Титановый нимб

      Дорога домой проходит в абсолютном молчании.       Оно не кажется мне враждебным, напротив, весь путь у меня всё еще странно спокойно на душе, будто только сейчас пришло осознание той простоты решений, которую якобы показали моей бабуле её карты.       Тэхён за рулем моего велоцираптора больше, чем загляденье. Я стараюсь не слишком пялиться, потому что пару раз он уже оборачивался ко мне на светофорах, чтобы приподнять брови и дать знать, что прекрасно чувствует мой полоумный голодный интерес.       В конце концов мы добираемся до гостевого дома, а внутри него расходимся, как те стрелки на знаке предписания, одна из которых отделяется от параллельной, поворачивая.       Тэхён прямой наводкой уходит на кухню, моет руки и сразу же лезет в холодильник, доставая оттуда овощи и… что-то вроде плавленого сыра. Открывает шкафчики и перемещается излишне быстро для того, кому некуда спешить.       Я стою на пороге, припав плечом к дверному косяку, почти сразу осознавая, что происходит.       Ему нужно отвлечься.       Посублимировать.       Как я уже давно успел заметить, наилучшим способом достижения этой задачи стала для него готовка.       Через пару минут он надевает фартук, включает радио на подоконнике и пропадает в этом пузыре понятных ему алгоритмов, будто бы забыв напрочь о моем присутствии.       Я стою, любуясь, может быть, слишком долго для того, чтобы это начало раздражать объект наблюдения, но Тэхён стучит ножом по разделочный доске монотонно и так, словно внушил себе, что кроме него в доме никого больше нет.       По очередному радио в моей жизни играет очередная песня. Это какой-то подростковый рэп на корейском, и сильные подвижные лопатки Тэхёна на этом фоне кажутся неуместно мрачными. Возможно, лишь мне одному, потому что Карл, Перси и Дюна виляют хвостами в лучах подсветки, явно нисколько не возражая против внезапно припозднившегося шефа и парочки заводных песен.       Я ухожу в душ, обдаю кипятком ванну и какое-то время сижу в ней, слушая, как из крана плещет по дну вода.       Чувство спокойствия всё ещё при мне, но тем не менее я зачем-то выкуриваю в этом дырявом бассейне две сигареты подряд, хоть и, предположительно, вполне мог обойтись и без этого.       Несколько раз проверяю чат с Минхо, прекрасно зная, что там нет ничего нового.       Читаю новости, которые подкидывает мне Гугл после упоминания в поисковой строке имени Кенсу и названия его холдинга. Через минут тридцать я слышу топот. Замок на двери по-прежнему не работает, так что ещё через три в ванную заходит Милки, молчаливо бросив в мою сторону ничего не выражающий взгляд. Он справляет нужду, смывает за собой, а потом несколько минут проводит у раковины, умывая лицо и свой настрадавшийся нос.       Я понимаю, что все вернулись с Татуина по отдаленному голосу Дюмы и хлопку двери Глицина, чья комната находится ближе всех к этой ванной.       Когда Чимин уходит, я делаю воду горячее и, перегнувшись через бортик, вынимаю из кармана брошенных на корзину для белья джинсов тот сложенный лист с вопросами.       Его края мокнут от моих пальцев, но это нисколько не относится к делу.       «36 вопросов, чтобы влюбиться» не имеют никакого смысла, потому что сильнее, чем я уже, довольно сложно представить. Но всё дело в том, что их остаток — хоть какая-то причина продолжить говорить, нелепый, но подкрашенный маркером предлог окрикнуть Тэхёна, дернув за рукав и заставив обернуться, пусть и исключительно в цифровой среде. Как говорится, отчаянные времена требуют отчаянных мер.       Поэтому я открываю наш чат и печатаю, сверившись с листом в руках: [Чонгук] «15. Назовите самое большое достижение в вашей жизни» Мне хорошо дался английский язык       Проходит семь минут, сообщение остаётся непрочитанным.       Я блокирую телефон и утыкаю его ребро в лоб, подумывая выкурить ещё одну сигарету.       Вода из крана начинает заметно пощипывать мне задницу.       Я убавляю температуру, а потом смартфон вибрирует, подсвечивая экран.

[Тэхён]

Я предстал перед тобой и посмотрел тебе в глаза. В тот день, в лобби гостиницы, у аквариума с голубыми водорослями

На самом деле я простоял снаружи здания несколько часов, прежде чем смог это сделать

      У меня в груди начинает жечь в стократ сильнее кипятка. [Чонгук] Водоросли в прошлом году поменяли на традиционно зелёные

[Тэхён]

Мне нравились голубые

[Чонгук] Мне тоже       Я опираюсь на стенку ванны поближе к текущей из крана воде, чувствуя, как колотится в ушах сердце.       Мне уже почти двадцать пять, а я всё ещё трясусь над перепиской с ним, как влюбленный школьник. [Чонгук] «16. Что вы больше всего цените в дружбе»? Преданность       На этот раз ответ приходит почти сразу.

[Тэхён]

Верность

      Что ж.       Я бы удивился, выбери он другой вариант. [Чонгук] «17. Назовите ваше самое дорогое воспоминание» Мне было семнадцать. Мы с лучшим другом послали к чертям собачьим годовой экзамен, стащили кредитную карту, мобильник и машину его старшего брата, катались, пока не стемнело, припарковались у какой-то реки, врубили на всю альбом Bon Jovi, орали, танцевали и дурачились, пока не выдохлись, потом намеревались заняться любовью, чуть не переломали себе ноги, пытаясь уместиться на пассажирском, забили, подрочили друг другу, целуясь, а после, включив в салоне свет, я рисовал на его руках вымышленные цветы, комбинируя элементы существующих, а он давал им названия, пока не заснул.

[Тэхён]

Я и мой лучший друг. Мы сидели на последних трибунах на старом заброшенном стадионе и ели скитлс. Я подкидывал, пытаясь попасть ему в рот, он ловил с закрытыми глазами и пытался угадать вкус

      Читая, я почти чувствую вкус драже на языке.       Удивительная способность мозга — перемещать нас во времени порталами обоняния и вкуса.       Рад ли я узнать, что самое дорогое воспоминание в жизни Тэхёна связано со мной?       Радость — не то слово, которое здесь подошло бы.       Возможно, это ликование.       Когда кажется, что шипучки из старых маленьких пакетиков, которые мы высыпали прям в рот, трещат и взрываются теперь у меня в животе, подсвечивая его изнутри, как страусиное яйцо в овоскопе. [Чонгук] «18. Назовите самое ужасное воспоминание» Мама роняет телефон, я спрашиваю, что случилось, она отвечает: «твой папа повесился»

[Тэхён]

Мой лучший друг говорит мне «я тебя ненавижу»

      Я снова смотрю на пачку сигарет.       Нет потребности курить.       Как и необходимости снова напоминать ему о том, что я в итоге не ненавидел его ни одного дня в жизни.       Тэхён подобного и не ждет.       Это игра.       И он согласился в неё доиграть. [Чонгук] «19. Если бы вы знали, что скоро умрёте, что бы вы изменили в своей жизни? Почему?» Ничего

[Тэхён]

Ничего

      Я хмыкаю, гудя эхом в акустике ванной. [Чонгук] «20. Что для вас значит дружба?» Прощение. Доверие. Забота.

[Тэхён]

Возможность давать обещания и отсутствие гарантий, что ты сможешь их выполнить

      Здесь не могу не цыкнуть.       Мне даже несложно представить, с каким упрямым выражением лица он печатал этот ответ. [Чонгук] «21. Какую роль в вашей жизни играют любовь и привязанность?» Очень большую

[Тэхён]

Очень большую

      Я кусаю губы и почему-то вспоминаю, как он заплакал в тот раз, когда я сказал ему, что хотел бы однажды выйти за него замуж. [Чонгук] «22. Назовите пять положительных качеств своего партнёра» Уступчивость. Осмотрительность. Ум. Вкус. Артистичность. Остроумие. Упрямство.

[Тэхён]

Это семь

[Чонгук] Я знаю

[Тэхён]

Трудолюбие, сила воли, решительность, жизнелюбие, ум, отходчивость, доброта.

[Чонгук] Это семь

[Тэхён]

Я знаю

      Следующие два вопроса звучат так:       23. Насколько тёплая и дружная ваша семья? Вы чувствуете, что ваше детство было счастливее, чем у других людей?       24. Какие у вас отношения со своей матерью?       Оба из них я пропускаю.       Последнее, чего бы мне хотелось, это нажимать на больное в чужой судьбе. [Чонгук] «25. Придумайте по три правдивых утверждения, которые начинаются на «мы». Например: «Мы оба в этой комнате чувствуем себя…» Мы оба набили татуировку. Мы оба добротно водим. Мы оба знаем как минимум один иностранный язык

[Тэхён]

Куда делись вопросы 23 и 24?

[Чонгук] Не прошли фейс-контроль

[Тэхён]

М.

[Чонгук] Ответ на 25?

[Тэхён]

Мы оба правши. У нас обоих крашеные волосы. Мы оба занимались плаванием.

      Я достаточно пропащий, так что, дочитав, думаю, что да, занимались, и далеко не только плаванием. [Чонгук] «26. Закончите предложение: «Я хочу, чтобы у меня был кто-то, с кем можно разделить…» Ужин с Чарльзом Ксавье, татуировки, любую боль, любое удовольствие и любую жизнь

[Тэхён]

Ужин с Чарльзом Ксавье, моей мамой, татуировки, любую боль, любое удовольствие и любую жизнь

      Большего всего на свете я хочу обнять его сейчас и почувствовать ладонями каждый изгиб. [Чонгук] «27. Поделитесь чем-то, что, по вашему мнению, должен знать о вас партнёр» Я отходчивый и упертый. Но он и так это знает

[Тэхён]

Я плохой друг и херовый выбор для отношений. Но он и так это знает

      Я качаю головой и задираю ее, несколько секунд смотря в потолок. Кожа уже успела покрыться мурашками, вода всё ещё грохочет мне на ухо, но, если бы впереди меня с Тэхёном ждали все четыреста сорок восемь вопросов, которые насобирала Нана, я бы встретил их даже на холодном полу, ни на секунду не прерываясь. [Чонгук] «28. Расскажите, что вам нравится в партнёре. Будьте честны, это должно быть что-то такое, что вы бы не сказали малознакомому человеку»       Рядом нет Наны, чтобы я мог уточнить, про что конкретно тут спрашивается, поэтому решаю перечислить внешние атрибуты, раз уж о чертах характера вопрос уже был. [Чонгук] Мне нравятся его волосы. Как он убирает их за уши. Как смеётся. Нравится, когда у него нос красный. Как одевается. Как ходит, шмыгает носом, жуёт, говорит с набитыми щеками и сопит. Как смотрится за рулём. Крутит смартфон в руках. Как поджимает губы, когда сдерживается от комментария. Как подтягивает джинсы. Пальцы, локти, лодыжки, соски, мягкий живот, член, задница, голос, ресницы.

[Тэхён]

—

[Чонгук] Это ничего или «воздержусь от ответа»?

[Тэхён]

Это воздержусь от ответа

      Я не пишу: это нечестно.       Выше уже было сказано, что он упрям. Что бы мне ни пришло в голову вякнуть, прочерк останется прочерком. [Чонгук] «29. Поделитесь смущающей историей из своей жизни» Я в прямом смысле обосрался в душевой школьного бассейна. Мне тогда было пятнадцать. Одноклассник дал мне какую-то конфету из Тайланда, и сначала всё было просто отлично, а потом не хватило сил даже удержать в себе чёртово дерьмо, не говоря уже о том, что под истеричный ржач лучшего друга я, мокрый, босой и в одном обвязанном полотенце едва успел доползти до сортира и просидел там ещё полтора часа, пока надо мной продолжал безбожно угорать один бессовестный мудак.

[Тэхён]

Бессовестного мудака ничего не смущает

      Я вслух фыркаю.       Думаю: ну-ну. [Чонгук] «30. Когда вы в последний раз плакали перед другим человеком? А в одиночестве?» — (Это воздержусь от ответа)

[Тэхён]

—

(Аналогично)

[Чонгук] «31. Скажите партнёру, что вам уже в нём нравится» Мне нравится твой запах. Даже если вперемешку с по́том

[Тэхён]

Мне нравится, что ты даешь цветам имена

      Господи. Мне кажется, несмотря на всё пережитое сегодня, в данный момент я состою из маршмеллоу и сахарной ваты. [Чонгук] «32. Есть ли что-то слишком серьёзное, чтобы над этим шутить? Если есть, то что это?» Шутить можно над всем. Над слишком серьёзным — только тем, у кого есть талант, мудрость и доброе сердце. Это сложное комбо, без него лучше смолчать.

[Тэхён]

Процитирую мудреца: «Шутить можно над всем. Над слишком серьёзным — только тем, у кого есть талант, мудрость и доброе сердце. Это сложное комбо, без него лучше смолчать»

      Ну точно.       Зефир и сладкая вата.       Я почти чувствую, как всё это летает пухом у меня между органов. [Чонгук] «33. Представьте, что вы умираете и ни с кем не можете поговорить. О каких несказанных словах вы бы больше всего жалели?» О «я люблю тебя» человеку, который их заслуживает, хоть и твердит без конца, что это не так       Я не думаю ни секунды, прежде чем это написать.       Во-первых, это не совсем в лоб, а во-вторых… даже если бы я сейчас спустился и произнес ему эту фразу, глядя в глаза, следующие час или два он бы потратил на заверения меня в том, что я ошибаюсь, принимаю одно за другое, цепляюсь за прошлое, ложно истолковываю собственные ощущения и прочие бла-бла-бла.       Моё сообщение отмечается прочитанным, но остаётся без ответа целых четыре минуты.

[Тэхён]

Можно подумать, что я умираю ежедневно, если знать, как много о чем я жалею каждый божий день

      Я знаю, что он жалеет.       Но это не так плохо, как сравнивать свою жизнь с умиранием.       Он будто чувствует, что меня коробит и мотает посреди капель и влажности, потому что следом от него приходит:

[Тэхён]

Это всё или будет следующий вопрос?

      Пока что мне остаётся только смириться. [Чонгук] «34. Ваш дом загорелся, и после того, как вы спасли всех членов семьи и домашних животных, у вас есть возможность спасти что-то из вещей, но только одно. Что это будет?» Старый отцовский пейджер

[Тэхён]

Нет приоритетной вещи

[Чонгук] И всё же?

[Тэхён]

Просто постараюсь убедиться, что ты взял пейджер

[Чонгук] Принимается «35. Смерть кого из членов вашей семьи вас больше всего расстроит? Почему?» Мама. Потому что.

[Тэхён]

—

      Справедливо. [Чонгук] «36. Расскажите о своей проблеме и спросите партнёра, как бы он решил её. Пусть он аналогичным образом поделится своей проблемой и выслушает ваш способ её решения» Мой партнёр — и есть моя проблема. Точнее, проблема в том, что он мне не партнёр

[Тэхён]

Мои проблемы — это мои проблемы

      Да щас. [Чонгук] Неправильный ответ

[Тэхён]

Неправильная постановка вопроса

      Ох уж этот грёбаный курс ведения переговоров.       Тридцать шесть вопросов закончились.       Тэхён выходит из сети.       Я всё-таки выкуриваю ещё одну сигарету, прежде чем, наконец, принять душ и вылезти из ванны.       Время — начало первого, во всём доме стоит абсолютная тишина, когда поднимаюсь на мансарду. Тэхён отключил радио, но в комнату ещё не поднялся, поэтому переодеваюсь в домашнее и трачу время на полив цветов, разговаривая с ними вслух.       На очередном таком коротком монологе на пороге появляется ночной повар, чтобы взять полотенце со сменной одеждой и, очевидно, уйти в ванную.       Закончив с цветами и беседами, я выключаю общий свет и укладываюсь на наш матрас, оставляя только светильник в изголовье. Бельё, кажется, постелено совершенно новое, может быть, Тэхён успел это утром, хоть я и не застал, когда именно. Оно совсем им не пахнет, обволакивая кондиционером со слабой фруктовой отдушкой. Из-за окна, которое я открывал на проветривание во время полива, бельё прохладное и соблазняющее прикрыть глаза и моментально отрубиться. Физически и ментально я так или иначе знатно вымотан, но мне некуда спешить, и завтра у меня выходной, но дело, конечно, не в этом, а дело, естественно, в том, что я совсем какой-то неспокойный и взывающий, будто вместо пива хлестал какое-то варево невыносимой потребности непременно вдыхать чужой запах, как минимум. Ну как чужой. Совсем, разумеется, не чужой, а очень даже конкретный, полагаю, это всё как-то объясняется гормонами или нервным напряжением, из-за него я и стоял на пороге кухни незнамо сколько времени, просто очерчивая линии его тела и замеряя амплитуду передвижений.       Я бы не назвал свою потребность похотливой, но как минимум окрестил бы плотской: мне хочется чувствовать его рядом, ощущать присутствие, видеть материальное подтверждение его обитания где-то поблизости.       Может быть, это всё стресс. Может быть, я всё никак не отойду от того, что случилось сегодня на Татуине. Зуд перестает расчёсывать нутро, только когда Тэхён, наконец, возвращается из душа, негромко прикрывая за собой дверь.       Лёжа на боку, провожаю глазами его тихие шаги, шлёпанье босых ног, шелест свободных домашних брюк. Лампа размазывает на нём желтизну, выделяя по очереди разные части тела, пока он останавливается у стола и ставит телефон на зарядку.       Потом гаснет последний светильник, и Тэхён укладывается рядом, повернувшись ко мне спиной. Как всегда, наши ноги под хрустящим одеялом так или иначе слегка соприкасаются, пока он ищет удобную позу и взбивает свою подушку.       От него пахнет свежестью, гелем для душа и остатками въедливого одеколона.       Он пахнет так, что я жмурюсь, вдыхая до тех пор, пока он весь не изгоняет внутри меня фантомные обрывки жареных закусок, йодового спирта и карамельного попкорна.       Потом на детали Лего распадается понятная, логичная тишина.       Она собирается из минут и превращается в четверть.       Я должен закрыть глаза и дать телу отдохнуть. Должен позволить заснуть и Тэхёну. Был очень тяжёлый день, уже начался новый, стрелка часов на стене щелкает, как метроном в кабинете гипнотизёра, и мне нужно прекратить быть таким перевозбужденным и умиротворенным одновременно, смущая такой компиляцией даже себя самого.       Тем не менее, я всё ещё я, маленький бессовестный эгоист, тявкающий недопёс и вращающий внутреннее колесо недохомяк. Именно поэтому, бросая попытки склонить себя ко сну, я всё-таки открываю свой неугомонный рот:       — Что ты имел в виду, когда сказал на Татуине, что здесь твоя семья?       Я говорю негромко, но мой голос всё равно разрывает тишину и таранит бедную часовую стрелку.       Лопатки Тэхёна медленно вздымаются, пока он шумно вздыхает.       — Просто фигура речи.       Судя по отстраненному тону, где-то на задворках его сознания начинает разрабатываться план по тому, как незаметно задушить меня подушкой.       Я опять начинаю слышать минутную стрелку, рассматривая в темноте вьющиеся волосы на затылке, в который до одури хочется уткнуться носом.       — Ты ничего не ответил на двадцать восьмой вопрос.       На это мне коротко согласно мычат, будто я задал вопрос, а не замаскировал претензию утверждением.       Мычание карабкается из его нутра с характерной вибрацией, рассыпаясь по простыням куда-то мне под футболку.       Мне нужно его обнять.       Жизненно необходимо.       Для этого я должен придумать что-то ещё, чтобы понять, на сколько именно шипов и колючек мне придется наткнуться в процессе.       — Кому ты звонил из гаража?       Тэхён чуть смещает ноги под одеялом, заполняя комнату мягким шелестом.       — Финансовый директор Леви Групп.       Стоило догадаться.       Если я правильно понял, вилла этого человека находится где-то на другой стороне острова, где Милки с Дюмой промышляли свои дурные дела.       Мир очень тесен или мир ужасно насмешлив — я ещё слишком молод в масштабе Вселенной, чтобы это узнать.       — Что за даты ты называл?       — В эти периоды моя мать и Пак Хондо приобретали билеты на одни и те же курорты.       — То есть эти двое…       — Спят за спиной отца уже несколько лет.       Я вскидываю брови, удерживая взгляд строго между расставленных лопаток.       В воспоминаниях госпожа Ким заходит в дом, изящно снимая перчатки с рук. На ней всегда было минимум украшений и максимум ярких пряных духов. Они дружили с моей мамой, но при этом, когда последней не было поблизости, эта женщина смотрела на меня из-под безукоризненно уложенной челки со странной враждебностью, которую я, конечно, смог осознать в полной мере, только когда вырос и безвозвратно покинул Пусан.       Но занятно тут всё же совсем другое.       Занятно и иронично.       Один финансовый директор воровал у Кенсу, переводя деньги на офшоры. Второй спит за спиной с его женой.       Мне почти любопытно узнать, чем же отличится третий, когда настанет его время.       — Минхо говорил, что твой отец всегда знал, что мой ворует. Задолго до того, как намеренно вскрыл это. — К сожалению, плечи Тэхёна словно едва заметно съеживаются. Я изо всех сил стараюсь звучать так же, как и чувствую: беспристрастно. — Так вот я думаю, что, может быть, Кенсу и сейчас прекрасно осведомлен, где и с кем бывает его жена.       Тэхён молчит несколько долгих секунд. Я начинаю переживать, что сглупил, отпугнул, встревожил.       Когда всё же он отвечает:       — Скорее всего, осведомлен. Но Пак Хондо об этом не знает.       Его голос напряжен и осторожен.       Я почти готов шлепнуть себя по лбу.       — Тэхён. — Сокрушаться нет времени, здесь нужны слова: — Для меня во всём этом нет ничего личного. Когда Минхо рассказал, я почувствовал только разочарование. В них, а не в тебе. Для меня ты — это другое.       Он молчит.       Я думаю: доказать ему, что это не просто слова, можно только временем.       В конце концов, со мной всё уже давно решено. Цепочка остаётся прежней. Мой отец брал больше, чем положено. Минхо сдал нас с Тэхёном своему. Тот посадил моего за решетку, уничтожив, потому что на кону репутации встала короткая видеозапись. На той видеозаписи я люблю его младшего сына так, что задыхаюсь. Так, что мне всё ни по чем.       Ровно как и сегодня, несколько лет спустя.       Это вроде бы называют «уперся рогом» или «ослиное упрямство».       О, черт возьми, да, а мне ведь всего-то четверть века, а значит, я только разминаюсь.       — Надеюсь, ты меня услышал. — Я очерчиваю линию его плеча, место, где заканчивается ткань футболки и начинается обнаженная кожа. — И я хочу, чтобы ты знал, что я очень благодарен тебе за то, что ты сделал сегодня. За твою помощь.       Спустя пять скрипов минутной стрелки Тэхён глухо тихонько угукает.       — И прости за Чимина.       Мне снова вручают только короткое просторечное междометие.       — Но в следующий раз, хоть я и надеюсь, чтобы никакого следующего раза не было, пожалуйста, не выходи из укрытия, если есть такая возможность. — Я пользуюсь тишиной на всю катушку, срывая с языка всё, что вертелось там остаток дня. — Не надо подвергать себя опасности.       Мне не говорят ничего.       Даже не мычат.       Вопреки всему, я чувствую, как несогласие отделяется молекулами от его тела и дрожит от возмущения похуже стиральной машинки в режиме отжима.       Я зачем-то пытаюсь объясниться:       — Я очень испугался за тебя.       Его тихий выдох немыслимым образом оседает на дне моих легких:       — А я за тебя. Мы квиты. Спи.       Спи…       Если бы это было так просто.       Если бы я мог нормально реагировать на его слова.       Такие простые, сумасшедше важные в своей краткости.       — Тэхён, мне н…       — Нет.       Он отрубает так хлёстко и резко, что первые несколько секунд я лишь глупо моргаю, уставившись ему в затылок, и только потом осторожно ступаю по этому заминированному полю:       — Что нет?..       — Просто нет.       Он обескураживающе серьезен.       — Ты даже не знаешь, что я собирался сказать.       — Не знаю, но что бы это ни было, скорее всего, будет лучше, если ты этого не скажешь.       Ну что за невыносимо ершистое существо уродилось со мной в один день на свет!       Как же порой хочется искусать его за такую сварливость. К счастью или сожалению, я воздерживаюсь. Но мне действительно нужно сказать нечто важное. То, что шебуршит внутри, не давая покоя.       — Я хотел объясниться насчет Тэмина.       Тело передо мной приходит в движение, словно бы чуть отстраняясь.       На деле Тэхён просто убирает руку, возможно, пряча ладонь под подушку.       Он говорит:       — Не надо со мной объясняться насчет своих бывших.       И каждое слово кажется мне пропитанным раздражением.       — Он не бывший. Мы не в…       — Вы не встречались. Ты его просто трахал. Я помню. — Меня перебивают на скорость. Чуть грубо, немного громко. — Теперь можем спать?       Конечно, блять, нет.       — Это было четыре года назад. До твоего приезда.       — Не хочу знать.       — Я склеил его, потому…       — Ты меня не слышишь?       Его голос звенит рокочущим напряжением.       — …что первый иероглиф его имени совпадал с твоим. Я записал его в телефоне просто «Тэ», и когда о…       Тэхён порывисто оборачивается, рассыпаясь черным серебром по подушке. Его глаза сверкают злой болезненной обидой:       — Ты не понимаешь по-хорошему?       — …когда он звонил, я не брал трубку до самого конца прозвона, смотря на номер абонента и представляя, что звонишь ты.       Тэхён жмурится.       Сопит.       Его грудная клетка ходит ходуном.       Я наблюдаю за дрожью ресниц и схожу с ума от желания вывернуть всего себя наизнанку.       — Так… — он шепчет, не открывая глаз, стопорится, облизывая губы, — так нельзя, Чонгук.       — Знаю. — Я тоже начинаю шептать. Словно так сейчас правильнее. — Просто я очень по тебе скучал. Иногда слишком невыносимо.       Когда он распахивает глаза, вонзаясь в мои на таком душераздирающе маленьком расстоянии, у меня пробивает насквозь сердце.       Я начинаю задыхаться.       Его глаза блестят в темноте. На их дне сворачивается клубком луна, ослепляя меня к чёртовой матери.       Этот его взгляд… Суровая уязвимость. Он кричит на весь мир беззвучно и без единого звука жалуется миру на меня.       Его лицо так близко, он невыносимо вкусно пахнет, ему так идет вся эта ночь, это постельное белье, эти тени и даже это сжатое упрямство смоченных слюной губ.       Взгляд сам сползает сначала ему на вздернутый нос, потом на щеки… Желание коснуться их пальцами сводит живот.       Смотреть на губы напрямую нельзя.       В груди начинает гореть, я сглатываю и снова поднимаюсь к глазам. Ресницы кажутся такими пышными. Комнатные тени красят нижнее веко, будто подводкой.       — Ты прекрасен, знаешь об этом?       Смотреть на губы нельзя.       С моих срывается только правда.       У него дергаются брови. Рябь болезненной гримасы бьет по глазам резко сдернутой скатертью. Я мог бы поклясться, что услышал звон битой посуды где-то в своей воспаленной голове.       В глубине души я уже понимаю, что облажался. Будущее ещё никогда не было мне так понятно. Если Тэхён сейчас же не отодвинется. Если он не отвернется. Если не сделает хоть что-то, я не смогу сдержаться.       Потребность зудит у меня даже в горле. Внутри я как будто трясусь от нетерпения, подпрыгиваю на месте, кусаю пальцы, губы, внутреннюю сторону щек. Гул собственного сердца обжигает.       Я думаю: пожалуйста, пожалуйста, отвернись от меня сейчас же, чёрт возьми…       Разве ты не видишь, что я слабее этого?..       Я не могу. Не могу, не могу, не могу…       Я так сумасшедше сильно хочу его поцеловать.       Всё очень плохо, потому что терпение взрывается роем искр у самого горла, и это почти даже больно — знать, что я такой затравленно безвольный.       Его взгляд режет и сверкает чем-то не поддающимся интерпретации.       Хотя, наверное, мне просто проще так думать.       Хотя какие тут могут быть оправдания.       Он выдыхает.       Просто так.       И это почему-то звучит у меня в ушах скрежетом разорванной цепи.       Я эгоист.       Мне многое под силу выдержать.       Но не это.       Внутри меня выходят из строя все спицы — я подаюсь вперед и прикасаюсь.       Губы на губы. Мягко и плотно.       Вблизи он пахнет пеной для бритья и зубной пастой.       Пытаюсь считать про себя до трех, жмурясь в ожидании грубостей и возмущений.       Ничего не получается. Не помню, что должно идти после единицы. Помню, что нужно дышать. Вдыхаю судорожно и рвано. Выдыхаю через рот ему в губы. Они чуть склеиваются с моими и жалят их сладкой шипучкой, похожей на начинку фруктового мороженого Бон Пари.       На секунду кажется, что с моей кожи отдирают пластырь. В этом ощущении внезапная сырость и краткое облегчение.       Я всё ещё не могу вспомнить, что идет после чёртовой единицы.       Я не совсем в себе.       Тэхён шумно выдыхает через нос. Поток резкий и теплый. Его рот слегка приоткрывается — у меня от этого под футболкой выступает пот.       Он… не отстраняется?       Я должен проверить.       Приоткрываю глаза, убеждаясь, что его тоже закрыты. Ресницы близко-близко, они дрожат, у меня щемит в груди и, по ощущениям, внутренности живота обрастают одним сплошным вакуумом. Если бы узист водил своим стило, он бы выпал в осадок.       Я рискую тоже.       Начиная двигать губами.       Только ими. Прихватываю нижнюю, обвожу языком совсем легонько, Тэхён чуть дергается, словно вот-вот отодвинется, и это так ужасно меня пугает, — так невыносимо сильно, что что-то недоброе вспыхивает на месте желудка, побуждая обхватить чужую шею правой рукой и с мягким нажимом потереть большим пальцем под мочкой его уха. Это невербальное «тш-ш-ш…», безмолвное «прости меня, я не могу остановиться». Я каюсь, целую, ласкаю, покрываю слюной, оборот, оборот, оборот, и ещё, вот так, его губы такие податливые, такие обжигающие, чёрт возьми, пульс в ушах бьется будто сквозь плотный скрипучий нейлон, с каждой секундой низ живота предательски режет всё сильнее, и эта сладкая тянущая пах боль такая безжалостная и подлая, я из-за неё сжимаю колени и потом окончательно теряю всякий стыд.       Я врываюсь языком Тэхёну в рот.       Упираюсь в зубы.       Чувствую, как он глухо мыкает, напрягаясь, но я очень и очень бессовестный, поэтому напористо облизываю десны, сопя и нависая над подушкой, я прошу, я умоляю, я бесконтрольно ускоряюсь и, по-моему, почти скулю. Его губы всё ещё поддаются, он всё ещё позволяет мне облизывать его в этой несдержанной пытке, и мне ужасно страшно открывать глаза, но потом, за секунду до того, как нахожу в себе смелость для этого, Тэхён убирает баррикады двух белоснежных рядов и впускает меня глубже.       Сначала меня ведет пьянящее ощущение головокружения. Будто я не могу устоять на ногах и срочно ищу за что ухватиться.       А потом Тэхён толкает мой язык своим, оттесняя назад, словно хочет выгнать, вытолкнуть из себя, вышвырнуть, это всего секунда, но следом… всё это давление прекращается: он вдруг как-то смиренно опадает головой на свою подушку, полностью расслабляя рот.       Разрешает мне вести.       Позволяет этому продолжаться.       Меня накрывает зерновая чешуя, разбредаясь от кожи головы до колен.       И я мычу. Несдержанно и, наверное, даже затравленно.       Мычу, потому что он отвечает.       Он касается моих волос на загривке очень несмело, самыми кончиками пальцев, почти даже ногтями, и отвечает.       Совершенно точно.       Двигает губами, задыхается сопением, раскрывает шире свой рот в ответ на пожирающие конвульсии моего.       Меня этим буквально ослепляет.       Я напираю постепенно и медленно-медленно, будто он — это сейф, и вот-вот должен раздаться щелчок, когда язычок роллера окажется на нужной цифре. В этот момент мне снова очень страшно, что он решит, будто этого достаточно. Что хватит, и дальше — уже перебор. Поэтому, наверное, рука сама летит вверх, смещается с шеи и заползает дальше, глубже, накрывая затылок в мягкой теплице между подушкой и волосами. Тут так тепло. А он такой горячий. Моя рука, наверняка, липкая и ледяная. Но я держу, он замирает на миг или два, или три, я сбиваюсь со счёта, потому что под горлом разбухает тревога, шар шквалистого опасения, жадный клубок упущений, и потому я немного слетаю с ровной линии, оступаюсь на тонкой перекладине установленной допустимой зоны.       И беру больше дозволенного. Нагло и отчаянно впиваюсь малодушной присоской, смещаю корпус навстречу, наваливаюсь, накрываю собой, упираясь в его твердую грудь и поддерживая себя свободным локтем.       Узурпирую его мокрый горячий рот, нападаю, совсем теряясь во вседозволенности, целую совсем остервенело и назойливо, в уши забивает звук влажных перекатов слюны, я совершенно не в состоянии остановиться, я очень сильно дурею, и мне хочется думать, что это естественно и закономерно, ведь мы не целовались так много времени; допустимо считать, что почти три года, но тот раз в нашу первую ночь на острове инициированный мной поцелуй был грубый и больной, в нём концентрировалось много скрежета зубов и ещё больше возмездия, он остался в памяти обиженным, хлёстким и бессердечным, так что, должно быть, он совсем не в счёт, и если мне можно его вычесть, получается, что мы не целовались уже очень много лет, можно сказать, что… шесть? Это большой срок, это невыносимая пытка. Я знаю, что она меня не оправдывает, но я… я в действительности не знаю удовольствия больше, чем целоваться с этим несносным человеком. Даже тогда, когда мы этого толком не умели, я горел от ликования и ощущения ни с чем несравнимой правильности. Когда я его целую, я как будто креплюсь к нему намертво, склеиваюсь, прилагаясь каким-никаким продолжением, и вот сейчас это снова сводит меня с ума, заставляя быть таким нелепым и ненасытным.       Я просто надеюсь, что он меня остановит. Что не даст мне так сильно наглеть. Ведь я люблю его. Я так блядски сильно люблю его каждой грёбаной частью себя, что если он только даст мне знать, что я должен немедленно прекратить, я тотчас же отползу в другой конец комнаты или сбегу прочь из нее, чтобы он точно знал, что я считаюсь с ним, покоряюсь и сделаю всё, что он скажет.       Но проблема в том, что Тэхён не говорит мне прекратить.       Вместо этого он целует меня в ответ и в какой-то момент — тонкий словно комариный писк — сквозь вой в собственных ушах я слышу, как он вдруг коротко, но пронзительно стонет.       Это ударяет меня по затылку звенящей плетью.       Я замираю как заколдованный, чуть отстраняюсь, нависая над его лицом, и распахиваю глаза.       Его зрачки мечутся по моим. Взгляд открытый, распятый, чуть осоловелый, но такой откровенно болезненный.       Он задыхается, дыша ртом. Мокрым, испачканным общей слюной ртом.       Лоб запорошили пряди, щеки кажутся смуглыми-смуглыми в тени моей головы, а губы — вымазанными вишнёвым соком.       Я чувствую себя таким беспомощным под его взглядом. Если бы он только захотел пробить сейчас мою грудь и вырвать сердце, чтобы продать его за баснословные деньги на чёрном рынке, я бы не сопротивлялся и просто раскинул в стороны руки, разрешая вскрывать себя без наркоза.       Я хочу сказать ему, как сильно люблю его.       Я хочу заняться с ним любовью.       Я хочу подарить ему весь мир и уберечь от всех бед.       Я хочу прожить с ним эту неидеальную жизнь и родиться подле него в следующих.       Я хочу так много всего, но, размыкая губы, только тяжело и судорожно выдыхаю, ощущая, как он вплетает пальцы мне в волосы на загривке. Медленно и осторожно, словно прощупывая, словно напуган и не знает, правильно ли он делает.       В его глазах плещется и рвётся наружу что-то штормовое и мучительное, я пытаюсь разглядеть, всмотреться, понять, но вот Тэхён бессознательно облизывает губы, тоже порывисто выдыхая через них, вскидывает загнанный взгляд от моего рта к линии роста волос, тут же сразу на кончик носа, во впадину над верхней губой, и наконец, будто все прочие части обжигают его сетчатку, снова мне в глаза — отчаянным безрассудным прыжком, каким мы отскакиваем от пробежавшей рядом мыши, или змеи, или чёртвого паука.       Его грудь подо мной ходит ходуном.       Я практически лежу на нем, предусмотрительно не соприкасаясь только тазом.       Его пальцы застывают в моих волосах, будто перестают быть хоть в чем-то уверены.       В глазах напротив мне мерещится треск или тень, что-то отрезвляющее, надвигающееся неминуемыми сожалениями, и я знаю, что они неизбежны, что он скажет, что это разовая акция или простая неформальность, знаю, что это, по его мнению, ничего не меняет, но, пока не поздно, пока тыква всё ещё карета, я имею право дотанцевать эту партию со своим невыносимо упрямым дурным принцем.       Прежде чем Тэхён говорит хоть слово, я снова его целую, без церемоний толкаясь языком в рот.       И вместе с тем наглею до самой последней вольности, покрывая его собой уже полностью. Придавливая и обволакивая. Он дергается, застывает, пальцы на моем загривке сгибаются, царапая, тянут за волосы, хотят заставить меня сдаться незначительной боли и отступить, но я терплю, верчусь, кручусь языком и всей, блять, челюстью, не давая отстраниться, и это какой-то нездоровый аттракцион с большими круговыми вращениями, на котором что-то щемит в груди на самой высокой точке перед резким падением, и оно — это падение — обрушивается слишком мощным выстрелом куда-то в затылок. Это не от боли или сумасшествия. Это потому что я ощущаю своим бедром тепло его паха. Бессознательно смещаюсь чуть ровнее и соприкасаюсь.       Пульсирующий разряд ударяет мне в грудь и катится шипящими углями прямо в низ живота.       На нас спальные брюки. Тонкие и свободные. Через них я чувствую недвусмысленную реакцию его тела отчётливее цветных пятен под веками.       Понятие того, что Тэхён возбуждён в точности, как и я, сбивает во мне всякое здравомыслие. Ощутив его внизу, я позорно простанываю ему в рот и не могу ничего поделать — разгораюсь линией пролитого бензина, вспыхивая нездоровым жаром сразу повсюду.       Тэхёновы пальцы перестают тянуть. Резкой сменой дальнего освещения на ближний свет они повержено соскальзывают мне на шею, а после ниже, через лопатки к пояснице, простым трением ладони, беспомощной растерянной… лаской.       И, возможно, я сто раз неправ, когда… толкаюсь бёдрами. Один раз. Второй. Я целую его как полоумный — в диком безапелляционном темпе. Тэхён всё ещё мне отвечает. Собирает подол моей футболки в кулак и тянет, тянет, тянет, пока прохлада не касается моей обнаженной поясницы и мне окончательно не сносит крышу.       Я знаю, что не прав более ста раз.       Что поступаю сейчас как самый последний эгоист. Как маленькая безнадёжная сволочь.       Никаких заблуждений.       Ему одиноко. Немного ласки напоследок. Так это интерпретируется в его голове? В его чёртовой сводящей меня с ума голове. Просто губы. Просто я. Просто безопасная зона привычки. Я проверенный вариант. Я нейтральная зона.       Он мной пользуется.       Я ведь могу… тоже?       Немного? Чуть-чуть. Взаимная выгода. Я люблю, а он позволяет. Это ужасно. Но в этом дремучем мире подобное — гнусная, всем давно знакомая практика.       Кто я, чтобы вести себя образцово и быть лучше других?       Кто я, блять, такой? Далеко не святой. Я просто я.       И я не могу себе запретить.       Сползаю бёдрами левее и меняю руки. Одна — снова на шею, чтобы вплестись ладонью, проникнуть ей насквозь через горячее ухо, осаждая то чувствительной кожей моих пальцев. Вторая — по плечу, обнаженному локтю, изгибу его скрытой футболкой талии, а после решительно и бесстыже под резинку штанов и белья — в зону скрытой удушливой страсти.       Тэхён дёргается, совершенно не ожидая. Его кулак с зажёванной футболкой застывает в районе моих лопаток.       Внизу он влажный, горячий и твёрдый. Внизу он такой, какой сейчас его язык в мокром скольжении с моим.       Я отрываюсь, когда от нехватки воздуха начинает тянуть грудь. Но не отстраняюсь. Между его и моими губами пряный запах слюны и всего два сантиметра.       Я раскрываю глаза, он — тоже.       Запястье щекочут паховые волосы, теснота и отзывчивость сводят меня с ума.       Я обхватываю ладонью, оттягиваю и массирую, хватка пальцев крепкая, но не давящая. Я знаю, как надо. Я делал так много лет назад десятки раз. Мы мастурбировали друг другу в самых разных местах. Даже в школе. Отпрашиваясь по очереди во время урока и трогали друг друга, заперевшись в кабинке. Это было так опрометчиво, глупо и рискованно, но мы были очень юными, сумасшедше влюблёнными и ужасно обреченными, что оправдывало нас с лихвой.       Наверное, Тэхён вспоминает о том же, отпуская футболку и нащупывая рукой резинку моих пижамных штанов.       Но я не позволяю.       Оставляю в покое его шею, перехватываю руку, пристегиваю своей поверх запястья и вжимаю в подушку рядом с его невозможной головой.       Мне это не нужно. Я кончу и так. Спущу прямо в штаны как блядский школьник. Я здесь, чтобы сделать ему хорошо.       Это я говорю одними глазами, пока он чуть вздергивает подбородок в ответ на движения моей ладони на его члене.       Его взгляд острый, взыскательный и в то же время противоречиво спутанный. Ресницы дрожат, веки выдают удовольствие непреклонной тяжестью, Тэхён то сопит носом, то резко переходит на сиплое дыхание ртом, и всё смотрит, смотрит неотрывно, врезается в меня своей путаницей мыслей, незащищённостью и внутренней борьбой. Его бедра чуть движутся в такт моей руке, он то и дело кусает губы и дёргает подбородком вверх, вбиваясь затылком в подушку.       Но всё ещё упрямо молчит, не издавая лишних звуков.       — Тебе хорошо? — Я тоже задыхаюсь. Близость его тела дурманит и отрезвляет меня одновременно. Это невероятный коктейль.       Тэхён молчит и сверкает своими невозможными глазами.       Сражается, упрямится и одновременно с тем дергается, почти жмурясь, с каждым умелым оборотом моей ладони в его штанах.       — Ну же… — я не могу оторвать глаз от трогательной дрожи его ресниц, — ну же, заяц… Покажи мне, что тебе приятно.       Я обхватываю вершину его влажного разоблачения, нащупывая выделяющийся из неё секрет, и размазываю большим пальцем, массируя умеренным давлением.       Он выдыхает мне в рот. Горячее дыхание щекочет мокрые губы.       Я прикрываю глаза и несдержанно утыкаюсь носом в его пылающую щёку. Она кажется мне невыносимо бархатной.       — Пожалуйста.       Я выдаю тихо и безоружно.       Тэхён чуть поворачивает голову, будто пытаясь спрятать лицо, подушка под ним шуршит, я беспардонно прижимаюсь мокрыми губами к раскрытой передо мной щеке.       Его свободная ладонь сжимается на моем плече. Это не грубость. Так он словно ищет опору.       Я целую его лицо. Всю правую часть, доступ к которой он ненароком мне предоставил. Щёку, висок, скулу, подбородок, я облизываю его, пачкаю слюной, заставляя кожу блестеть, и дрожу. Нечего притворяться. Для меня происходящее — как невероятно приятный сон. Нет ничего удивительного в том, с каким восторженным бессилием мышц и нервов я его встречаю. Забиваю на воздух, на боль в лёгких, забиваю на всё, что есть за пределами этого квадратного метра, раскисаю газировкой, оставленной без крышки, выдыхаюсь, теряя фокус силы, двигаю беспрестанно рукой, другой удерживая его запястье, и вылизываю его ухо, мочку, зацеловываю всю кожу за ней, сопя и задыхаясь, не давая себе передышки, не желая останавливаться, и во всём этом не сразу осознаю, что Тэхён стонет.       Протяжно, негромко и хрипло.       Я жмурюсь и чувствую, как его ноты бьют разрядом мне и в без того пульсирующе ноющий пах. Что-то похожее на скулеж вырывается изнутри, глухим падением растворяясь в волосах Тэхёна за ухом.       Он толкает ответным давлением мою ладонь, сжимающую его запястье, я чувствую и сразу же отпускаю, а потом у меня с новой силой сводит живот. Тэхён произносит мое имя очень тихо, откровенно выстанывая, он меня зовёт, и я поднимаю голову, хочу найти его глаза, но он не даёт, — приподнимая голову над подушкой, сам припадает к моим губам без языка и выдыхает в них этот умопомрачительный звук, похожий на влажное звонкое хныканье.       Горячее семя забрызгивает мою ладонь, пока она не начинает соскальзывать в остаточных выжимающих оборотах.       Меня прошибает чужим оргазмом напрочь. Тэхён пронзительно дышит, а мне на голову словно кто-то сливает густую поджаренную карамель стекать вязкой массой по линии челюсти, забиваясь в уши. Я чувствую, как они пылают. Как пульсирует в моей ладони его опадающий член.       Это невыносимо. Чёрт возьми, совсем-совсем… не… выносимо.       Его губы бессознательно мажут по моим, пока он пытается отдышаться.       А я…       Я схожу по нему с ума. Я очень его хочу.       Если б было можно, если бы обоюдно, если точно знать, что взаимно, я бы влетел в него на всех звериных оборотах, чтобы он кричал от затравленного невыносимого кайфа. Как бы красиво метался под кожей его кадык. Как бы он почти хныкал, не способный нормально дышать. Как бы я очумел от ощущения этого дозволенного вторжения. В нём горячо. В нём хорошо. В нём немыслимо упоительно. Я всё-всё помню. Каждое движение бедер. Плотное, тесное, яростное. Беспощадное. Он бы подпрыгивал подо мной вверх каждый раз, когда я нападал, проникая всё глубже. У нас слетела бы подушка. Он бы съехал головой за пределы матраса. Я бы снова подставил ладонь ему под влажный горячий затылок. Я бы чувствовал его. Чувствовал каждой частью тела. Снаружи и внутри. Я бы держал его обескураживающе крепко. Он бы ещё ожесточеннее хватался за меня. Я бы умудрялся с каждым неистовым — с каждым оглушительным шлепком, лопающимся лампой накаливания в перепонках — говорить ему вслух, что это даже вполовину не то, насколько сильно я его люблю. Потому что, если бы нужно было брать его соразмерно, он бы уже не дышал, опавший сломанными костями на окровавленных простынях. Если бы люди вообще понимали, что это на самом деле такое — заниматься любовью, в истинном её значении, в полном обмундировании глубокой семантики, они бы никогда на такое не пошли, осознав, что это всегда и безоговорочно летально.       — …гук…       Я не сразу осознаю, что его губы движутся.       Меня возвращают в реальность поглаживания ласковой ладони по моему плечу.       — Что?..       У меня получается не сразу. Сначала я сглатываю, смачивая сухое горло.       — На спину… — Его, кажется, ничуть не лучше. — Ляг на спину…       Я ещё дурной и расхлябанный, ничего не соображаю, только послушно падаю на матрас как велено, весь ватный и вспотевший, не упуская из виду сияющих опьяняющих меня глаз.       Их хозяин оказывается надо мной — всего мгновение кончики волос щекочут мне лоб и щеки, обдавая запахом шампуня, а потом, будто пустой деформированный слайд, передо мной вырисовывается лишь смазанный тьмой потолок. Я опускаю голову, напрягаю мышцы везде и сразу, готовый ловить и удерживать, но… от меня не бегут. По мне соскальзывают, опускаясь ниже, опадая грузом бедер на колени, этот чёртов вид в одно мгновение увеличивает бугор в штанах ещё больше, но именно здесь в моей желейной башке, ещё крепящейся к шее, наконец, вспыхивают аварийно-красные семантические лампочки.       — Нет. Тэхён, постой. — Я подскакиваю на локти и откашливаюсь, хрипя. — Не нужно. Я не прошу ничего взамен, мне и та…       — Я хочу.       И это почти рык.       Его глаза бьют в мои исподлобья. Из-под нависшей челки.       Со всего, чёрт возьми, размаха.       Он ничего больше не добавляет.       Я читаю по лицу грозное и жалящее «верь мне на слово и больше никак».       Он меня ни черта не слушает.       Тянет брюки вниз, даже не помогает руками, потому что это нахер и не нужно — моя мужская глупость даже мне кажется разбухшей раз в пять, член намагниченной пружиной падает на живот, пачкая влагой, я не успеваю даже моргнуть — мягкий выдох разбредается прохладой: Тэхён слизывает, а потом без помощи рук просто вбирает в рот, сноровисто сжимая губы плотным кольцом. У меня подгибаются локти, я валюсь на матрас и как дрянная бесхребетная тряпка просто дергаюсь и выгибаюсь, то ли шипя, то ли скуля в блядски насмешливый потолок. Я так резво задираю голову, что ударяюсь затылком об пол, ни черта не имея понятия, когда и куда именно сместилась подушка.       Из-за боли сверху и утопического блаженства снизу что-то мигает роем искр на сетчатке, заставляя меня промаргиваться и жмуриться.       — Тэ—хён…       Я всё ещё зову, всё ещё хочу привести в чувства. Теперь уже и себя.       Его рот… его…       — Тэхён, хва—тит… я тебя… прошу…       Я правда прошу. Я тянусь рукой к его голове, соскальзываю к подвижному плечу, толкаю, пытаюсь, но его рука вслепую добирается до моей и сжимает пальцы, захватывает ладонь парником своей, а потом… оглаживает слишком ласково, коротко, едва заметно, возможно, это мне даже мерещится, потому что потом он тянет мою ладонь и укладывает себе на голову.       Я знаю, что это значит.       Понимаю, чего он хочет.       Но я… я не могу так.       Это слишком.       Меня разрывает потребностью толкаться и ныть, его губы, и рот, и… язык, о, чёрт, так просто не может быть, это просто какое-то помутнение — то, что он вытворяет, вся эта влажность, теснота, всё его тепло, и это сопение, и кудри — серебристо-платиновый дождь заливает лицо, мои легкие, мой здравый смысл. Дело совсем-совсем дрянь, раз я всё-таки слегка запутываюсь пальцами в его шелковистой упругой туче волос. Если вместо того, чтобы сжать и управлять, как он того хочет, меня захлёстывает просто убийственно невыносимой нежностью. Всё, что могут мои треклятые безрассудные руки — это помочь мне снова опереться на локоть и смотреть, смотреть, смотреть… Я вижу, как дрожат мои пальцы в его прядях. Как движется вверх-вниз эта отчаянная голова. Он делает мне так хорошо. Я пытаюсь быть тише, но даже кусая губы всё равно скулю тягучими выбросами из сжимающего горла. Волосы такие мягкие. Я их глажу. Тремор не прекращается. Не слушаются пальцы. Я просто стараюсь снова и снова бестолковыми попытками убирать каскад волос с его лба, от лица, пару раз даже умудряюсь ненадолго заправить прядь за правое ухо. Оно горит. Я тоже. Тэхён опускается низко-низко. Я безвольный, мне не видно, но я знаю: мое лицо искажается омерзительно подобострастной гримасой грёбаного блаженства — такая глубина и такое давление в принципе выносимы, если их дарит чёрт знает кто, пусть даже сумасшедше умелый. Но я знаю, весь мой организм, каждая ватная клетка разума, всё сиреной громкоговорителя оповещено, чье горло сжимается, задаривая меня этим выбивающим дух экстазом. От этого не нахожу сил сдержаться — низкий гортанный звук вырывается из меня длинной тяжёлой нотой, заливая меня краской. Я чувствую, как печет щеки. Уши. Шею. Чувствую, как сквозь пульс в ушах пробивается этот хлюпающий звук, и мне видно, какие красные у Тэхёна губы, как их контур чуть размывается, как в уголках пузырится слюна, а после лопается, пока он чуть приподнимается, давая моему естеству осесть на кончике языка. Он выдыхает через нос.       Всё это слишком.       Моя слабость, его нагая страсть. Это не то же самое, что тогда. В ту ночь после прожитого ужаса. Сейчас он… наслаждается. Сейчас это больше всего похоже на то, что было когда-то. Раньше. Я умею распознавать. По бровям. Ритму. Дрожи ресниц. По тому, как тихо-тихо, почти чёрт возьми незаметно он мычит очень глубоко в себя, упоительно часто и почти… беззащитно.       Он сводит меня с ума.       Его тяжесть на моих ногах и бёдрах. Его запах, наверняка собирающийся на моих пальцах. Его тёплая кожа, касающаяся моей. Эти звуки, которыми он опоясан.       Он всё, чего я хочу.       Я никогда в жизни от него не откажусь. И господи боже, чёрт с ним, с его вертлявым неугомонным языком, который не дает мне перестать постанывать и усилием всех рычагов твердой воли удерживать бёдра неподвижными. Я хочу его в любом случае. И без этой жестокой сладкой пытки. Я согласен никогда больше не знать такого наслаждения, если только он останется со мной и не сбежит, едва закончится этот миг, подтверждая, что секс — это просто услуга, за которую мне придется расплатиться.       Например, своей душой.       Я пытаюсь предупредить, пытаюсь дать ему понять рукой, но он снова упрямится и делает по-своему.       Собирает всё языком и сглатывает, пока меня бьет оргазменный тремор.       Он выбивает из колеи и, кажется, крошит мне кости. Я пытаюсь отдышаться, насмотреться, удержаться, рука соскальзывает с чужих волос, когда Тэхён выпрямляется на моих коленях, медленно вытирая рот запястьем. Он смотрит мне на вздымающийся живот и так и замирает рукой возле лица, сопя в шумной попытке отдышаться.       Я уже знаю, что будет дальше, как знал и до этого.       Осознание мелькает тенями вокруг чужих глаз, собирая пальцы в кулак.       Я ощущаю секунды тяжёлыми ступнями по груди.       А потом Тэхён вскакивает с места, поднимаясь на ноги тонкой порывистой стрелой.       Отворачивается.       Мне становится очень больно.       Я проглатываю горечь, облизывая губы, чувствую, как они горят: легкий зуд покалывает наверняка раскрасневшуюся кожу.       Я хочу назад.       Я хочу его обратно. У меня так горит всё внутри, это ненормально, это отдает в голову через пульс, я вспотевший, дурной и размазанный сажусь, даже не в силах подтянуть брюки и прикрыть пах.       Сильные плечи там впереди прыгают мелкой дробью, Тэхён вдыхает и выдыхает через рот, склонив голову и повесив руки вдоль тела оторванными проводами.       Шейные позвонки вырисовываются выпуклой лестницей, ступенями к голове, в которой я мечтаю жить, никогда не покидая, и эти очертания, эти помятые волосы на загривке, и широкий ворот футболки, и призраки вкуса на зудящих губах — всё заполняет меня под завязку радикальной безнадежной лихорадкой.       Острой внутренней необходимостью дать себе обещание, торжественно признать, что я никогда больше не подпущу к себе никого другого, кроме него. Как бы всё ни сложилось, даже если это последний раз в нашей общей истории, когда я был к нему так близко, это не отменит обета, а только подчеркнет его ещё больше.       Когда за Тэхёном тихо затворяется дверь, я чувствую себя бесстержневой тряпочной игрушкой, нисколько не украшающей пространство.       Некоторое время всё, что я могу, это сидеть, подтянув колено и уперевшись в него локтем, чтобы было сподручнее тонуть горящим лицом в ладони.       Она всё ещё пахнет его волосами.       Я совсем запутался. Не понимаю, что правильно, а что недопустимо.       Мне нужно пойти и спросить Тэхёна. Почему он позволил, а теперь ушёл. Что я сделал неправильно. Что мы сделали не так.       Мне кажется, меня подняли высоко над землёй, а потом нечаянно уронили.       Падать больно.       Но ещё тяжелее — подниматься.       У меня получается не сразу.       Подтянув, наконец, брюки, выхожу из комнаты и тихо спускаюсь по лестнице. В доме стоит тишина, чем больше ступеней вниз, тем отчётливее звук льющейся воды. Это в ванной комнате. Той самой, где я лежал сегодня. Я знаю, что Тэхён там.       Замок не работает, мне достаточно просто повернуть ручку, чтобы оказаться внутри, но я выбираю сесть напротив двери на пол, подтянуть колени и ждать.       В этой зоне почти темно, чуть касается стен лишь сумрачный отблеск от настенного бра лестницы, подо мной твердый потертый ковер от плинтуса до плинтуса и чёрт знает откуда легкий сквозняк, который теперь лижет мне босые ступни.       Я прислоняюсь затылком к стене и смотрю на полоску света между полом и дверью.       Может быть, мне стоило подождать Тэхёна наверху, но, если честно, пока он так далеко, у меня в животе ползает слишком много тревожных тараканьих спазмов.       Я пытаюсь думать, пытаюсь анализировать.       Я не совсем дурной, я могу различить надрыв от отдачи, вынужденность от желания, снисхождение от личной выгоды.       Да чёрт с этим, самое важное: я знаю Тэхёна. Я могу различать его. Поэтому понимаю: он позволил себя целовать и трогать. Это была благотворительность.       Но в то же время ему она была нужна и самому.       У меня до сих пор такое ощущение… очень похожее на то чувство, когда ты был на волосок от смерти, а потом тебя рывком выдернули из её рук чьи-то благие и добрые.       Да. Наверное, примерно так.       Наверное, это объясняет, почему мне до сих пор страшно. Почему я всё ещё паникую. Сожалею. Не могу поверить. Плохо и медленно прихожу в себя.       Я всё ещё чувствую на себе его запах. Мою ладонь чуть тянет ощущение высохшей спермы. Я сжимаю её, прикладывая кулак ко лбу. Он у меня влажный и как будто ледяной и горячий одновременно.       Я падаю корпусом ближе к коленям и пытаюсь спрятать лицо. Оно у меня до сих пор пылает. Мне кажется, будто я забрал что-то важное. У себя. У него.       У меня нет часов, но я понимаю и так: Тэхён в ванной уже слишком долго. Вода льётся ровным неизменным ритмом, который бывает только, когда ты включаешь кран или лейку лишь для вида — бесполезно бить по холодной керамике.       Больше всего я боюсь, что мне нет оправданий. Даже если он тоже хотел. Даже если я и не должен брать на себя слишком много.       Ещё больше мне страшно оттого, что он там, наверное, сейчас прячет за водой звуки боли.       Не помню, когда последний раз видел его плачущим с того… того треклятого инцидента в школьном туалете.       Я почти усмехаюсь в нагретую тьму своих коленей, задумавшись: как много человеческих страданий видят на своем веку плиты, раковины и краны. Если бы у них было сознание, в соавторстве они могли бы писать тысячи трагедий и драм и стать популярнее даже Николаса Спаркса.       Чёрт. Мне кажется, у меня поднялась температура.       Мысли очень некстати скачут от крайности в крайность.       Ну почему всё так, боже мой…       Я даже не могу позволить себе зайти к нему. Мне боязно, что я последний, кого он хотел бы сейчас видеть. Страшнее допущений только сама возможность прочесть доказательства в его глазах.       Я трусливый тряпочный мальчик.       Какая жалость, что меня это даже не удивляет. Какая это дрянная классика — беспардонно стонать, залпом хватая всё, что он мне даёт, а теперь сидеть тут и трусить открыть чёртову дверь и поймать его сокрушительный взгляд.       Хуже этого только эта предательская пульсация у меня в паху. Синдром остаточной неги. Фантом отпечатков чужой ласки.       Ох, не-е-ет.       Нет, надо быть честным с собой.       Я ведь паршивый пример морали. Мне же хватает эгоизма думать и о себе. О своей треклятой никогда не спящей ревности. Ведь то, что Тэхён… делал своим ртом сегодня — в нашу с ним совместную юность ему было недоступно. И это значит лишь то, что навык приобретен уже после нашего расставания. То есть, уже не со мной. Ничего нового. Просто голые факты. И да, я тоже не держал целибат, растрачивая себя до его приезда, но я ведь продолжал любить. Продолжал вопреки всем самым наставническим разговорам с самим собой. Я думал о нём. Как блядски клишированный герой бульварных романов всё время соскальзывал мыслеобразами к нему одному. Из раза в раз. Даже когда у меня были периоды частых встреч с Тэмином или Джейсом, даже, блять, тогда, оставаясь наедине с собой в своей постели или… готовя себя в чужой ванной, чтобы возбудиться и отвлечься от неприятных ощущений в собственной заднице, хотел я того или нет, я думал о Тэхёне. Представлял его. Видел его. Жмурился, винил, обижался, но всегда снова и снова рисовал под веками лишь его.       Я всё время думал, что никого не обманывал из тех, кто считал меня только своим любовником. Но вот сейчас наконец понимаю, что каждому из них я изменял с ним.       Джейс по окончанию часто спрашивал, понравилось ли мне, и хоть он знал, каким будет ответ, я всё равно задыхаясь отвечал положительно, потому что достаточно уважаю других, чтобы не жалеть искренних похвалы и комплиментов.       Чувак со своей виртуозностью мог бы сниматься в высокобюджетном порно вместо спортивной карьеры, но что тогда, что сейчас я думаю об одном и том же.       Полчаса назад мужчина всей моей треклятой жизни просто довольно мычал от ощущений моих пальцев в его брюках, и вся правда в том, что я никогда не получал большего удовольствия от секса с кем бы то ни было, чем в этот самый момент.       Сейчас совсем не время думать об этом.       Сейчас вообще лучше не думать ни о чём.       Рано или поздно Тэхён откроет эту дверь.       Рано или поздно меня сожрут заживо глаза, которым мне никогда не удавалось противостоять.       И раз уж теперь во всём только честность: я никогда и не старался научиться ему сопротивляться.       И может быть…       Может…       Ох.       Да.       Может быть, мне стоило бы научиться сопротивляться природным циклам?       Потому что я… чёрт возьми…       — Почему ты здесь?       Что?..       Я пытаюсь проморгаться.       Юнги сидит передо мной на корточках, смотря без паники или волнений. У него растрёпанные волосы. У этого человека волосы растрёпаны, только если он только что… проснулся?       Ах да. Я вообще-то сидел и ждал Тэхёна возле ванной. И комната Глицина почти напротив. И…       — Блять.       Это получается хрипло, я двигаю шеей — и она простреливает такой блядской болью, что из меня вырывается стон.       Дверь в ванную комнату чуть приоткрыта. Свет там уже не горит.       Замечательно.       Я, сука, умудрился заснуть.       — Сколько времени?       Юнги спокойно докладывает:       — Три ночи.       Ночи.       Спасибо, что не дня.       Вокруг теперь темно, но из открытой двери в комнату Юнги чуть льётся в коридор желтизна светильника, окрашивая левую часть его лица.       Я согласно мычу, будто всё под контролем. Вставая, жмурюсь в попытке не согнуться вдвое от ноющего скрипа в пояснице.       Глицин поднимается вместе со мной:       — Нужна помощь?       — Всё нормально. — Я откашливаюсь и сглатываю, пытаясь смочить горло слюной.       В ответ мне ничего не говорят, но, когда я доковыливаю до первой ступеньки к мансарде, мне в спину почти философски изрекают:       — Он на улице. Гирлянды горят.       Через секунду в ванной щёлкает переключатель и зажигается свет. Я остаюсь в коридоре один и сразу же меняю траекторию. Сбегаю на первый этаж, в полумраке кухни добираюсь до раковины, мою руки, выпиваю стакан воды залпом, а потом всё ещё быстрее: шлёпаю в прихожую, обуваюсь и почти вылетаю на всех скоростях за дверь.       Меня мягко бьет по щекам прохладная свежесть ночи, опыляя щекочущей моросью дождя. Он мешается с запахом цветов и выкрашен тёплыми каплями гирлянды вдоль наружного края веранды.       В ней самой темно и сыро.       В ней самой я торможу на пороге, хватаясь за выступ арки, и тихо-тихо выдыхаю.       Тэхён сидит за столом, припав щекой к локтю уложенной на столешницу руки. В его изголовье смартфон, пачка сигарет и зажигалка.       Он спит.       Из резного окна сюда немного проникает луна, так что я всё вижу. И почти неподвижные веки, и мерное вздымание плеч. И полоски подсохших слёз до самого подбородка.       Я видел боль много раз. В дрожании маминых пальцев на протяжении не одного месяца, когда отец покончил с собой в тюрьме.       Видел боль в тенях уголков губ и незримом тальке поверх век, когда смотрелся в зеркало.       Я видел боль и знаю, какие старые сальные простыни она надевает на себя, чтобы прикрыть кривую наготу.       Я видел боль много раз.       Но так и не сумел научиться воспринимать её спокойно.       Тем более, свидетельства его.       Он отличный актер, но догадываться о его терзаниях и видеть их — всё-таки разные вещи.       Чувство рваного сопричастия подбирается к самому горлу.       Я не знаю наверняка, что послужило поводом, но прямо сейчас мне кажется, что абсолютно всё. Если бы я существовал по часам, отсчитывая минуты до того, как придёт время сдаться в бесконечный плен чужой прожорливой тирании, лишаясь любого глотка воздуха, мне было бы нечем дышать многим ранее. Болезненный карантин в его голове, наверняка, как зона заражения радиацией. Не бывает так, чтобы ты облучался так долго и у этого не оказалось последствий.       Здесь всё ещё ужасно сыро и прохладно. Мне нужно его разбудить и попросить вернуться в дом. В то же время мне кажется это слишком жестоким, потому что… что вообще такое сам факт пробуждения не по своей воле, как не ещё один пример примитивной разновидности несвободы, с которой мы рождаемся на этот свет? Вот он откроет глаза — и вся тяжесть опять сожмет ему виски и сдавит грудь, а потом он поднимется наверх с необходимостью повторно пытаться заснуть. В конце концов, я не говорю ему о том, как часто он мечется во сне, потея и дёргая ногами под одеялом.       Сейчас я тихо ухожу, чтобы через несколько минут снова вернуться обратно уже с плюшевым пледом и аккуратно уложить его Тэхёну на плечи, расправляя до поясницы.       Он не шевелится, у него лишь едва заметно дёргаются пальцы на столе. Мне страшно хочется накрыть их ладонью, но всё, что позволяю — это тихонько сесть на соседний стул, сам предусмотрительно одетый в толстовку с флисовой подкладкой.       Я двигаюсь очень медленно, стараясь не шуметь. Складываю руки на столе, укладываюсь на них щекой и… позволяю себе молча наблюдать.       Дождевые капли мелкой дробью скачут по примятой траве, срываясь нитками с крыши беседки, и это единственный фон мерному мягкому дыханию в считанных сантиметрах от моего. Всё остальное — заусенцы тишины, спускающиеся ко мне со всего света.       Можно проследить, как именно при вдохах поднимается грудная клетка и смещаются выше плечи. Несколько долгих секунд я стараюсь дышать в унисон, копируя ритм. Пару раз задерживаю дыхание, чтобы снова впустить кислород, когда биологическим часам становится тревожно.       Сейчас выживать так просто: всё, что нужно, чтобы не умереть — банальное чередование. Вдох, выдох, вдох.       Одна сторона его лица вымазана луной. Кожа кажется слепленной из белой глины. Я достаточно близко, чтобы видеть то, что другие назовут отпечатками ложной безукоризненности — раздражение после бритья, миниатюрно рассеянные печати постакне.       Всё — детали, просто доказывающие, что он настоящий.       Кажущийся таким юным. Таким… оставшимся в воспоминаниях моего детства. Если бы он сейчас проснулся в том времени, то растянул бы губы в улыбке. Нежной и озорной одновременно. Я ценю всё ушедшее, но больше всего на свете мне хочется держаться за настоящее. За этот миг. За надежду на миллиарды новых. За тени, которые отбрасывают на щёки его ресницы. За то, как даже при скудном освещении заметно, как покраснел на холоде нос. И то, как отчётливо мне видно, что он блестит, будто невидимая рука Наны ткнула в самый кончик бесцветным глиттером.       За эти невыносимые губы, которые всё ещё горят вишневыми росчерками. Теперь сухие и матовые.       Воспоминания о их влажном давлении на мои разносятся эхом сразу в нескольких местах слишком буйно для этого мирного тихого любования. Хлёсткий кнут обжигает живот, затем укол затихает эхом болезненности, а после неё — что-то щепетильное заливает тёплой вязкостью грудь.       Мне кажется, я ужасно пропащий.       Настолько, что не сразу замечаю, как раз за разом прикусываю внутреннюю часть щеки, борясь с этим дурманящим желанием прикоснуться.       Снова.       Ещё.       Необязательно губами.       Хоть я бы и хотел. До боли сильно, если честно, хотел бы сейчас его целовать. Особенно щёки, на которых всё ещё горят фантомной фосфорной краской линии сожалений. Мне обидно и стыдно одновременно. Это неприятное ощущение — понимать, что ты хочешь его ещё и каяться за это молниеносно и спешно прямо в ту же секунду, смешивая вместе что-то очень кислое и нечто крайне переслащённое, неспособный дать ничему из этого осесть на языке, чтобы можно было распознать истинный вкус. У меня нет силы притворяться хорошим хотя бы перед самим собой. Я собираю глазами все черты, ямки, оттенки и цвета. Снова и снова. Уже, наверное, по сотому кругу. Я бы мог сосчитать и ресницы, но для этого нужно освещение получше.       Я бы мог дотронуться самыми кончиками пальцев. Убрать запутавшуюся в этих ресницах прядь за наверняка холодное ухо. Разгладить ладонью пробор, открыть густоту бровей, при таком свете кажущихся подчёркнуто нарисованными.       О, я мог бы измерить ширину и длину этих бровей на глаз или позаботиться о точности, но… к чему мне кого-то обманывать: я бы и сосчитал, просто это его разбудит, а мне так не хочется видеть в его глазах ни боль, ни сожаления.       Всё, что мне остаётся, это ждать.       Экран его телефона загорается.       Я поднимаю голову, скашиваю взгляд — читаю имя отправителя, только чтобы убедиться, что это ни Минхо и не Ким Кенсу, которых больше не хочется ни проклинать, ни охарактеризовывать.       Это «Берти».       К счастью или сожалению.       Из-за него под ребрами до ужаса привычно колет.       Я не собираюсь смотреть, что он пишет. Просто снова укладываюсь обратно себе на руки и пытаюсь отвлечься.       Пытаюсь. И пытаюсь. И пытаюсь.       Пока не становится ясно, что ничего не выходит.       Следующие несколько минут я зачем-то стараюсь представить их вдвоем. Тэхёна и того солидного мужчину с кудрями и щетиной. Какой у него голос. Что было первым, что они с Тэхёном сказали друг другу. Когда Тэхён понял, что тот ему нравится. Когда осознал, что влюбился. Ревность очень рабочая штука. Нужен лишь один образ или слово, чтобы тепло в груди застыло лавой и пошло трещинами. Я не знаю их истории. Не знаю, как всё началось и почему закончилось. Но вот он я — тоже бывший, не так ли? А всё равно по уши влюбленный. Что мешает Тэхёну, оставшись со своим Бобом друзьями, продолжать любить и грезить? Я ничего не знаю наверняка, но для ревности достоверная информация — роскошь. Ревность чаще прочего питается только воображением. А моё всегда работает исправно.       Сердцу не прикажешь. Так ведь обычно говорят? Но даже зная это, всё равно считаю, что, если мне удалось угадать их историю, этот Бобби-Берти-Боб совершеннейший придурок, если, будучи способным сохранить Тэхёна, решил этого не делать. Просто трудно представить, насколько глупым надо быть, чтобы не понять свою везучесть. Особенно если знать, какой Тэхён человек. Даже со всеми своими недостатками. Как много в нём хорошего. Каким добрым он может быть. С какой заботой и уважением у него выходит любить. Что бы кто ни говорил, а этой способностью на самом деле может похвастаться до смешного мало людей. И да, я уверен, что все они тоже хоть раз, но совершали какую-нибудь ошибку, оступаясь по самым разным причинам.       Я субъективен, и я эгоист, но даже при этом не могу не думать о том, что способен желать ему только счастья. С кем бы он ни хотел его разделить. Это больная тема, и эта колючая тоска, стекающая в желудок, только подтверждает, насколько.       Я сглатываю, облизываю губы и жмурюсь. Мягкая поступь мурашек неприятным клубком скатывается от затылка к пояснице и от плеч к запястьям.       Внутренний тремор, внешний озноб. Всё стабильно и просто. Если уж мне до лампочки всё на свете, смирюсь и с Берти-Бобом. В конце концов, какая разница, если я всё равно уже всё давно решил?       Открывая глаза снова, цепляюсь взглядом за чуть подрагивающие во сне ресницы и вдыхаю, уповая на дихотомию контроля, представленную мне дядей Суном в качестве основного принципа стоицизма: различать вещи, подвластные нам, от неподвластных, принимая последние без лишних эмоций.       И да, теперь значительно лучше: дремучая тоска чуть ближе к умиротворению принятия.       А потом… я просто снова любуюсь, пока совсем не размякаю.       Сочетание внешней сырости ночи и внутреннего очага нежности начинает наседать мне на веки. И да, я всё ещё не способен бороться с такими гегемонами вроде президента Леви Групп и самой природой с её тихим высокомерием. Мне удавалось урвать сон горсткой щебёнки, поэтому, конечно, я опять выпадаю из яви бесхребетной биологической машиной.       Сон короткий и тёплый, но погода длиннее и зябче. Теперь у меня холодные уши и чуть сырые ноги. Я промаргиваюсь, спросонья не совсем внятно осознавая поступки, — тянусь тыльной стороной ладони коснуться тэхёнова носа, чтобы понять, помог ли ему хоть немного принесённый мной плед.       Едва нащупываю пальцами холодную кожу, его глаза распахиваются.       Они не кажутся мне сонными. Даже самую малость осоловелыми. Он просыпается так, будто его активировали сенсорной кнопкой, подключив перед этим к сети. Заряд чего-то глубоко затаённого ударяет по мне из-под ресниц и запутавшихся в них волос.       Я ждал в чужих глазах чего-то другого. Осуждения, порицания, сожаления. Но там, на смоляном мерцающем дне, только звёздная чернота, не дающая понять хоть что-либо наверняка.       Мне кажется, мы смотрим друг на друга целую минуту. Только глаза в глаза. Когда Тэхён моргает, прядь дёргается, я сжимаю ладонь под щекой, чтобы не сдаться желанию убрать её за ухо.       Может быть, он читает мои мысли. Потому что сразу же выпрямляется, отводя взгляд, садится и с излишней цепкостью рефлекса ловит ладонями края пледа, — не сразу понимая, что именно и почему сползает с его плеч.       Осознав, пару секунд глядит на него, опустив голову и сжимая пальцы в мягком ворсе.       Я выпрямляюсь тоже.       Стул подо мной тоскливо пищит, по всей видимости озвучивая всю мою внутреннюю панику.       Тэхён ловит это периферийно, переводит взгляд на стол, свой смартфон, пачку сигарет с зажигалкой. Потом в сторону — через резные узоры беседки. Мне остаётся только его профиль. Всё такой же фарфоровый. С заметной линией высохшей соли.       — Прости меня. — Я проговариваю сипло, бессознательно потирая ладонью колено. — Я не должен был. В смысле, я хотел, и ты это знаешь, но я не должен был потакать своим желаниям и лез…       Тэхён порывисто оборачивается, приказывая:       — Тормози.       У меня нет такой функции.       Нет такого протокола. Мне кажется, даже во сне сознание репетировало эту зудящую потребность дать ему понять:       — Я хочу, чтобы ты знал. Мне жаль, что я поспешил. Что не подумал, что склонять тебя к сексу после того, что ты пережил, это просто у…       Тэхён… фыркает.       Этот несносный, фантастический хам фыркает, качнув головой:       — Не неси чепуху. Ты ни к чему меня не склонял. Ты поцеловал, я ответил. Дальше всё обоюдно.       Я изучаю его слишком внимательно.       Лохматые волосы, след от руки на щеке, чуть потрескавшиеся губы.       — И оральный секс?       Я звучу так осторожно.       — Ты выглядел довольным.       Тэхён — отстраненно небрежно.       Он на меня не смотрит.       Шмыгает носом и вытягивает руку, чтобы тапнуть пальцем по экрану и посмотреть на время. К сообщениям Берти даже не смещает взгляд. Я не могу остановиться:       — Зачем, Тэхён? Я мог настоять, знаю, но я себя и не оправдываю. Просто хочу понять, зачем. В прошлый раз у меня было объяснение, но сейчас нет. Только предположение.       Он коротко мычит:       — Я даже знаю, какое.       — Раз знаешь, ответь честно.       Тэхён вздыхает, продолжая смотреть в потухший телефон:       — Нет, я не пытаюсь себя добить, Чонгук. Я бы не стал брать у тебя в рот, если бы это вызывало у меня негативные воспоминания.       Я стараюсь его прочесть, я пытаюсь ничего не упустить:       — Разве… такое может быть?       — Это вопрос не ко мне. — Он ежится, кутаясь в плед, и облокачивается спиной на спинку стула. — Я не психиатр и не психолог. Всего лишь жертва. У нее, как правило, только одна версия.       Его голос и тон скупы и медлительны.       — И какая твоя?       — Ты не напоминаешь ничего из того, что со мной там случилось. Ни одна часть тебя. — Я чувствую, что он не лжёт. Просто устал, просто измотан терзаниями. — Всё совсем наоборот.       — Насколько наоборот?       Тэхён переводит взгляд в окно, к небу — я очерчиваю его адамово яблоко и линию подбородка.       — После того, что случилось, многие вещи вызывают у меня не самые приятные эмоции. — Он говорит негромко, с тяжёлым усилием и апатичной покорностью. — Чего-то я даже боюсь. Ты видел, как сильно. Когда я увидел тех мужчин на рынке, я подумал, что не могу двигаться. Хватило всего секунды, чтобы я почувствовал себя маленьким, жалким и беспомощным. Я ощущал себя похоже только однажды — когда отец топтал мою самооценку в тот период, когда я предал тебя. Но тогда мне хотя бы подчинялось тело, а в тот раз страх был таким сокрушительным, что меня можно было считать уже мёртвым. Мне показалось, что из меня навсегда вынули хребет. — Я медленно опадаю на стуле, стараясь не производить ни звука. Его откровения сворачиваются змеевидным болевым синдромом в районе моего солнечного сплетения. — Я ездил на рынок с Рэем, ездил с Юнги. Я не показывал им, но мне было страшно, а с тобой… это другое. Тогда я даже не знал, что у тебя с собой пистолет — мне ни разу не приходило в голову, что ты можешь брать его с собой — и, тем не менее, мне всё равно было… спокойно. — Он снова шмыгает, сжимая пальцы по краям пледа, кажущегося на нём дутым безразмерным пуховиком. — Считай, с сексом то же самое. Если без лишнего пафоса и сантиментов: пока это твой член у меня во рту, я не помню о других.       Несколько секунд я просто моргаю, осмысливая его хлёсткие формулировки. Потом они распадаются на атомы, раскрываясь истинным значением в моей воспаленной голове.       Я облизываю губы и уточняю так, будто ступаю по минному полю:       — А если с пафосом и сантиментами?       — Всё идет из детства. — Тэхён даже не щетинится. Принимает всю мою дотошность с тем же усталым смирением. — Прежде чем те два ублюдка вслед за моим отцом напомнили, каково это — бояться превосходства мужской силы, сначала был ты, научивший меня ей доверять. — Он, наконец, оборачивается и смотрит на меня. Его глаза — мерцающий наст поверх снежных сугробов ночью. В них холод и тепло смешаны в плотный ком, и я готов поклясться, что этот черно-серебристый шар дребезжит и вибрирует, пряча чужую подавляемую бурю. — Тебе достаточно появиться у меня за спиной и дать знать, что это ты, и я вспоминаю, как ходить. Я вырос с привычкой чувствовать себя в безопасности рядом с тобой. Это во-первых. А во-вторых: ты сильнее их. Ты сильнее всех, Чонгук. Поэтому перестань загоняться. Этой ночью ничего плохого не случилось.       Я смотрю на него в нервной дымке рвущихся эмоций.       — Тогда почему ты ушел? — Скачу глазами по его, соплю, сжимаю зубы, сглатываю, пытаюсь держаться, стараюсь не развалиться. — Почему прятался от меня в ванной?       — Я принимал душ.       — Далеко не сразу. — Я не злюсь, я просто истыкан иглами собственного горения. — Вода просто лилась. И я вижу, что ты плакал.       — И ты подумал, это из-за того, что я сделал тебе минет?       Его тон без издевки или насмешки. Мой — негромкая тщедушная претензия:       — Я подумал, это из-за того, что тебе больно, но ты молчишь об этом.       Он смотрит на меня несколько долгих секунд смесью того, что мне не под силу интерпретировать. Словно предполагается, что я должен владеть телекинезом и вот сейчас Тэхён произносил что-то в моей голове, но весь посыл оказался тщетным.       Может быть, поэтому в итоге он просто бесцветно говорит:       — Мне нечего тебе сказать.       Я мотаю головой, натягивая рукава на пальцы:       — Я и не прошу.       Они холодные далеко не из-за ночной температуры.       — Тогда что ты от меня хочешь?       Вообще?       Думаю, это понятно.       Сейчас?       Мне казалось, это очевидно:       — Я хочу дать знать, что не надо прятаться в ванной, чтобы выплакаться. Как и раньше, я всё ещё способен разделить с тобой боль. Не надо от меня сбегать.       Тэхён отводит взгляд и чуть запрокидывает голову, подавляя в себе какой-то звук. Судя по всему, усмешку.       — «Как раньше». — Это звучит с кислой, горькой ироничностью. Так, будто я предположил, что сегодня-завтра Грейсмен передумает и пригонит Астон обратно Тэхёну с запиской «извини, я погорячился», просунутой под дужку стеклоочистителя. — Никогда ничего уже не будет как раньше, Чонгук.       Когда-то давно это сжало бы внутри меня всё до трухи и крошки. Но дядя Сун проделал немалую работу, чтобы я встречал подобные изречения без лишней суеты.       — Пусть так. — Мне не нужно притворяться, чтобы звучать спокойно. — Я это понимаю. Всегда понимал. — Он слегка качает головой, отвергая моё безропотное упрямство. А я решаю, что сейчас самое время дать понять, что мудреть у меня тоже выходит только через ошибки: — Знаешь, почему я всё никак не мог сказать тебе, что давно простил? У меня было две причины. Сначала я думал, что, пока ты не получил моего прощения, ты нуждаешься во мне. Что без моего «я тебя прощаю» ты не закроешь гештальт, а значит не уедешь. По крайней мере, я хотел в это верить. Это первая причина. — Тэхён смотрит в стол, я — неотрывно на тени его ресниц. — А вторая ещё плачевней. Меня злило то, что, даже если я скажу, что прощаю, мне всё равно тебя не вернуть. Я думал, ты остаёшься наследником, а значит рано или поздно обзаведёшься женой и детьми. Я понимал, что, даже если ты захочешь и дальше поддерживать связь, максимум на что я смогу рассчитывать, это статус тайного любовника, с которым ты, если повезёт, будешь трахаться пару раз в месяц. То есть, я понимал, что как раньше всё равно уже не будет, как бы я ни извертелся. Просто долгое время не мог смириться с этим. А теперь могу. — Он всё ещё мотает головой, кулаки на краях пледа сжимаются. Я чувствую, как он возмущён, как не согласен, как кривит губы и собирается высказать мне всё, взывая «к здравому смыслу», но я не думаю, что он осознал в полной мере, что именно я имею в виду, поэтому чуть повышаю голос, прерывая назревающие протесты: — Послушай меня внимательно. Если у Минхо ничего не получится. Если он ничем не поможет, а ты всё равно упрямо поедешь делать то, что от тебя хотят, тебе достаточно только сказать. Сказать, что я тебе нужен. И я поеду с тобой в Японию. Буду рядом. Где и как будет нужно.       Тэхён перестаёт мотать головой.       Движения обрываются в нём вырванной вилкой электропитания.       Он поворачивается ко мне лицом механически медленно и грубо, утробно отрезая:       — Нет.       И я знал заранее, что реакция будет такой.       — Я не прошу тебя быть любовниками. — Я успел всё обдумать и подготовиться. — Не прошу что-то взамен. Если ты не захочешь, я больше не полезу и не притронусь к тебе, ничего не буду делать, просто буду рядом. Как друг. Как твоя поддержка. Кто-то, кому ты можешь всецело доверять.       На меня больше не смотрят устало и отрешённо.       Теперь в его глазах ледяной костер:       — Я не стану просить тебя ехать со мной. Даже не думай об этом.       У меня много времени.       Много стратегий:       — А кого попросишь?       — Никого. — Он режет на скорость. — Я не нуждаюсь в этом.       — В поддержке?       Тэхён почти рычит:       — В любовнике, прячущемся по квартирам, чтобы я мог приходить и отводить душу.       — А в друге? В друге ты нуждаешься?       — Нет. — Он выпрямляется, загораясь суровой однозначностью: — Не так. Наши дороги расходятся, Чонгук. Я должен был понять это с первого раза и не…. — Он заминается, сжимает коротко губы, смягчает тон, терзая мои глаза внезапной волной ощутимого кожей сожаления: — Это мне следует просить у тебя прощения за сегодня, за то, что произошло в комнате, я просто, блять, страшный эгоист, мне о…       Я выпрямляюсь тоже:       — То, что произошло в комнате, начал я. Это всегда я.       Между нашими лицами не больше десяти сантиметров. Я чувствую запах его кожи. Он скачет между моими глазами, как солнечный заяц по стенам.       — Да. — Его выдох по вкусу как дым. — Ты храбрее меня. С самого детства.       — Это неправда. Мы храбрые оба. Просто это как навык: мне дался с первого раза, а тебе пришлось потратить время, чтобы освоить. Так бывает.       Он сопит. Говорит тихо-тихо:       — Ты просто…       Но не договаривает.       Что-то в его глазах преломляется, трескаясь.       — Я что…?       Тэхён борется.       Я — тоже. Смотрю пытливо, упорно, безотрывно. Что бы там ни было, требую, чтобы закончил мысль.       И он заканчивает:       — Самое удивительное, что этот треклятый мир когда-либо знал.       Я готов поклясться, что у меня лопается сердце, стекая теперь в живот.       Я одурманен, но в этом сиропе слишком много дегтя, чтобы у меня полностью снесло голову:       — И какой в этом толк, если ты меня всё равно отталкиваешь?       — Ты живешь прошлым, Чонгук. А я не делаю легче, маяча у тебя перед глазами. — Эти его речи — как грёбаная изжога: у меня не получается не сморщиться от неприязни. Он это видит, качает головой, нанизывает, не тормозя и не сворачивая: — Я уеду — и ты поймёшь, что это всего лишь зацикленность. Просто дай мне ещё немного времени. — Он переходит на надломленный шёпот, выдающий его с потрохами: — Пожалуйста. Прости мне этот эгоизм, я не з…       Я щурюсь, предупреждая:       — Тэхён.       Это невыносимое существо опять мотает головой, проталкивая дальше свою чушь шаркающим шепотом:       — Ты жил до меня без этого. И заживёшь снова. Я обещаю.       У меня стреляет в затылке.       Заряд проходит от головы до поясницы спазмом импульсивности. У меня не получается его затормозить:       — Мы оба знаем, чего стоят твои обещания.       Красная краска стыдливой боли переворачивается на него с потолка. Заляпывает волосы и плечи. Густыми кляксами стекает по бровям до подбородка.       Сейчас он более настоящий, чем когда-либо. Никаких масок.       Это моя работа.       Я ей нисколько не горжусь.       Его тело чуть покачивается, он начинает отдаляться, но, прежде чем ему это удаётся окончательно, я накрываю его шею ладонью, мягко, но требовательно придвигая обратно:       — Больно такое слышать? — Тэхён не отвечает, он даже не моргает, уязвимость выжигается на его лице пылающим тавро. — Вот и мне больно, когда ты всеми силами даёшь понять, что считаешь, будто я не в состоянии разобраться в себе и увидеть разницу между зацикленностью на прошлом и своими истинными чувствами. — Я рокочу и возгораюсь: — Я умный мальчик, Тэхён. — Смещаю пальцы от шеи к загривку в настойчивой ультимативной ласке: — И я твой мальчик. Надо тебе это или нет. — Он сглатывает. Я, чёрт возьми, тоже. — Я не собираюсь с тобой спорить. Если у Минхо не получится, пусть будет по-твоему. Можешь ничего не говорить. Езжай к отцу. Женись. Я всё равно поеду за тобой и буду поблизости, пока ты не разведёшься, сбросив отцовские оковы, или пока не поймешь, что, может, эта девушка — лучшее, что с тобой когда-либо случалось. А до тех пор мне неважно, что мы будем делать за закрытой дверью маленькой японской квартиры. Играть в маджонг, читать по ролям или трахать друг друга: пока тебе будет нужна поддержка, в необходимости которой ты не сознаешься, Тэхён, она у тебя будет. Прости мне этот эгоизм.       А потом я его целую.       Требовательным напором одних только губ, не дожидаясь ни отзывчивости, ни отпора. Прижимаюсь, увлажняя, прикусываю нижнюю незначительным давлением, бессовестно чуть оттянув.       Прежде чем он успевает среагировать, я уже отстраняюсь, отпуская.       Встаю, скриплю стулом, забираю его телефон, сигареты, врезаюсь сверху вниз в выразительные, молча кричащие глаза:       — Идем домой.       И после ухожу сам, намереваясь послужить отличным примером для подражания.       Пересекая двор, осознаю, что дождь, оказывается, прекратился.       Возможно, он бы мне сейчас не помешал. Может, охладил бы пылающую кожу, сбавил бы во мне несколько оборотов.       В доме всё по-прежнему. Разве что я на взводе да с пульсацией в ушах не очень тихо поднимаюсь по лестнице.       Мятая постель со взбитым в ногах одеялом оседает колючим зудом на дне живота.       Я кладу на стол чужие вещи, скидываю толстовку и падаю на матрас, надеясь, что шум в ушах прекратится и у меня получится прислушаться к звукам в надежде уловить одни конкретные шаги.       В эти мгновения я паскудно и бессовестно рад, что сейчас у него нет машины, чтобы ощетиниться и уехать.       На часах четыре утра. Снаружи начинает лениво светать. Сам я немного остываю, приходя в себя. Через минуту после этого ощущения Тэхён появляется на пороге. Сложенный плед прижат к животу, прямая спина прислоняется к двери.       В тишине цокающей минутной стрелки мне говорят:       — Ляг, пожалуйста, к себе.       Говорят беззлобно.       Говорят серьезно.       Мне хочется завыть.       Я шумно выдыхаю и накрываю лицо ладонями, растирая с излишней силой до боли.       Потом подпираю себя локтем и нахожу этот бесцветно рябой взгляд, отзываясь кислой горечью:       — А сказал, что обоюдно и мне не нужно загоняться.       Он приподнимает подбородок:       — Я не отказываюсь от своих слов.       — Тогда поч…       Он перебивает звенящей резкостью:       — Потому что мне нужно личное пространство.       Я прикрываю глаза, пытаясь посчитать с одного до пяти в любом порядке.       На этот раз я помню, что идёт после единицы.       Это так же просто, как осознание, что у меня нет возможности спорить или допытываться. Он хочет отдалиться — и я должен это принять.       Поэтому киваю и встаю, подхватив свою подушку, и перекладываюсь на свой матрас в другой части мансарды. Матрас в другой части комнаты, естественно, не застелен, но мне не до подобной ерунды: я подхожу к этому невозможному человеку и всматриваюсь в закрытые на сотни замков глаза, замечая, как их хозяин ещё сильнее прижимается затылком к двери.       Всё, что я могу, это проглотить свою горечь, мягко забрать из его рук плед и лечь на свой одичалый матрас.       У меня не получается заснуть очень долго. Я всё думаю, сжимаюсь в комки и распадаюсь на молекулы. Мне понятно, что дело глубже тривиальной мысли, будто он искренне желает быть от меня на расстоянии. Здесь что-то другое. Но это другое не имеет значения. Вот что на самом деле мне следует знать. Я уже принял решение. Я принял его, ещё когда летел к Минхо в самолете. Когда давил на него беспомощными агрессивными вопросами — что мне делать и как помочь.       Я понял это, пожалуй, в тот же момент, когда услышал, как Тэхён говорит моей маме, что вынужден жениться и переехать в Японию.       Я был зол, но в глубине души мне всё уже было предельно ясно. Разбирая коробку с документами отца, мне хотелось найти что-то, за что можно было бы зацепиться, чтобы спасти участь Тэхёна, но никак не свою собственную. Со мной в принципе уже давно всё от и до понятно. Если у Тэхёна теперь как минимум один принудительный путь и как максимум сотни добровольных, у меня при всех исходах только один в принципе, и с этим нет смысла спорить.       Это мой выбор.       Такой уж он есть — в лучших традициях признания Тринити, которое мы так любили повторять в детстве, ещё не зная, что жизнь даст нам немало возможностей проверить, настолько искренни и чистосердечны мы были в том пафосе юношеской романтичности.       Вероятно, именно это имела в виду бабушка, когда сказала маме, что, согласно картам, всё решится очень просто. Тогда я не понял, но сейчас, вроде как, наконец, дошло.       Придётся долго обсуждать это с мамой. Объяснять ей, почему я не хочу и не могу по-другому.       Ещё дольше, предположительно, предстоит доносить это до Тэхёна, потому что первый заход привёл вот к этому — он отослал меня спать по отдельности, стремясь провести жирную линию разобщённости. Такой, при которой ехать за ним куда бы то ни было у кого угодно отпадет всякое желание.       Он подобным образом, предположительно, думает.       И если так, то что ж, флаг в руки и бензобака доверху.       Я верну его в свою постель или себя в его в любом случае, пока знаю, что ему это нужно, нравится или хочется.       А остальное…       Ну, с остальным — всё по тому же принципу стоицизма — можно постараться как-нибудь договориться.