружие с предохранителя и был готов застрелить двух прогнивших блядских извращенцев.       Поэтому, когда чужак опускается задницей на подлокотник, я чувствую себя переполненным одеждой шкафом, который при неосторожном движении выплюнет всё наружу.       Мужик садится к нам полубоком, укладывая пистолет на колено так, чтобы дуло невзначай смотрело прямо Тэхёну в живот.       Чужак опускает голову к плечу с собачьим любопытством:       — А ты кто такой?       — Ваша надбавка. — Тэхён расслабленно облокачивается на диванную спинку, никак не показывая дискомфорт от чужого вторжения в личное пространство. — Сколько он вам заплатил? Наберите номер, дайте мне трубку, и вы уйдете отсюда с удвоенной цифрой.       Я слышу, как где-то в пространстве ебучий Хенг снова хрустит грёбаным попкорном.       Его босс проводит рукой по щетине, она шелестит, вызывая у меня приступ отвращения. Он явно раздумывает, и всё это время они с Тэхёном сканируют друг друга глазами неотрывно, будто в этом тоже скрывается какой-то непонятный мне ритуал. Пока это происходит, своим телом я вдруг улавливаю скрытый ото всех тремор человека, за которого продолжаю крепко держаться. Ощущаю, как он прижимается коленом к моему особенно сильно. То ли успокаивая себя, то ли успокаивая меня, то ли нас обоих. Я заставляю себя не злиться. Тэхён живой, горячий и пытающийся сделать всё, что в его силах. Сделать по-своему. Я встряхну его позже, а пока следует дать возможность действовать так, как ему кажется правильным.       Главарь опускает руку в карман кожаной куртки. Вынимает смартфон — из-за света и ракурса я замечаю множество отпечатков пальцев, заляпавших экран, прежде чем хозяин снимает блокировку, тапает большим пальцем и протягивает Тэхёну с ухмылкой:       — Ну дерзай.       На дисплее горит иконка с иероглифами имени. Гудки разносятся по всей комнате — мужик включил громкую связь.       Тэхён не перехватывает смартфон, просто принимает правила, спокойно выжидая.       На том конце снимают трубку после трех гудков.       — Слушаю.       У мужчины с именем Пак Хондо оказывается до ужаса поставленный голос. Таким озвучивают фильмы или аудиокниги.       — Это Грейсмен. Здесь человек говорит, что знает вас. — Седой мужик постукивает пушкой по колену. — Он хочет поговорить.       — У меня нет на это времени. Ты выполнил задачу?       — Я в процессе. — Грейсмен отзывается раздраженно, закатывая глаза. — Посреди этого процесса нарисовался нюанс. Нюансу лет двадцать пять на вид. С большим апломбом. Таких штампуют только среди вас, Олимпийцев. Назвал ваше имя. Хочет перекинуться с вами парой словечек. Изволите или хрен с ним?       Несколько секунд по ту сторону тишина.       Потом что-то шумит или шелестит. Возможно, какие-то бумаги.       — Как его зовут?       Грейсмен подмигивает поверх телефона:       — Как тебя зовут, седовласка?       — Ким Тэхён.       Его голос не для аудиокниг. Такими голосами управляют корпорациями.       На том конце три секунды ничего не происходит. А потом отъезжает стул и слышатся удары подошв по полу.       — Передай ему трубку.       — Он на громкой связи.       — Нет. — Это звучит как приказ. — Выключи громкую связь и отдай ему телефон.       Грейсмен послушно выполняет всё в указанной последовательности.       Тэхён неторопливо подносит смартфон к уху:       — Здравствуйте, господин Пак. Как поживаете?       Я не слышу, что именно ему отвечают. Только гул и рваные отголоски.       — Это не те вопросы, господин Пак. Совсем не те. Но нет. Так звёзды сошлись, просто чёртов случай. Ваша неудача.       Грейсмен продолжает скучающе покачивать стволом, копьем взгляда рассекая лицо Тэхёна сверху вниз.       — Да, согласен, засранцы. — Тот поднимает свой на вожака в акте абсолютного равнодушия. — Но и у вас методы дрянь, господин Пак, ваши гонцы вооружены до зубов и, как выяснилось, не прочь замарать кого-нибудь своей спермой, а тут полна комната людей, и бо́льшая часть из них к делу вообще отношения не имеет, вы в курсе? Как-то всё это не сбалансировано, господин Пак, вам так не кажется?       Последовательность звуков из динамика будто бы отрепетирована. Гладкая, уверенная, хлесткая.       — Как мило с вашей стороны, но я всё-таки предпочту остаться, мы еще не доиграли в настольную игру.       Грейсмен хищно щурится. Я, сука, тоже. Он ждёт осечки. Я думаю: жди, мразь. Думаю: я тебя, блять, убью, если заставишь его страдать. Разорву на части собственными зубами. Прогрызу в тебе дыры, как это делают застигнутые врасплох крысы. Я не буду жалеть о том, что по просьбе Тэхёна не ношу с собой пистолет. Не буду жаловаться и стенать. Я просто соберусь, отниму твою пушку и перестреляю тебя и всех твоих ёбаных подпевал, словно грёбаный Джейсон Стейтем.       — Вот как. — Голос Тэхёна как кубики льда, гремящие на дне стакана. — Да у вас черная душа, господин Пак. Хорошо, что у меня тоже не ангельская. Можем и по-плохому. — Тэхён переводит взгляд вперед, сквозь Юнги и Рэя, может быть, даже куда-то в область нарисованного гуманоида. — Париж, декабрь две тысячи двадцатого, Мадрид, июнь две тысячи двадцать первого, Прага, сентябрь две тысячи двадцать второго, Доминикана, декабрь две тысячи двадцать третьего.       Сначала на том конце я не слышу ни звука.       А потом где-то в комнате Хенг снова засовывает в рот горсть попкорна.       Проходит несколько долгих секунд, прежде чем Тэхён снова начинает говорить:       — Глупый вопрос. С Парижа, естественно.       Грейсмен опять проводит языком по зубам, выжидающе горбясь.       — Случается.       Через три секунды Тэхён усмехается глубоко в себя. Глухо. Коротко. Горько:       — Уже нет. Так мы друг друга поняли? — Я бессознательно сжимаю пальцы на его колене. — Потому что он должен сам понять, что плохо разбирается в людях. Это его квест. Я ему не помощник.       Я, наконец, чуть оборачиваюсь, чтобы посмотреть на Юнги и Рэя. На их лицах разная степень стрессоустойчивости, но они оба замерли восковыми фигурами, и живыми в них кажутся только глаза: они оба одновременно переводят взгляды с Тэхёна на меня, едва я прихожу в движение.       — Да, отзываете и больше не трогаете. Я буду очень признателен. — Это снова приковывает меня обратно. К осанке, тону и виду, которые Грейсмен справедливо окрестил термином, подразумевающим излишнюю самоуверенность. — Ещё я пообещал вашим здоровякам, что вы удвоите их гонорар. Вы уж простите за эту дыру в бюджете. — Тэхён хмыкает, говорит «всего хорошего, господин Пак» и возвращает телефон владельцу.       Тот подносит к своему уху, молча выслушивает что-то несколько секунд, а после завершает всё словом «понял» и отключается.       Дальше он снова вырастает над нами в полный рост, разминая плечи, и, перехватывая взгляды своих людей, бодро провозглашает:       — Закругляемся, парни! Дела не ждут. — Те ничего не говорят. Нападающая тишина разбавляется хаотичными шагами. Грейсмен бегло осматривает всех нас, ни на ком конкретно не останавливаясь: — Ну, смотрите, как всё обернулось, детки. Останетесь здоровыми и даже не покоцаными, а? Ну, — он опять небрежно чешет свой блядски шершавый подбородок, кивая в сторону Чимина, — кроме этого вашего словоохотливого товарища. Тут уж так звезды сложились. — Паскуда подмигивает, беззаботно направляясь к выходу. — Его мы всё-таки заберем с собой, чтобы немного поработать над его поведением.       На его месте у кресла Минджэ нарисовывается тот еблан в безрукавке, тыча большим пальцем в сторону Наны:       — А девчонку нельзя?       Минджэ стискивает зубы.       Мужик, считывая реакцию, усмехается:       — Да не ссы ты, рыцарь. Я ж шучу. — Он панибратски хлопает Мина по плечу. Тот с отвращением отшатывается. — Мы ж дяди не совсем конченные.       В этот момент человек со злыми глазами подхватывает Чимина под локоть, толкая к выходу дулом в поясницу.       Хенг идет следом спиной назад, крича с набитым ртом:       — Счастливо оставаться!       Ублюдок даже не озабочен тем, чтобы держать в руках пистолет. У него подмышкой ебучая миска с попкорном.       Я еще не в состоянии осознать всей картины целиком, но вид спины Милки заполоняет всё черными пятнами и подкатывает к горлу тошнотой.       — Возьмите в качестве компенсации его машину, — голос Глицина ударяет в меня как колокол. Он не видит того, что происходит позади их с Рэем места. Он выкрикивает в воздух, глядя мне в плечо. — А его оставьте.       Грейсмен, почти переступивший порог, останавливается, придерживая дверь рукой. Мужик с Чимином и трое остальных позади расступаются, чтобы боссу открылся вид на всех нас. Тот задумчиво скребёт пространство взглядом несколько секунд, а после переводит его на Чимина:       — Какая из припаркованных твоя, рыба-клоун?       Мудазвон упрямо молчит. Он стоит полубоком, я вижу его лицо в профиль. Вздернутый нос, напряжённая челюсть, тупая, никому не нужная дерзость.       Её видит и Тэхён:       — Мазда.       Грейсмен гримасничает, морща лицо и цыкая:       — Такая себе компенсация. — Он снова переводит взгляд на Чимина, смотрит на него без интереса несколько театрально демонстративных секунд, прежде чем снова вернуться к Тэхёну. — Этого кретина мы бы обменяли на БМВ и Астон Мартин.       Я хочу взять слово и сказать, чтобы шли отсюда нахер только с БМВ и Маздой, но меня перебивают на первом слоге:       — Вы возьмете один Астон Мартин и забудете про всех нас, как я забуду о том, что у меня вообще была машина.       Тэхён всё ещё звучит, как самый влиятельный человек в переговорной комнате, опаляя мне плечо одним своим тоном. Грейсмен оборачивается полностью, теперь подпирая дверь плечом.       — Знаешь, — на его лице расползается паскудная елейная улыбка, — а ты мне чертовски нравишься.       Я стискиваю зубы, а потом чувствую, как Тэхён мягко давит мне на плечо в немой просьбе дать ему возможность двигаться. Отпускаю колено и отстраняюсь, сгибая онемевшие пальцы. Не моргая, слежу, как Тэхён поднимается на ноги, удерживая зрительный контакт с человеком на пороге.       — Жаль, моё сердце уже занято.       Он говорит это холодно, а потом вынимает из кармана ключ-брелок и бросает мужику, стоящему к нам ближе всех. Тот с готовностью ловит одной рукой, будто они репетировали этот момент несколько раз перед сегодняшним спектаклем.       — Эх. — Грейсмен качает головой с выражением отталкивающего лукавства на лице. — Так бы и застрелил тебя, мажорик, да не благодарно это, ты столько денег нам сегодня сделал. — Наконец, он отлепляется от двери и салютует нам двумя пальцами от виска: — Рад был знакомству, малыши.       А потом они громыхают своими подошвами и пропадают из вида один за одним.       Пока дверь за ними не хлопает, оставляя у порога только сгорбившегося Чимина со вздыбленными плечами порванной джинсовки.       Я пытаюсь осознать положение вещей.       Наверное, не я один.       Повисшая тишина дает мне возможность только сейчас вдруг осознать, что вентилятор всё это время продолжает работать. Он перевернулся вместе со столом, но лопасти до сих пор вращаются, разнося свой гул по помещению, наполненному кортизолом и разрухой.       Гудящая струна растерянности с надрывом лопается, когда Минджэ вдруг срывается с места. Я успеваю лишь моргнуть, а потом только уловить по кадрам последовательность того, как Мин бьет Чимина в лицо и тот падает на спину, не удержав равновесие.       В этот момент Тэхён садится на подлокотник кресла, и Нана в ту же секунду прижимается к его боку лбом.       Я наблюдаю, как он проводит ладонью по ее плечу, пока его собственные опадают так резко и ощутимо, будто прямо на моих глазах кто-то сдернул с него накидку отыгрываемого образа.       Пока Чимин чертыхается и воет, Тэхён встречается со мной взглядом. Его грудь тяжело и часто вздымается. Моя точно в таком же положении. Я не сразу понимаю, что дышу через рот. Его глаза пронзительно оживленные. В них целый блядский огонь, происхождение которого мне неизвестно. Кажется, будто он злится. Я не берусь понимать всё и сразу. У меня до сих пор жутко напряжены все мышцы. От этого слегка знобит, как после слишком рьяной силовой тренировки.       — Какого, сука, хрена, Минджэ?!       На писк Чимина никто не обращает внимания.       Глицин опирается локтями в колени, рассматривая образованный беспорядок холодным ничего не сообщающим взглядом.       Рэй рядом с ним ныряет лицом в ладони.       Выныривая, он стирает пот с верхней губы тыльной стороной кисти и смотрит на всех совершенно обескураженный и измотанный:       — Что… — его голос чуть хрипит, — что сейчас, блять, было?       — Физкульт, мать его, привет, — разъяренный Минджэ вырастает рядом с Дюмой и, не жалея сил, толкает его ладонью в пострадавший когда-то висок так, что того отшвыривает в спинку кресла, — от того мудака, чья охрана полтора месяца назад покарябала висок этому кретину!       Чанёль выглядит пришибленным. Растерянным. Глупым. Он похож на подростка, только сейчас осознавшего последствия своих действий и теперь едва-едва не ссущего в штаны от страха.       — Я не понимаю, — он мямлит, тыча в губы сжатым кулаком ладоней, — как они узнали, что мы здесь? Кто им сказал?       — Хули им говорить! — Минджэ кричит, пиная чужое кресло. — Они просто за вами проследили и всё! Много ума не надо!       Дюма блеет:       — На нас были маски…       — Оооо, правда? Маски, говоришь, были? — Лицо склонившегося над ним Минджэ покрывается красными пятнами злости прямо на глазах. — Так, может, не знаю, не стоило после этого довольно скакать по острову и хвастаться всем подряд своим рассечённым виском и ублюдской живучестью, тебе так не кажется, Чанёль?! — На последних словах Минджэ уже сипит. — Значит, слушайте сюда, ты и этот эгоистичный козел, который не умеет держать рот закрытым. — Он хватает Дюму за воротник и вздергивает, придвигая его виноватую физиономию ближе к своему лицу, чтобы отчеканить: — Либо вы заканчиваете с этим дерьмом, либо можете идти нахуй. Мне начхать. Если вам плевать на себя, ради бога, я вам не мамка. Но если вы, суки, ещё хоть раз подвергнете опасности Нану… Я вас убью. — Это получается рычаще. — Вы хоть понимаете, что могло случиться? Это просто чудо, что с нами оказался Тэхён и они ушли ни с чем. Это просто блядское чудо, что всё так обернулось! А что был…       — О, ну конечно, как не упомянуть нашего всемогущего мастера дипломатии!       Голос Чимина слегка гнусавый.       Но всё такой же дурной и неотфильтрованный.       Он успел подняться на ноги и сейчас сплёвывает, вытирая рукавом джинсовки кровь из-под носа.       Минджэ оборачивается на него с такой яростью, что я успеваю начать переживать.       Он буквально отскакивает от кресла, пружиня шаг в понятном направлении, и противного словоблуда спасает от кары лишь слабый голос Наны:       — Минни, пожалуйста, иди ко мне.       Тот послушно тормозит и сразу же меняет траекторию, пока Тэхён понимающе соскальзывает с подлокотника.       — Просвети же нас, пожалуйста, — Чимин доходит до дивана и опирается на него локтями, шмыгая и туполобо лыбясь Тэхёну, — откуда ты знаешь про маски?       — О каких, сука, масках речь? — Дюма смотрит на Чимина.       Тэхён застывает между мной и Минджэ, вновь усевшимся в кресло обнимать невесту.       — То есть, — его глаза чуть сужаются. Он переводит взгляд с одного мудака на другого, медленно убирая руки в карманы и напряженно расправляя плечи, — какой-то Винсент послал вас ограбить человека и вы даже не удосужились узнать, что именно вы пытались украсть и кому это принадлежит?       Его тон угнетающе звенящий. Не предполагающий никакого снисхождения.       Униженный и оскорбленный болтун не способен снести ещё и нотаций. Его всего аж передёргивает. Губы гневно кривятся:       — Меня уже начинает тошнить о того, как часто ты находишь повод повыёбываться.       У меня на мгновение пропадает дар речи. Я просто, блять, в шоке, каким кретином продолжает выставлять себя этот идиот.       — Чимин, ты, блять, совсем уже охуел? — Дар речи всё же возвращается рычащей грубостью, полной горящего разочарования. — Он отдал за твою задницу свою ма…       — Его никто об этом не просил!       У меня, сука, дёргается глаз.       Нана сбоку почти шипит:       — Да ты неблагод….       — Объясните мне, что за маски! — Дюма нервно хлопает себя по коленям, перекрикивая всех разом.       Глицин всё ещё смотрит на то, что осталось от стола. Рэй переводит взгляд на Тэхёна.       Я, разумеется, тоже.       Тот втягивает воздух в лёгкие, с усилением отводя глаза от вымазанного в крови дегенерата:       — Маскарадные. Тринадцать ювелирных масок, которые считаются принадлежавшими Марии-Антуанетте. — Тэхён чеканит, пылая назревающей бурей в глазах. — Эта коллекция находится в собственности фонда Леви Групп. Выставочный зал выставляет эти маски как часть временных экспозиций раз в год, выручая деньги с билетов на благотворительность.       — Какая подозрительная осведомленность! — Милки фанфарно вякает, снова вытирая кровь.       Я стискиваю зубы.       — Управление выставочными объектами — часть бизнеса, который я должен был возглавить после окончания учёбы. — Тэхён отбивает провокацию с нажимом, при этом продолжая смотреть строго на вылупившегося на него Дюму. — Я знаю, чем владеет фонд, знаю стоимость всех объектов и то, где они находятся на хранении, когда не экспонируются в музеях. Вилла Пак Хондо на Чеджу — одно из таких мест. Сложить два и два я в состоянии.       — Браво! — Чимин начинает аплодировать. Даже поднимает ладони над своей дурной башкой. — Я в восторге!       Я думаю, что у Милки что-то вроде нервного срыва, проявляющегося по-своему. Может быть, случившееся послужило ему триггером, может быть, так он маскирует испытанный страх. Тэхён, наверняка, тоже это понимает, но сначала все мы всё равно ощущаем лишь себя и свои собственные причины и следствия.       Поэтому буря, которую я увидел внутри его глаз, просачивается теперь уже в голос.       Он говорит с паузами:       — Ты бы закрыл свой поганый рот.       И это звучит скрежетом лезвия по льду.       Чимин вскидывает брови в насмешливом удивлении:       — А то что? — Дурак бодает воздух подбородком, нарываясь. — «Найдешь, чем его заполнить?»       Я рычу:       — Чимин!       И вскакиваю на ноги, осознавая это, только потому что вскинутая рука Тэхёна перекрывает мне движение, вжимаясь в живот. Он смотрит на Чимина с беспощадной озлобленностью.       И говорит так же:       — Тебя в тюрьме правилам поведения в группе не обучили, я так понимаю?       Милки выпрямляется.       Его лицо перечеркивает омерзение:       — Подумай дважды, ёбаный мальчик с золотых полей.       — Ёбаный мальчик? — Тэхён приподнимает бровь в фальшивом удивлении, выплёвывая: — Это ты, что ли, меня ебал?       Чимин плюется в ответ:       — Лучше ещё один срок отмотать.       — Так понравилось? Там, на зоне, тебя в душе не подлавливали?       — Ах ты мразь избалованная. — Он очень быстро оказывается в конце дивана и умудряется пихнуть Тэхёна двумя ладонями в грудь. — Что ты знаешь о то…?       — Так подлавливали или нет? — Тот не реагирует, продолжает, как будто даже не замечая, что его с силой толкнули, что он влетел в меня спиной и удержался на ногах, только потому что я перехватил его ладонями за талию. — Я думаю, что нет. Надеюсь, что нет. Иначе ты бы не вёл себя, как еблан.       — Тэхён…       Голос Чанёля становится для меня неожиданностью.       Он зовет со своего места как-то неуверенно, будто сам не решил, стоит ли вступаться за напарника. За него это тут же решает Тэхён. Он круто поворачивает к нему голову и отрезает полоснувшей по воздуху ладонью:       — Закрой рот, Чанель. Вот, блять, закрой. — Он почти шипит, чеканя слова. — Ты лучше спроси у своего друга, что такое сексуальное насилие. Он, слава богу, сегодня избежал этой участи и, судя по всему, раньше не испытывал, но, скорее всего, многое повидал, да? — Тэхён снова врезается глазами в сжимающего челюсти Милки. — Много всякого вокруг происходило, пока ты сидел? Происходило, а ваш Чимин ничему не научился. Может, вашему Чимину нравится, когда насильно и больно, может, Чимину нравится, когда грубо, ничего в этом зазорного. Но это не то грубо. Это, блять, другое грубо. После такого ты не только работу просрёшь, но и душу. — Он всё ещё у меня в руках. Я ощущаю в полной мере, насколько сильно всё в нем контрастирует сейчас с тем, каким его видел грёбаный Грейсмен и слышал по телефону неизвестный мне Пак Хондо. Я чувствую, как он вибрирует, горит и трясётся от эмоций. — Так что в следующий раз — а он, как я понимаю, не за горами — когда тебе приспичит повыёбываться, набивая себе цену, осмотрись сначала по сторонам. Как при переходе через дорогу: налево, направо и ещё раз налево. И если ты никого знакомого там не увидишь, тогда можешь открывать свой рот и выплевывать какие угодно провокации, можешь даже, блять, сразу штаны стягивать. Но если вдруг так хуёво сойдутся звёзды, и, осмотревшись, ты увидишь лица других, если допрет, что ты не один стоишь перед пятёркой вооруженных дебилов, тогда будь так добр, пришей язык к нёбу, самовлюблённый ты баран, и сделай всё, чтобы не потянуть за собой других. — Под обилием слов и нападок Чимин молчит, его глаза скачут по лицу Тэхёна в злом бешеном танце, искрясь и не суля ничего хорошего. — Ты думаешь, это шутки всё? Тут Нана, блять. Здесь твои друзья. Твои близкие. Семья. Здесь, блять, моя семья, и, если она из-за тебя, выскочки, схлопочет хоть одну травму — физическую или психологическую — я тебя со свету сживу, Пак Чимин. — Тэхён делает шаг вперед, тянется от меня дальше, желая сбросить шипящие слова прямо Милки в лицо, и я ловлю его за подол футболки, будто это может чем-то помочь. — Ты узнаешь, что такое ад на земле. У меня осталось очень мало ресурсов, но поверь на слово: я умею ими пользоваться. У те…       В следующую секунду лицо Милки искажает гримаса сплошной ненависти, и я оказываюсь достаточно наученным, чтобы сориентироваться вовремя. Когда Чимин замахивается, я уже толкаю Тэхёна себе за спину и успеваю поймать чужую руку за окровавленное запястье, блокируя замах.       Я говорю:       — Прекрати, Чимин. Хватит.       И отпихиваю его назад.       Получается, наверное, излишне резко — он спотыкается о подлокотник дивана со стороны Юнги и снова валится на пол в проходе. К счастью, максимально далеко от битого стекла и остатков еды.       Оттуда он смотрит на меня так, будто я предал всё человечество.       Может быть, мне не стоило реагировать так. Может, я должен был позволить Тэхёну решить всё самостоятельно, потому что они в равных условиях и не имеют никаких преимуществ друг перед другом. Но проблема в том, что я ничего не могу с собой поделать. Уже который раз. Мне кажется, я запрограммирован пытаться сберечь этого человека всеми возможными способами, и чтобы что-то с этим сделать, придется вскрыть мне черепушку и перерезать там не один провод.       Чимин усаживается на полу, подтянув колени и оперев на них локти. Он вдруг усмехается, осторожно трогая свой многострадальный нос:       — Ментос, скажи честно, а что происходит? — Он касается пальцами верхней губы, проверяя на кровь. — Скачешь как жеребец, собой прикрываешь, друзей старых швыряешь. — Когда он поднимает на меня хитрые обозлённые глаза, я уже знаю, что выплюнет его рот. — Он тебя трахает всё-таки в твоей цветочной оранжерее? — Чимин скалится, то и дело прыгая глазами мне за спину. — Хорошо, видимо, раз ты сам не свой. Или, может, он за хавчик берёт? Натурой. Ты бы сказал, мы бы скинулись ему на элитную шлюху, чего одному подставляться?       Честно говоря, я уже настолько перенервничал, что сейчас у меня нет сил на то, чтобы принимать близко к сердцу эту словесную рвоту.       Так что я просто вздыхаю, опуская плечи, и мотаю головой, отказываясь тратить на чужой яд остатки потрёпанных ресурсов.       — Недоумок.       Это говорит Тэхён у меня за спиной. И звучит он так, будто ставит точку.       Это она и есть.       Потому что в следующую секунду он уже склоняется за своим телефоном в груде мусора, обходит ехидно скалящегося Чимина и в пару шагов пересекает комнату, оставляя после себя только хлопнувшую дверь.       Я ещё ничего не соображаю и не анализирую, просто срываюсь за ним следом, выпадая во двор в сырую озоновую панораму безынициативного мира. Он такой же, как и полчаса назад, до всей этой грязной передряги. Если бы там случилось много чего ужасного, на выходе меня и всех остальных ждали бы те же самые чёрно-синее небо и куча влажной зелени.       На улице уже стемнело, два фонарных столба перед закрытой в субботу мастерской разливают жёлтые лужи по подъездной дорожке. На ней теперь припарковано только четыре машины вместо пяти. На месте Астон Мартина сухое пятно незабрызганного дождём асфальта.       Чуть дальше от него, на границе с общей просёлочной дорогой, Тэхён закуривает сигарету, окутанный вечерними полутонами и красками.       Дождь уже закончился, оставив только бисер из капель и чувство ускользающего покоя.       Я вдыхаю, хмурюсь и очень медленно прихожу в себя, осознавая, наконец, всё произошедшее.       Чимина чуть не склонили к насильственному оральному сексу.       Нана была на волоске от того, чтобы повторить его судьбу.       Тэхён вышел из ванной комнаты и спас наши задницы.       А ещё он лишился машины.       Ебучего эксклюзивного гиперкара, которых насчитывается всего семьдесят семь в мире.       Машина — смешная цена за собственную шкуру, но его шкуре как раз ничего и не угрожало. Он мог бы отсидеться в ванной за мятой занавеской и потом уйти из гаража с тем же, с чем в него прибыл.       Но он вышел и заговорил.       И да, я так зол на него за это.       А вместе с тем до удушливого комка в горле благодарен.       Его линия плеч под чёрной футболкой всё ещё кажется мне напряжённой. Весь он целиком в ощутимом облаке угнетающей радиоактивности.       Я обнимаю глазами его всего, пытаясь понять. Что его так злит? Он кипятится из-за машины? Думаю, это чепуха. Тэхён не тот, кто станет дребезжать из-за такого. В конце концов, он ведь мог выбрать мою Блю. Грейсмен не идиот, он знал, к чему подбивал условия. Они с Тэхёном вели переговоры в своеобразной сметливой манере. В конце них чужак предложил выбор, замаскировав его требованием. Сказал «и», но имел в виду «или». До меня это в тот момент не дошло. Будь переговорщиком я, то вместе со всеми просто кивнул бы и отдал без раздумий любые материальные вещи взамен безопасности Милки.       Но эту роль взял не я. Эти переговоры вёл Тэхён. И он выбрал сохранить мне мою машину.       Для меня не столь важен сам факт гонок или быстрой езды в принципе, но я склонен слишком привязываться раз и навсегда, поэтому она — мой механический велоцираптор, близкая подруга, домашний питомец? Я не знаю, как окрестить её лучше всего. Разумеется, Блю тоже никогда в жизни не перевесить чаши весов, но то, что он не отдал её чужакам, значит для меня невероятно много. Не столько же, сколько факт того, что он не отдал им Милки, но достаточно, чтобы у меня защемило в груди.       Однако… на самом деле, если бы кто-то предложил мне выбрать, я всё-таки предпочёл бы, чтобы Тэхён не подвергал себя опасности. Вообще. Но если я начну отчитывать его за то, что он пренебрег возможностью отсидеться в безопасности, разница между мной и Милки будет катастрофически мала. Иногда нужно просто уважать чужой выбор. Даже если я из-за него чуть не сошёл с ума.       Поэтому, когда я делаю свои осторожные шаги и встаю рядом с ним, то сначала говорю самое важное из всего, что может быть сказано:       — То, что ты сделал, спасло нам всем жизнь.       Я действительно так считаю.       И речь даже не про физическую версию семантики.       Тэхён спас психическое здоровье семи человек. То есть, если перефразировать по существу: всё наше будущее.       Он ничего не говорит.       Затягивается, дышит, смотрит вперёд, куда-то через общую дорогу, на задний двор чужих складских помещений, где всё заставлено канистрами и бочками.       Я провожу глазами по линии его подбородка, вверх к кончику носа, вдоль пуха подвижных ресниц.       — В машине остались какие-то вещи? Твой второй телефон?       Тэхён коротко мотает головой, выдыхая сизое, бесконтурное марево с простым запахом табака.       — Нам всё равно нужно её вернуть. — Это совсем не та последовательность мыслей, которую я планировал, но, глядя на чужой отчужденный негостеприимный вид, начинаю спотыкаться на собственных доводах.       Они его, конечно, не впечатляют:       — Машина не имеет значения.       — Но на…       — Не имеет значения. — Тэхён повторяет грубее, застыв пальцами и фильтром в двух сантиметрах от губ. — Она всё равно больше мне не понадобится. А Минхо не обеднеет.       «Не понадобится».       Я с ним не спорю и не контратакую. Сейчас не место и не время. Ещё успеется.       — У Чимина громадные проблемы с контролем. — Я перескакиваю, пожирая его глазами, как чёртов маньяк. — Точнее, с чужими преимуществами над ним. В том числе, твоими. Я его не оправдываю, он мудак, просто хочу, чтобы ты постарался не принимать его слова слишком бли…       Тэхён поворачивает ко мне лицо так порывисто, что я спотыкаюсь на слове.       Его глаза буквально пенятся огнем искрящегося гнева. Взгляд толкается в мой с невидимым ударным толчком, почти заставляя бессознательно отступить.       — Сначала я. Теперь этот кретин. — Он тычет дымящейся сигаретой в сторону двери. Его голос дребезжит. — Сколько еще, Чонгук?             — Что?..       — Сколько ещё ты планируешь оправдывать мудаков, из-за которых тебе приходится страдать?       Он очень взбешён, а я глупо моргаю, пока из меня выползает в мир только хромая растерянность:       — Я не…       — Разве я не послужил тебе примером? — Он срезает мой писк на корню. Бьёт себя в грудь кулаком свободной ладони, испепеляя меня глазами. — У тебя был друг детства, он оказался хуёвым, так почему это ничему тебя не научило? Ты должен был извлечь из всей этой ситуации ебучую кучу уроков, Чонгук, ты должен был сгенерировать список требований к людям, должен был поставить себя так, чтобы все, кто решит подойти к тебе даже на метр с дружелюбной улыбкой, заранее знали, что с этого момента тебя нельзя, — он вскидывает кулак и порывисто отделяет от него пальцы по очереди, сопровождая каждый хлёстким подбором слов, — наебать, использовать, принизить или, блять, прикрыться тобой в случае стрельбы. Ты должен был стать избирательным! Развить в себе такое, сука, чувство собственного достоинства, чтобы ни один блядский Чимин не посмел даже думать о том, чтобы в твоем присутствии вякать что-нибудь необдуманное, подвергая тебя даже косвенной опасности! — Он сотрясается на каждом новом предложении, дёргано жестикулируя руками. Слова вылетают из него, как чёртовы теннисные мячи из тренировочной пушки. — Как так вышло, что ты не сделал никаких выводов и вместо этого нашел себе друзей ничуть не лучше? Как так, чёрт тебя дери, вышло?       Он раздражен и озлоблен.       Я понимаю, почему.       Тэхён непримирим с собой, отсюда бескомпромиссность к другим, потому все его слова хлёсткие и нетерпимые, каждое из них правдиво в определенном смысле, но, тем не менее, у меня про запас есть и другая истина. Тихая и простая, лишенная какой-либо бури:       — Они хорошие люди. Просто неидеальные, как и я.       — Большая часть — безусловно, но ты настойчиво продолжаешь обобщать!       — Ты беспокоишься обо мне.       Моя фраза как будто сбивает его с толку. Совсем немного. Он поджимает губы, тяжело-тяжело вздыхает, сопя, и сигарета в его руках продолжает тлеть где-то на уровне бедра.       — Когда я уеду, как скоро тебя погубит эта парочка недоделанных бандитов, которых ты называешь друзьями?       Он звучит тише. Холоднее. Выбившиеся из-за ушей волосы струятся локонами на висках, задевая ресницы.       Я думаю, что он сводит меня с ума.       Думаю про то, как много можно сказать ему в ответ на такое заявление. Про то, что я как-то жил с этими «бандитами» до его появления на острове. Что продолжал и после. Что они столько же опасны для меня, как и он сам с теми, кто угрожает мне, чтобы добиться послушания от него.       Пока мы молча потрошим друг друга взглядами, он, кажется, понимает всё это тоже. Отворачивается, затягивается, и, пока он весь покрывается чешуей отчуждения, успевший накопиться пепел сыпется с сигареты по его пальцам.       Из всего, что я мог бы ему сказать, я выбираю только то, что меня действительно по-настоящему волнует. Я невозмутимо уточняю:       — Ты меня отчитываешь?       Тэхён стреляет в меня острым взглядом, огрызаясь:       — Я прекрасно знаю, что не имею на это права. Просто… — он запинается, трет костяшкой указательного пальца глаз, а потом швыряет недокуренную сигарету на землю, — это невыносимо!       — Что именно?       — Всё! — Он рявкает, туша ее подошвой, смотрит на меня исподлобья сквозь напавшую на глаза серебристую челку. — Всё, Чонгук! Абсолютно всё!       Он переполнен эмоциями, шипящим порохом, лопающимися лампами. Я хочу обнять его и успокоить, хочу погладить по спине и сказать, что всё будет хорошо. Напомнить, что все мы просто были напуганы, а это то, что называют откатом. Но когда я начинаю коряво и издалека:       — Я понимаю, что ты сильно перенервнич…       — О, господи…       Он перебивает и запрокидывает голову, жмурясь.       Мимо нас проезжает машина, чуть расплёскивая дождевую лужу, собравшуюся у тротуара. Шины хрустят по мелким камням, волочась на медленном ходу. Тэхён опускает на них взгляд, провожая и явно думая о чём-то другом.       Я решаю вернуть его фокус, внося ясность:       — И просто для справки: когда я спросил про то, отчитываешь ли ты меня, я не намеревался говорить тебе, что ты не имеешь на это права.       Он бегло осматривает моё лицо:       — Да неужели?       — Представь себе.       — А что же ты намеревался, Чонгук?       Он раздражен, а я патологически честен:       — Намеревался сказать, что это приятно. Когда ты меня отчитываешь и за меня волнуешься.       Тэхён шумно выдыхает и отводит взгляд. Он бессвязно перемещается глазами в пространстве, качая головой с осуждающим бессилием.       Весь его вид — иллюстрация сокрушенного распятого отчаяния.       Я выбираю молча любоваться, впитывая.       Но через секунду меня лишают и этого.       — Я уезжаю. — Он отвратительно краток. — Дай мне ключи.       Тэхён протягивает ладонь внутренней стороной вверх. Его глаза решительные и усталые.       — Уезжаешь… — я сглатываю, ощущая, как что-то липкое и ледяное стекает по горлу в желудок, — в смысле, в гостевой дом?       — Да. — Он хмурится. Не понимает. — Именно в этом смысле.       Не осознает двоякости своих слов, не догадывается о том, что у меня после той ночи и его неудавшегося плана с побегом чёртовы панические атаки от одного этого гребаного «уезжаю».       Я выдыхаю.       Достаю из кармана брелок и вкладываю в протянутую ладонь.       Тэхён обходит меня, задевая запахом парфюма, я слышу за спиной родной сигнал сброса блокировки, звук открытия двери, скольжения подошв, хлопок, извещающий о том, что дверь снова закрыта. Потом Блю привычно начинает урчать, просачиваясь в пространство шумом активированного двигателя.       — Ты ждёшь какого-то особого приглашения?       Это прилетает мне в спину поверх рычания машины и биения ещё одной в районе моей груди.       Я оборачиваюсь, сразу же врезаясь глазами в чужие пронзительно недовольные. Тэхён успел опустить стекло и теперь смотрит на меня из салона с толикой раздражения.       Я всё ещё отхожу от перспективы панической атаки, которую мне чудесным образом вроде как удалось избежать, поэтому немного теряюсь:       — Мне тоже ехать?       Тэхён вскидывает брови:       — Я очень хочу сказать, чтобы ты катился к своим «неидеальным хорошим людям», — этот засранец меняет тональность голоса в пренебрежительной пародии, — но да, тебе тоже, Чонгук, у меня нет никакой гарантии, что эти люди не вернутся, решив, что одной машины им недостаточно. Я не хочу сидеть дома как на иголках. И если ты вдруг забыл, я пока ещё здесь, а мой отец ещё не получил полную власть, поэтому ты всегда должен оставаться у меня на виду.       Да я вообще-то не против делать это пожизненно!       Ощущение его заботы и переживаний перебирается мягкими лапами по моим позвонкам.       Он такой недовольный, чуть взъерошенный, совсем-совсем знакомый, родной, ершистый, я, ощутимо размякший от стресса, но всё равно не могу оторвать от него глаз, от этих насупившихся черт, от руки, закинутой на руль, от пронзительно взыскательных глаз, от него всего, покрытого яркой подсветкой Блю и золотистой скорлупой уличного освещения.       — Ты хочешь поругаться? — Он, очевидно, растолковывает мою созерцательную заторможенность неправильно. Видимо, принимая за нежелание и упрямство.       Я приподнимаю одну бровь, передразнивая:       — А что мы делали до этого?       Он размыкает губы и ощутимо угрожающе вбирает через них воздух.       Я облизываю свои и вовремя капитулирую, не в силах сдержать улыбку:       — Я понял, понял. У меня остался там телефон. Подождёшь?       Тэхён перекидывает локоть через окно, убирая руку с руля.       — Разумеется, я подожду, Чонгук.       И поворачивает ключ зажигания, обрывая урчащий гул движка.       Перед тем как вернуться в комнату отдыха, я разрешаю себе подумать о том, как охрененно правильно Тэхён смотрится за рулем моей Блю, удивительным образом дополняя через неё и всего меня.       Когда переступаю порог комнаты отдыха, в ней звенят, отскакивая от стен, грубые тона и крики. Судя по голосам, они принадлежат Милки и Минджэ.       Картина там существенно не изменилась. Разве что произошло то, что называют переменой мест слагаемых.       Диваны и кресла слегка отодвинуты от общей точки разрухи. В центре неё с разных концов Дюма с Чимином осторожно складывают в черный мешок для мусора мелкие осколки и остатки еды, у второго на руках красные резиновые перчатки почти по локоть, он даже не смотрит на стоящего в дверях ванной Минджэ, когда говорит ему заткнуться.       Я знаю наверняка, что возиться с мусором его заставили. Мне даже стопроцентно известно, кто именно. Глицина нахожу возле раковины с открытой бутылкой воды в руке и горящим дисплеем смартфона в другой. Я стрессанул достаточно на сегодня, поэтому позволяю себе шутливо подумать, что он так сосредоточенно водит пальцем по экрану, скроля ссылки, предложенные Гуглом, после того, как вбил в строку что-нибудь вроде «как избавиться от друзей-вредителей так, чтобы никто ничего не заподозрил».       Когда Юнги поднимает голову на звук хлопнувшей двери, на его лице нет никаких следов пережитого. Он такой же, как и всегда. Невозмутимый, беззвучный, чуть флегматичный. Я всегда считал, что ему безоговорочно подходит его прозвище, но, возможно, если бы мы назвали его Магнием, то тоже нисколько бы не прогадали.       — О, что такое, Ментос? Тебя отшили?       Ядовитый треск чужого голоса не вызывает во мне ровным счетом ничего.       Я просто шагаю вперед, выискивая глазами место, куда кто-то уже переложил смартфоны, милостиво скинутые чужаками перед самым уходом.       — Не хочешь пояснить мне, какого чёрта с тобой происходит, Чон?       Смартфоны обнаруживаются на кресле в рюшах, где до этого царствовал Дюма. Там же кое-как сложены несколько листов А4, которые нам раздавала Нана. Я зачем-то складываю один в несколько раз и утрамбовываю в карман вместе с телефоном, удивительно не схлопотавшим ни единой царапины.       — Чё молчим? — Слева скрежет стекла, незатыкающийся Милки и его неугомонная желчь. — Ты ему там что, отсасывал сейчас? Так постарался, что теперь сложно напрягать связки?       Господи, кто бы знал, как я устал.       И однозначно не я один.       На отодвинутом диване слева — Рэй. Я слышу, как он негромко говорит: «кто-нибудь, запустите в него дротиком с транквилизатором». Его штанина закатана, а сам он склоняется, аккуратно мажа ушибленное колено смоченной ватой. Нана сидит рядом с ним, придерживая на своих коленках открытый сундучок аптечки и держа наготове пластырь с уже отодранной защитной плёнкой.       Среди карамели, жареного мяса и пивной отдушки я сразу же нащупываю рецепторами характерно резкий запах спиртового йодового раствора.       — Даёшь ему свою машину, впускаешь в комнату, в которой никому из нас даже наследить нельзя, прикрываешь собой, принимаешь его сторону, хотя это мы с тобой вообще-то считаемся друзьями. — Милки не умолкает. Его слова врезаются в меня, как мошкара, пока ты пытаешься прополоть вербену, а я делал это слишком часто, так что легко способен не реагировать. — Я пытаюсь понять: тут дело в том, что ты его хочешь, или ты просто из тех, кто находит выгодный бок и считает целесообразным к нему пригреться, положив хуй на всех остальных, с кем ещё вчера плескался в одном и том же машинном масле?       Я думаю, что в его словах есть зерно здравого смысла. Точнее, в озвученной интерпретации моего поведения. Ведь оно действительно может показаться странным. Будто я такой себе товарищ и понятие «старый друг лучше новых двух» — для меня пустой звук и детская наивная глупость. Я беру себе на заметку прояснить остальным истинное положение вещей чуть позже, а пока просто бросаю в воздух:       — Не хочу сейчас это обсуждать. — И снова направляюсь к двери, даже не глядя в сторону Чимина. — Лучше проанализируй своё поведение.       Успеваю сделать пару шагов, когда мне между лопаток прилетает что-то плотно-мягкое. Что-то помимо очередного словесного паса:       — Поскакал сосать серебряный член?       Я оборачиваюсь, обнаруживая у своих ног вывернутую резиновую перчатку.       Милки стоит посреди хаоса, окруженный расставленными предметами мебели и раскалённым воздухом собственных болевых точек.       У него всё ещё взъерошенные волосы, потрепанный вид и искажённая посттравматической дурью физиономия.       Я решаю спокойно напомнить:       — Хозяин этого члена спас сейчас твою задницу и отдал за нее свою машину.       Чимин сжимает кулаки, весь покрываясь ощутимой рябью. На нём уже нет джинсовки. Красная перчатка теперь только на левой руке, а в одной из ноздрей торчит массивный клок ваты.       Из-за него он звучит, как разъярённый клоун, когда снова выкрикивает то, что все мы и так уже слышали:       — Я не просил его об этом!       Нана сбоку только качает головой. Минджэ за стеной в ванной включает воду в раковине, бурча что-то злостно нецензурное. Я смотрю, как Милки сжимает губы, играя желваками, и думаю, что он полон кучи психологических осложнений. Не мне судить человека, неумышленно забравшего чужую жизнь, пережившего крах будущего, отсидевшего срок с куда более страшными людьми и теперь так искаженно проживающего обрушившийся на нас инцидент. Я только знаю, что он посттравматик, задушенный обидой и завистью. Чимин никак не простит миру его уроки. Чимин планировал будущее. Хотел успеха, положения, хотел быть кем-то и иметь уважение. Все остальные, кто всё это сохранил, вызывают в нём чувство зависти и обиды. Что бы он с собой ни делал. И когда кто-то, кто, по его мнению, обладает тем, что сам он однажды проебал, ещё и спасает его шкуру, проявляя характер, подобное, должно быть, выводит Чимина из себя слишком сильно для того, чтобы он взял себя в руки и откопал внутри нужный объем мудрости.       Вместе с тем я знаком с ним достаточно, чтобы знать, что спустя время он и сам всё поймет. Отрезвеет, перебесится и сумеет признать все свои ошибки.       Так уж он устроен.       — Как перебесишься и найдешь смелость признать, что не прав, поговорим.       — Точно? — Ну а пока в нем дребезжит другая стадия. Она мажет его тон гадкой весёлой иронией: — Найдешь место в плотном расписании? Сдвинешь совместный ужин со своим новым другом?       Я вздыхаю, чувствуя ноющую боль в плечах.       — Чимин. — Видит Бог, мне хотелось отложить это на потом. — Ты — мой новый друг. Тэхёна я знаю с детства.       Я чувствую, как все в комнате поворачивают или поднимают головы.       Сам же смотрю лишь на Милки. На то, как он хмурит брови, потом приподнимает их и со всей скопившейся в нём враждебностью скептически сплёвывает:       — Чего?       Я перевожу взгляд на Дюму, замершего на корточках над тем, что осталось от стола. Его взгляд снизу вверх непосредственный и по-детски пытливый. Рэй над своей коленкой глядит на меня выжидающе.       — Мы выросли вместе. В Пусане. — Я переминаюсь с ноги на ногу, как первоклашка со стихом большому дядюшке Санте. — Наши дома были в двадцати минутах пешком друг от друга. Мы учились в одном классе и были лучшими друзьями до восемнадцати лет.       Сначала гудят только лампы под потолком.       Потом Чимин приоткрывает рот, промаргивается, будто в его оба глаза залетело по щепке, а потом закрывает рот обратно.       — Ебать. — Словесная реакция прилетает со стороны ванной. Там на пороге Минджэ подпирает дверной косяк плечом. — А я думал, мне это тогда приснилось.       — Он тебе рассказывал? — Рэй выпрямляется, не обращая внимания на то, что Нана всё ещё протягивает ему пластырь.       — Видать. — Минджэ пожимает плечами. — Ток я был пьяный в ноль.       Я ловлю взгляд Глицина. У него уже нет бутылки. Теперь он подпирает поясницей столешницу, держит руки сложенными на груди и, само собой, выглядит так, будто с информацией о нас с Тэхёном вылез из утробы матери и теперь не вдупляет, на кой чёрт я сейчас преподношу это как сенсацию.       Рэй закидывает использованную вату в мусорный пакет у ног Дюмы, посылая мне спокойный ничего не требующий взгляд:       — А почему нам не рассказывал?       — Потому что всё было не так просто. Это долгая история.       — И что с того? — Милки, наконец, отмирает, вякая, едва я успеваю договорить. — Старый друг явился с горой проблем, и это повод ставить его выше нынешних?       — Ты не понимаешь, о чём говоришь. Поверь, всё несколько сложнее.       Милки бодает подбородком воздух, выплевывая язвительно колкое:       — А ты упрости.       Я думаю: да ради бога.       — Для меня он больше, чем просто друг. Так достаточно проще?       Милки скачет взглядом между моими глазами. Туда-сюда. И так три раза.       А потом усмехается горько-кисло:       — Даёт тебе всё-таки?       Я просто удрученно цыкаю:       — Дают тебе — красивые девушки каждую неделю.       — О, ну, конечно! — Милки раскидывает руки, расплёскивая вокруг целую канистру сарказма: — Я почти готов к очередной порции романтического бреда! Давай, начинай! Это была любовь с первого взгляда? Защемило сердце? Заслезились глаза? А потом ты упал на колени и расстегнул ширинку чужих дорогих брюк?       Всё, что я могу, это устало почесать большим пальцем лоб и справедливо заметить:       — У тебя очень скучные фантазии, Чимин, но кто я, чтобы осуждать за них?       Милки гадливо лыбится:       — Наш крутой парень переводит стрелки, потому что ему стыдно признать, что он опускался на колени?       Он теперь стоит, подбоченившись, и, даже не смотря на всю желчь, что стекает по физиономии этого болвана, он кажется мне маленьким глупым ребёнком, с которым не поделились конфетами.       А мне что же, жалко конфет?       Вот вместе с этой дебильной мыслью из меня почему-то уходят остатки тревоги и переживаний о будущем. Всё становится так понятно. Я знаю, что будет впереди. Чего уже не случится в прошлом. Настоящее оказывается простым карточным раскладом на столе моей бабушки.       Во всем этом подобии крохотной нирваны что мне до блеяния одного неугомонного дурика, у которого из ноздри торчит ватный тампон, молчаливо выражая мне слова поддержки?       — Здесь нечего стыдиться, Чимин. Конечно, опускался. Чтоб ты знал, с большой радостью. Так бывает, когда любишь, прикинь?       Этот олух снова открывает рот, готовя новую порцию дури, но его вдруг намеренно громко перебивает Рэй:       — Так это с ним ты встречался в школе? Четыре года?       — Да.       — Но потом вы расстались?       Я прячу ладони в передние карманы джинсов, как нашкодивший подросток:       — Мы очень сильно поссорились.       Рэй, наконец, забирает у Наны пластырь. Та, глядя на меня, только хмыкает. Для неё-то всё сказанное особо и не новость.       — Получается, — Минджэ, всё ещё прилипший к косяку, что-то подсчитывает в голове, явно вспоминая мои ответы в сегодняшней викторине, — ты тогда с мамой уехал из Пусана на Чеджу, а потом три года назад Тэхён тоже приехал сюда?       Мне остается только кивнуть.       — Вы до этого всё время собачились тут из-за той старой ссоры?       Безобидное уточнение Дюмы — как укол лезвия в подушечку пальца для сбора крови у детей.       — Да. — Я на пару секунд опускаю взгляд, слепо изучая вывернутую перчатку. — Это моя ошибка. Я делал вид, что до сих пор на него обижен. — Плечи пожимаются сами. Такие честные, такие мои. — А потом больше уже не смог.       В очередной раз озвученная истина разглаживает полотно мыслей, окончательно прочищая лёгкие. Может быть, это этапы той маленькой нирваны, но не стоит так же исключать и вероятность того, что все эти ощущения могут быть вызваны последствиями стресса, пары бутылок пива и того простого факта, что моя голова всё-таки очень гудит от усталости. В конце концов, я трижды чуть не схлопотал паническую атаку, похоронил целый вагон нервных клеток, избежал пули в лоб, не увидел никаких ужасов, опасно маячивших на горизонте, и, если честно, просто хочу домой, слушать, как пыхтит и сопит под боком человек, который дороже мне всего на Свете, радуясь, что я дал об этом знать всем близким мне людям, наконец раскрыв перед ними все свои карты.       — И ты, очевидно, всё ещё его любишь?       Тон Наны — двойное дно личного умысла. Она требует подытожить и прекратить ходить вокруг да около.       Я только за, когда поднимаю голову и встречаю её по-женски суровый взгляд:       — Столько, сколько себя знаю.       Она кивает с таким удовлетворённым видом, будто только что сосватала мне сына и получила от меня обещание в качестве приданого построить им с Минджэ дом.       Я перевожу взгляд на Глицина.       Он там же, где и был, и вид его, разумеется, не изменился ни на одну микроскопическую мимическую морщинку. По тому, как невыразительно он на меня смотрит, складывается впечатление, что мои чувства к Тэхёну каждый день отображались на дисплее его смартфона под часами и прогнозом погоды в качестве заурядной части повседневности.       Ну, наверное, мне стоило этого ожидать.       — Поэтому прости, Рэй. — Я нахожу в себе смелость посмотреть ему в глаза, тут же ловя в них вспышку растерянности. — Теперь ты понимаешь, почему я последнее время такой мудак по отношению к тебе. Я этим не горжусь. Правда.       У того на лице почти испуганная неловкость:       — Но мы с Тэхёном не…       — Я знаю. Я просто ревнивый идиот. Не суди меня строго и постарайся не держать обид.       — Оке-э-эй. — Он аж выдыхает, не глядя уже в десятый раз приглаживая давно приклеенный пластырь. — Мне, если что, Чанди нравится…       Я усмехаюсь, вынимая руку и показывая большой палец:       — Да, я вроде как начал догадываться.       Рэй заметно скисает:       — Но она без ума от Тэхёна, так что…       Я скисаю за компанию:       — Так что да.       Он вздыхает, повторяя:       — Да…       Тут активируется Милки.       Идиот закатывает глаза с пренебрежительным:       — Сколько соплей…       На него никто не обращает внимания.       Я думаю, что Тэхён в Блю уже придумал, как именно будет травить меня обедами за то, что заставляю его так долго ждать.       И тем не менее, у меня ещё осталось, что сказать:       — Не поднимай этот вопрос с ним, хорошо? — Рэй кивает. — Не надо ничего вообще делать с этой информацией. Это чисто мои заскоки.       Повисшую приятную тишину прерывает шелест мусорного пакета и голос Дюмы, опирающегося локтем на колено:       — Я не очень понял. Так вы с Сильвером теперь вместе?       Сбоку Минджэ сокрушенно выдыхает слово «Господи…».       Я же думаю, что Чанелю столь хромая логика более чем простительна.       — Нет. Для этого нужно, чтобы этого хотели двое.       — А… — Нана тарабанит ногтями по крышке аптечки, многозначительно приподнимая бровь. — Он разве не хочет?       Я склоняю голову к плечу, объясняя, как маленькой, то, что она вообще-то и так должна понимать:       — Однолюб из нас с ним только я, Нана.       Она на это взлетает к росту волос уже двумя бровями.       Моргает раз.       Второй.       Потом её лицо заливает такая очевидная снисходительность, что я на мгновение даже теряюсь.       — Ну. — Она хватается пальцами за мочку, задевая арбузную дольку. — Как скажешь.       И зачем-то переводит взгляд в сторону Глицина, который — о, чудо — встречает его с непонятной мне эмоцией в глазах, молчаливо скрещивая ноги в щиколотках.       Я готов допустить, что эти двое обсуждали меня, или нас с Тэхёном, или чёрт знает что еще, но вот именно сейчас и сегодня у меня нет ни сил, ни желания выяснять или допытываться.       Перед уходом на самом деле остается только одно очень важное дело.       — И Чимин. — Тот с вызовом щурится. — Прекрати пытаться меня в чем-то уличить. Я перед тобой ни в чём не виноват. Я надеюсь, ты остынешь, подумаешь и поймешь, что ты не прав. — Смещая фокус, перехватываю взгляд Чанёля: — Вы оба не правы. Мы вправе выбирать свой путь по нашему желанию, но, если этот выбор начинает причинять вред другим, человек обязан либо менять его, либо уходить так далеко, как только можно, чтобы не ложиться тенью на тех, кто рядом. Мне кажется, это очевидно. — Уже отступая к двери, всё же добавляю, памятуя о сегодняшней игре. — Бесполезная энергия не значит разрушительная и эгоистичная. Нужно понимать разницу.