Титановый нимб

      До срока, данного Минхо, осталось двое суток.       Первые из них я просыпаю наполовину, потому что после всех нервных прыжков и размышлений у меня получается заснуть только в шестом часу утра.       К началу восьмого вечера Тэхён успевает приготовить обед и ужин, а потом меня дёргает звонок от Детройт, требующий явиться для отката «с каким-то парнем с причёской, которую носили братья Уайанс в одноименном сериале, если ты его, конечно, видел, цветочный мальчик».       Тэхён едет со мной молча под перестукивание дисков на стекле заднего вида.       Мы не разговариваем.       Я пытаюсь воспринимать это со стойкостью даосских мудрецов. Получается так себе, но, по крайней мере, Тэхён сел ко мне, а не нырнул, скажем, к тем же Мину с Наной.       По приезде на трек он первым делом намыливается в палатку организаторов, чтобы, как я понимаю, сделать то, зачем вообще вышел из дома, — убрать себя из списка за неимением транспортного средства.       Я излишне небрежно быстрее хлопаю пассажирской дверью и под гул чьих-то движков и крики толпы с трибун успеваю добежать и перекрыть ему путь:       — Возьмёшь мою.       Тэхён мельком глядит куда-то мне за спину:       — Ты так уверен в своём проигрыше?       Да чхать мне на это всё, честное слово.       — Если я проиграю, возьмёшь мою.       — Нет нужды. — Он не злится. Только выглядит, как человек, который извёл самого себя потоком безрадостных мыслей. — Лучше, если я исключусь сейчас, чем бу…       — Пожалуйста.       — Ты станешь первым, если я ис…       — Меня не волнуют места. Просто останься в списке.       Тэхён не отвечает согласием, просто смотрит на меня молча, излучая беспроглядную усталость. Возможно, я должен быть ей благодарным, потому что из-за неё со мной не берутся спорить, а просто вздыхают, прекрасно зная, что я не отвяжусь, и направляются к машинам, подле которых кучкуется наша шайка.       Я вдыхаю запах масла и шин. Ловлю музыкальные биты и неоновое конфетти над головами.       До начала гонки всё очень просто и понятно. Ребята ведут себя как ни в чём не бывало, даже не пытаются переглядываться между мной и тем, кого я буквально назвал любовью всей жизни.       Оно и понятно: среди нас сегодня нет тех, кто непременно взялся бы корчить мне рожи или вставлять завуалированные фразочки. Эти двое, как я понял из обоюдного решения остальных, пребывают на антидружеском аресте, пока не соизволят открыть рты и произнести этими ртами искренние извинения.       В остальном всё идет своим чередом без резких отклонений. Это помогает немного выровнять дыхание и набраться сил.       Чуваком с прической братьев Уайанс оказывается жилистый высокий кореец с пирсингом в брови и теми самыми короткими афрокосичками, стоящими на голове торчком. Кто-то называет это культурной апроприацией, но в тот же момент, как я вижу сегодняшнего соперника возле его неожиданно розовой Шевроле, лично меня больше интересует, как ему удалось добиться такого эффекта с нашей-то азиатской структурой волос.       Я говорю ему, что у него классная прическа, но он на это ужасно недружелюбно приподнимает одну бровь, — так, будто я сказал, что ему идут узкие, блять, глаза.       Забавно, что, спустя двадцать минут, после своего проигрыша он щурит их с пыхтящей личной озлобленностью, довольно агрессивно швыряя в меня ключи от проигранной тачки.       Ребята уже восседают на обычном месте в клубе, Нана, снова выкрашенная глиттером, сидит на подлокотнике рядом с Тэхёном и что-то усиленно втолковывает ему на ухо, стараясь перекричать музыку.       Я почти уверен, что она заметила его подавленное настроение и решила взять на себя небезызвестную роль тамады. На её запястье красуются подаренные часы Картье, а длинные ноги, свисающие с подлокотника, прикрыты до колен гипюровым подолом платья цвета индиго. На Тэхёне почти такого же оттенка рубашка с коротким рукавом и свободным воротом. Если смотреть на них со стороны, можно даже подумать, будто они составляют пару. Минджэ, тем не менее, сидит на противоположном диване совершенно спокойно, выслушивая Дженни, которая опирается локтями на спинку дивана с его стороны и слишком активно жестикулирует кистями рук в попытке выразить эмоции.       Заметив меня, она прерывается, кивает, отбивая мой кулак своим, и начинает отчитывать за то, что я давно не появляюсь в тренажёрном зале.       Я оправдываюсь, она шутливо встает в стойку и лупит меня кулаками в живот.       А потом возле нас вдруг вырастает какой-то парень с копной взъерошенных волос, бессистемно и криво собранных в маленькие хвостики с разноцветными резинками насыщенных люминесцентных цветов.       У него на руках, обхватив за шею, сидит Кими в больших розовых наушниках и такой же джинсовке под цвет.       Незнакомый парень наклоняется к Дженни с выражением вселенской муки на лице:       — Слава богу я тебя нашел! Ты не берешь трубку!       Мой спарринг-партнер озабоченно осматривает сестру, хватая её за руку:       — Что случилось?       — Всё в порядке, просто она постоянно говорит, что у неё болит живот.       Сама Кими со своими пухлыми щёчками и шкодливым видом больше походит на подрастающего манипулятора, который теперь, получив желаемое, только вертится на руках дяди и пытается улыбнуться и рассмотреть всех присутствующих, постоянно отвлекаясь на сверкающий блестящий шар под потолком.       — Она просто тебя надула.       Голос Дженни полон абсолютного смирения, когда она осторожно забирает пятилетнего ребенка себе на руки:       — Да, принцесса? Ты надула дядю Ванхо?       — Дядя Ванхо дурак!       — Эй!       — Прости, дядя Ванхо!       — Как ты додумался привести её в клуб?       — Я не знал, что делать! И я надел наушники!       Дженни многозначительно вздыхает, оборачиваясь ко мне:       — Мама в отъезде, а у меня смена.       Кими беззаботно качает ножками в воздухе, откинув голову и ловя отблески неона на щеках.       — Давай мы с ней посидим!       Это подает голос Нана, подняв руку вверх так, будто вызывается добровольцем в студенческий совет.       Дженни улыбается, перехватывает ребёнка поудобнее, но поджимает губы:       — Для неё тут слишком шумно.       И я согласен. Сегодня тут излишне громко даже для меня. Биты агрессивно давят на диафрагму, сотрясая мое и без того нервное тело раздражающими разрядами тока.       Минджэ, глядящий на нас снизу вверх, протягивает руку и касается рукой детской лодыжки:       — Мои кореша с работы сегодня играют на Дамбе. Как у неё с футболом?       Дженни не успевает ответить. За неё вещает сестра, задорно вскидывая сжатый кулачок над головой:       — Лучше, чем с дядей Ванхо!       Так оно и получается.       Нашей бедовой компашке решают доверить ребёнка.       Но если совсем точно, то всё-таки конкретно и непосредственно мне и под мою ответственность, потому что из всех присутствующих именно мы с Дженни знаем друг друга по залу уже не один год.       С нами, тем не менее, спроваживают и того взъерошенного парня с хвостиками, он оказывается сыном маминой подруги, ну, прям тем самым, которого всегда ставят в пример или обязательно хоть раз да сватают. Конкретно этот представляется уже знакомым Ванхо, и, судя по облегчённо опущенным плечам, он даже не против неожиданной компании.       Футбольное поле находится рядом с торговым центром Спейс сразу за большой парковкой. Его окружает высокий проволочный забор и четвёрка почти ослепляющих прожекторов, в свете которых сама площадка с огромным нарисованным Микки Маусом среди поблёкшей разметки кажется почти 3D-шной.       Когда мы прибываем, игра там уже в самом разгаре. Большую часть людей я не знаю. К сожалению, когда мы располагаемся на скупых трибунах у забора за пределами поля, глаза выхватывают из толпы злоебучего Хилера, о котором я уже успел напрочь забыть. На нём футбольная форма, длинные гольфы и оранжевые бутсы. В тех же оттенках остальные члены его команды. Это обычная игра для развлечения, но парень по имени Тимми, с которым здоровается Минджэ, подходит ко всей нашей шайке и спрашивает, будем ли мы делать ставки.       Будь Милки с Дюмой сегодня с нами, то обязательно вызвались бы поучаствовать в таком соблазнительном азарте, но их рядом нет, так что шустрый букмекер уходит к следующим в ряду скамейкам доставать уже других, сидящих там незнакомцев.       Так и проходит остаток вечера.       Пятеро из нас — Минджэ, Нана, Глицин, Тэхён и я — вместе с болтливым Ванхо — смотрим, как гоняют мяч две команды, одна из которых состоит преимущественно из коллег Минджэ по работе, а вторая представляет собой сборище друзей Хилера с ним во главе.       Последний, кстати, замечает меня только минут через двадцать, умудряясь рысцой доковылять до забора и кинуть в него мячом, видимо представляя, что попадает им мне прямо в нос. Забор гремит, кретин скалится, тем не менее, не извергает никаких угроз и обещаний надрать зад за старые обиды — показушник ограничивается только вскинутой рукой со средним пальцем, видимо, принимая во внимание окружающих меня товарищей. Хотелось бы верить, что и ребёнка тоже, но, должно быть, мне просто хочется видеть в людях хоть что-то хорошее.       Элвин-Тимати чуть в отдалении пользуется случаем, чтобы поздороваться со мной кивком. Между нами не так уж много метров, так что, благодаря прожекторам, я замечаю, что парень то и дело скашивает взгляд в сторону Тэхёна и уже дважды за пять минут протирает пот с лица подолом футболки, само собой задирая её достаточно, чтобы продемонстрировать свой торс.       Каждый из этих разов среди шума и отголосков чьей-то колонки в отдалении я перевожу взгляд поверх плеча на предмет нашего с Элвином общего интереса.       Он сидит на скамейке выше и правее. Рядом с ним жестикулирующий Ванхо, с волос которого пропали все резинки. Им обоим до происходящего на поле нет никакого дела, потому что новый знакомый без умолку болтает об IT-технологиях, а у Тэхёна на коленях пружинится, суча ногами, Кими, и он занят тем, что помогает ей плести косички Нане, сидящей на скамейке ниже и намеренно отклоняющейся чуть назад для удобства неожиданных стилистов.       На пухлощекой Кими уже нет наушников. Я видел, как полчаса назад она лично надела их мелкими ручонками Тэхёну на голову. Она вообще наскочила на него почти сразу, как все припарковались у торгового центра. Выйдя из Блю, он хотел закурить, но крошечная полиция нравов выросла у его ног, задрала голову и сказала:       — Курить нельзя!       Он опустил взгляд и решил, что это ещё один замечательный способ продемонстрировать, насколько хорошо он владеет искусством ведения переговоров:       — Не буду курить, если дашь мне поносить свои модные наушники.       Кими потопала в раздумьях ножкой в розовой босоножке с божьей коровкой, а потом протянула вверх ладошку с деловитым:       — Договорились!       Тэхён пожал ее, скрепляя сделку, а потом сел на корточки, чтобы дитё надело ему наушники самостоятельно.       И вот теперь она от него не отлипает, в данный момент со всей детской непосредственностью выбирая цвет резинки из всех, что Тэхён держит перед ней на ладони.       Впереди Минджэ кричит какому-то своему коллеге, чтобы он давал пасы, а не мчался через всё поле до ворот так, будто кроме него в комнате только вратарь. С поля ему отвечают, чтобы он выходил играть сам, раз такой умный.       Слово за слово — и Мин впоследствии тоже оказывается в игре, несмотря на просьбы Наны туда не лезть — в прошлый раз он чуть не порвал какую-то мышцу, из-за чего три недели пролежал дома, строя из себя умирающего. Это, разумеется, со слов его невесты, которая к концу вечера становится похожа на валькирию с учетом грозного лица и всего обилия приобретенных косичек.       За весь вечер Минджэ умудряется обойтись без ушибов и травм, а Кими ни разу не жалуется на болящий живот, к концу игры засыпая у Тэхёна на коленях. Пока Дэни осторожно надевает ей обратно наушники, чтобы оградить от резких звуков, Тэхён ловит мой вездесущий взгляд.       Его собственный чуть запорошён нежной лаской в отношении сегодняшней гостьи, но в остальном там сплошной туман серого пасмурного финала.       Завтра — последний день из озвученного Минхо срока, и я вижу в чужих глазах негласное об этом напоминание. В них нет саркастичного оттенка невербального «я же тебе говорил», нет никакого превосходства мысли, только давно сформированная покорность и начальная доза тихого прощания, которое Тэхён всё ещё упрямо намерен осуществить.       В любой другой момент я бы вынес и взгляд, и посыл, и трактовку, вздернул бы брови в невербально ответном «и не надейся», но проблема в том, что вид Тэхёна с ребёнком действует на меня не так, как мне бы того хотелось.       Проблема в том, что из-за маленькой девочки в его руках я думаю о немаленькой девушке из Японии, о вынужденном браке, в котором стороны, договорившиеся развестись, имеют шансы по итогу притереться, смириться, даже привязаться, а ещё… ещё они способны зачать ребенка и стать полноценной традиционной семьей, а это значит, что Тэхён однажды может стать отцом вот такой же крошечной девочки, или маленького мальчика, или, возможно, сразу двоих, и у каждого из них будут его глаза, и смех, и связь, которых навсегда буду лишён я сам, оставленный здесь рыться в земле в попытке заполнить пустоту и сохранить то, что останется от моей распотрошённой души.       Мысль обо всём этом рассекает мне голову пущенной стрелой, окутывая ледяными жгутами.       Я отворачиваюсь, но несколько секунд ничего не вижу.       Ни поля, ни игроков, ни пятигранных сот высокого забора.       Я не вижу ничего ещё очень долго, даже когда еду за рулем, довозя Ванхо с Кими до дома. Даже когда Тэхён аккуратно передаёт ее, на прощание мягко проведя ладонью по плечу.       Зрение немного возвращается ко мне в гостевом доме, когда, вернувшись в комнату после душа, я не обнаруживаю там Тэхёна. Он уже был в ванной передо мной, а после этого обычно лежит на матрасе, читая перед сном книгу, поэтому всё это внезапное искажение ритуала заставляет меня почти мгновенно снова прозреть.       Первые несколько минут я стараюсь не разводить панику и бестолково смотрю в экран смартфона, вспомнив, что уже давно не заходил в тикток, чтобы из дружеской солидарности проставить Рэю лайки на все его новые видео, проиграв каждое по несколько раз. Он объяснял нам, что это на что-то влияет, а я не настолько мудак, чтобы из-за ревности игнорировать свой дружеский долг.       Минут через пятнадцать у меня начинает неприятно зудеть в груди.       Ещё через пять я не выдерживаю и спускаюсь по лестнице, ловя отовсюду лишь сонливую тишину настенных бра и разбредшихся по постелям соседей.       В гостиной жёлтым мягким пятном горит только один торшер.       В дальнем кресле возле него обнаруживается Тэхён. Я нахожу его взглядом в момент, когда он бесшумно перелистывает страницу очередной книги.       Я мог бы промолчать.       Мог бы развернуться и подняться обратно в комнату, убеждённый, что с ним всё в порядке.       С таким же успехом я мог бы и отпустить его годы назад, но так уж вышло, что есть вещи, которые мне не под силу.       — Спать тоже будешь здесь?       У меня получается устало и негромко.       Тэхён поднимает голову от книги, находя мои глаза медленной растянутой реакцией.       — Я не знаю. — Его тон простой и честный. А голос такой же, как мой: тихая изможденность. — Может быть.       Я тихо вздыхаю, припадая боком к перилам.       — Для чего всё это? — Вяло обвожу рукой саму концепцию первого этажа. — Ты теперь боишься оставаться со мной в комнате на ночь?       Тэхён опускает книгу на колени. Мне слышно, как недовольно он вздыхает, чтобы через три долгих секунды на выдохе поинтересоваться:       — Ты вообще слушал, что я тебе говорил в беседке?       — От и до. Но я же вижу, что происходит.       — И что же происходит?       — Ты рядом со всеми, но не со мной. — У меня нет сил злиться. Но слова всё равно получаются резкими: — Весь грёбаный день.       Он мотает головой:       — Дело совсем не в тебе.       — Неужели?       Я кисло усмехаюсь, отводя взгляд. В сумраке всё вокруг почему-то немного чужеродно. Я думаю, что с сексом иногда то же самое. Сначала тебе до небес приятно, а после кульминации стороны настигает осознание — и как минимум одна из них потом стоит вот так в изножье лестницы и пытается не начать по-детски хныкать от бессилия.       — Чонгук. — Его взгляд взыскательный, но вместе с тем какой-то мягко бархатный. Точно такой же выходит интонация. Как будто он протянул руку и ласково погладил меня по плечу, как пару часов назад спящую Кими. — Не надо во всём искать свою вину, её вообще нигде нет. Хватит постоянно к себе придираться. Дело во мне. Тогда. Сейчас. Всегда. И ты это знаешь.       Мы смотрим друг на друга через полумрак, диванные подушки и запах общих духов, всегда оседающих здесь с особым упорством.       Тогда. Сейчас. Всегда.       Я пытаюсь понять.       Наверное, слишком усиленно.       Я занимался тем же самым все предыдущие сутки, так что что-то вроде давно вертящегося на языке озарения влетает мне в висок тупым общипанным дротиком.       Укол от него оседает странным привкусом на языке.       Я рискую не пытаться передумать:       — Ты боишься не того, что то, что было вчера ночью, повторится. А того, что ты снова позволишь этому произойти, если я предложу?       В ответ он ничего не говорит.       Просто смотрит. На его лице слова подсвечиваются невидимыми чернилами, если бумагу как следует нагреть. Тэхён осознает этот эффект. Он ему не сопротивляется. Молча глядит через плечо уклончивый и чистосердечный одновременно.       Может, мне следует возликовать или хотя бы утихомириться, но я это всё ещё я, неспокойный и что-то постоянно клянчащий:       — И почему? Дело в том, что ты называешь эгоизмом? Почему тогда он не беспокоил тебя все три года подряд, когда мы высылали друг другу приглашения на секс?       Тэхён опускает глаза в книгу, проводя пальцами по внутреннему сгибу.       Ответ выпадает из него к буквам и запятым:       — Три года подряд ты не вёл себя так.       — Как?       Мне кажется, пока он тянет, я опять начинаю слышать минутную стрелку, прекрасно зная, что в этой комнате есть только электронные часы.       — Так, как ты начал себя вести теперь, когда тебе кажется, будто от меня тебе нужно что-то больше.       Он не видит, поэтому я позволяю себе возвести глаза к потолку и в полном отчаянии выдохнуть через рот.       Чуть сжав виски ладонью, я терпеливо напоминаю:       — Мне не кажется.       Он припадает затылком к спинке кресла:       — Вот об этом я и говорю.       Да ради бога, истинный вопрос совсем в другом:       — И что с того? — Я жду, когда он поднимет на меня глаза. Вот эти печальные, мерцающие глаза, которые такими темпами однажды меня погубят. — Мы оба эгоисты, Тэхён. Просто черпаем из своего эгоизма разное. Ты объяснился. Я услышал. Если я лезу к тебе после, это уже только моя ответственность.       Мне возражают сразу же. Коротким безапелляционным:       — Нет.       Я препираюсь мягче:       — Да. Не надо заботиться о моих чувствах. Я сам в состоянии. Ты хочешь секса, я хочу тебя. Линии так или иначе пересекаются.       Он чуть задирает подбородок:       — Кто тебе сказал, что я хочу секса?       — Ты три года подряд слал мне пригласительные сообщения. Так делают те, кто любит секс и рады тому, что есть проверенный безотказный вариант.       Тэхён прикрывает глаза в опровергающем акте сокрушённости. Качает головой то ли на мои слова, то ли на свои мысли. Каскад волос мягко опадает с макушки.       Мне кажется, что с чужих губ тихой невнятной дробью слетает что-то, похожее на усмешку.       А я…       Я не хочу, чтобы он сказал что-то неприятное, поэтому делаю то, что умею лучше всего, — остаюсь прямодушным и абсолютно не уклончивым:       — Я всё ещё у тебя есть. Твой проверенный вари…       Он распахивает глаза:       — Хватит.       Суровый протест звучит почти утробно.       На меня он не действует, но я решаю не провоцировать:       — Ты понял, что я хочу тебе сказать. — Отлепляюсь от перил, выжидающе вставая на ступеньку выше: — Вернись в комнату, пожалуйста. Я лягу на свой матрас.       Тэхён всё ещё готов чуть что встать на дыбы — целых полминуты мы упрямо цепляемся взглядами, но потом он всё-таки закрывает книгу и встает.       Так я сплю в одиночестве вторую ночь подряд.       Или… только одну часть второй ночи.       Или не сплю.       Может быть, всего лишь дремлю, потому что меня очень легко будит звук чужого вошканья.       Я приподнимаюсь на локте и вижу, что Тэхён сидит на своем матрасе, обхватив руками согнутые под одеялом колени и уткнувшись в них лицом.       Полумрака вполне достаточно, чтобы я мог разглядеть, как загнанно вздымаются плечи. Острой сосредоточенности пробуждения хватает с избытком для того, чтобы услышать чужое учащенное дыхание.       Я оказываюсь возле него через секунду, опускаясь на корточки.       Я не спрашиваю, что случилось, потому что и так понятно. Вблизи с помощью лунной завесы мне видны влажные пряди, прилипшие к шее, и пропитавшийся по́том воротник.       Тэхён сопит и мается, я чувствую лишь потребность служить ему во всём и всегда, прощая любую спесь и остроту языка. Подняв глаза, нахожу на столе бутылку воды и через секунду уже возвращаюсь с ней, открутив крышку. В моих ладонях пластик визжит, как потерпевший, но Тэхён не реагирует.       На часах третий час ночи.       В комнате пахнет печалью и цветочной пыльцой.       Минуту спустя Тэхён выпрямляет спину, являя мне влажное от пота лицо. Бледность кожи выделяется в полумраке слишком ярко. Как и утомлённые, полные безнадежности глаза.       Со мной когда-то ночами было то же самое. Дядя Сун говорил, что подобная ночная симптоматика может свидетельствовать о скачках гормонов или выкрутасах невроза с его повышенной тревожностью.       Если вся явь человека испещрена ловушками и силками, когда он сможет заснуть, надеясь вздохнуть свободно, всё, что его будет ждать во сне, — лишь очередная чертова западня.       Уж мне это известно наверняка.       Тэхён избегает моих глаз, принимая бутылку и выпивая её насухо.       Протирает рот тыльной стороной ладони, на пару секунд так и зависая с рукой у лица.       Когда он говорит:       — Я в порядке.       То получается глухо и хрипло.       Он вспотел так, что, сидя рядом, я чувствую запах исходящей от него парфюмерной сырости.       Может быть, я ещё сплю головой, но кому нужны оправдания. Это срывается изнутри само собой, вкрадчиво и почти невесомо:       — Скажи, что я тебе не нужен, и я уйду на своё место.       Тэхён отставляет пустую бутылку, облизывая губы. Замирает на секунды, будто считая про себя, как учил меня дядя Сун.       — Всё нормально. — Он вяло вплетает пальцы во влажные волосы, пытаясь убрать их с лица: — Ложись спать. Я просто…       — Непросто. — У меня выходит строго, но совсем безобидно. — Я пойду. Но сначала отошли меня.       Тэхён, наконец, смотрит мне в глаза.       Его собственные похожи на залитые водой угли, переливающиеся шипящей влагой:       — Я справлюсь сам.       — Я знаю.       У него преломляются брови:       — Чонгук, пожалуйста, хватит… Я устал.       — «Ты мне не нужен, Чонгук».       Сквозь влажные пряди почерневшего серебра его взгляд раздражительный и хмурной:       — Возвращайся к себе.       Он всё ещё тяжело и часто дышит, делая незначительные паузы между словами.       — Я уже у себя.       Это получается устало и на выдохе, пока я поднимаюсь и пересекаю комнату, чтобы взять из комода чистую футболку.       Снова оказавшись рядом, опускаюсь уже на колени и беспардонно тянусь к подолу чужой, задевая пальцами влажную кожу. Тэхён дёргается назад, поднимая на меня возмущённый сердитый взгляд. Я замираю с протянутыми руками, спокойно напоминая:       — «Ты мне не нужен, Чонгук».       И жду, всматриваясь с молчаливым тихим упрямством, словно мне всё ни по чём.       — Мне не нужна помощь. — На меня рычат. — Я в состоя…       — «Ты мне не нужен, Чонгук».       Он со свистом втягивает воздух.       А потом сменяет кадр за кадром: резко сбрасывает одеяло, стягивает футболку через ворот, рывком хватает новую с моих колен и надевает излишне грубо, в процессе взъерошив себе волосы.       Сразу после он врезается в меня глазами, вереща ими громче любой сирены.       Мне к восьми утра на работу, но я никуда не тороплюсь. Могу сесть поудобнее и начать считать секунды по звуку сердца. Я помню, что идет после единицы.       Ещё я помню, что сегодня последний день, когда Минхо может написать с сообщением о том, что выполнил своё обещание.       Тэхён совсем в него не верит, я всё ещё продолжаю стараться.       Тем не менее, здесь и сейчас есть только это мгновение, только мы, полутьма и цветы вокруг.       Тэхён смотрит на меня нахохлившимся уязвимым воробьем. Я смотрю в ответ совершенно и безбожно околдованный и одержимый даже этой кусачей дерзостью.       Мне кажется, я сумасшедше очевиден. Весь выкрашенный заглавными буквами и опоясанный жирными шрифтами.       А ещё я напуган и, наверное, тоже не способен должным образом это скрыть. На самом деле мне очень страшно услышать от него то, что я так настойчиво требую.       Должно быть, это по мне тоже видно. Хотя бы по нервным зрачкам, прыгающим через чужую переносицу слишком торопливо для того, кто пытается звучать так безмятежно.       Я действительно собираюсь усесться удобнее, намереваясь стоять на своём, когда Тэхён вдруг стонет глубоко в себя и валится головой на подушку, накрывая локтем глаза.       Часы издевательски цокают над внимательностью, с которой я рассматриваю нимб раскиданных волос и полосу оголившегося живота.       — Простынь вся мокрая.       Тэхён жалуется тихо и совсем разбито.       У него получается как-то совсем философски трагично, провоцируя во мне неконтролируемый приступ нежности.       — К счастью, у нас с тобой есть еще один застеленный матрас в другой части комнаты. — Я позволяю себе деликатное сумасбродство: — Он сухой, и я обещаю не описаться от счастья, если ты ляжешь на него со мной и позволишь себя обнять.       Тэхён убирает от лица руку и посылает мне укоризненный взгляд, в котором нет ни капли грозности.       Потом он встает и топает босыми ступнями к моему матрасу, перед этим захватив свою подушку. Я наблюдаю за тем, как он укладывает её другой стороной рядом с моей, после чего садится и стягивает спальные брюки, складывая их недалеко от Эйджи.       Через пару секунд Тэхён уже накрывается одной стороной пледа, а я всё не могу сбавить сердечный ритм до приемлемой громкости.       Когда я говорил, что вернусь в его постель, я имел в виду не такой способ. В наброски примерных стратегий вообще не входили ни гормональные всплески, ни кошмары с неврозами.       — Ты идёшь?       Меня окликают тихо и сонно. Почти даже скромно. Словно не зная, как компенсировать что-то, о чём беспокоится его воинственно настроенная голова.       Он лежит спиной, но мне это вполне привычно. Разве что в этот раз я придвигаюсь максимально тесно и обнимаю его, прижимая к себе за живот. Его волосы на затылке пахнут влагой и фруктами, сам он прохладный, дурной и очень сложный. Я люблю его до взрыва атомов в черепушке. У меня из-за него сердце — как напуганная нервная мышь: носится по телу в суете и пенящемся мыле.       — Потерпишь без личного пространства? — Я беззлобно иронизирую, неспециально касаясь губами его холодного уха.       Тэхён утыкается носом в подушку, уходя от прикосновения:       — Молчи.       Это звучит глухо и неубедительно.       Он не пытается выбраться из моих объятий. Не напрягается, не брыкается, не щетинится. Я не чувствую никакого сопротивления, только мягкое смирение и попытку лучше устроиться в моих руках.       Мне хотелось бы пролежать в сознании все оставшиеся часы, продолжая держать его в руках и ощущая эти исходящие от него доверие, спокойствие и неровное сердцебиение.       Но я всё ещё такой простой и человечный, что как дурак упускаю все возможности, почти сразу же засыпая то ли от недостатка сна, то ли от переизбытка счастья. Чтобы отделять одно от другого, у меня никогда не было нужной аппаратуры.       Что у меня имеется, так это теория, согласно которой переизбыток ментальной боли рано или поздно старается уравновеситься болью физической. Не просто так мы частенько обо всё бьемся или режемся, когда полны злости или раздражения.       Так вот, если брать во внимание эту концепцию, нервы в моей башке устали тянуть всё это в одиночестве.       Именно поэтому я просыпаюсь на больничной койке и подгружаюсь на ней от базовых настроек куда-нибудь к тому типу развития, который позволил бы мне осознать причинно-следственные связи.       Последовательность очень важна.       Сначала чёртов будильник долбанул по голове чётко по времени, отобрав у меня всё сразу — и ночь, и сон, и самое дорогое. Последнее тёрло глаза, выныривая из-под моей шеи, видимо, успев перевернуться во сне. Тэхён выглядел помято, осоловело и всё ещё очень устало, но я подумал, что не знаю никого обворожительней этого лохматого сонливого енота-полоскуна.       Вот таким потрясающим было утро.       А теперь я кое-как усаживаю своё бренное тело на койке и пытаюсь открыть глаза без болевого синдрома.       Боже… Как же скуляще болит моя голова…       Ах, ну да.       Картина наконец вырисовывается.       Прямо поверх квадрата пластыря, присобаченного к моему виску.       Вот же ж дредастый сукин сын…       Смена в гостинице была ужасно спокойной. Менеджер летал на новых ортопедических стельках, гости не делали мне мозг, карточки не размагничивались, дети не верещали, растянувшись истеричными морскими звёздами посреди холла. Всё было так подозрительно хорошо.       Я помню, что ближе к концу смены подумал, что так вселенная гладит меня по плечу, заранее утешая из-за напрашивающегося вывода в отношении обещаний Минхо.       Без четверти восемь мне позвонила Детройт.       Она сказала, что приехал вчерашний чувак с дредами и требует, чтобы я прокатился с ним еще раз, потому что он убеждён, что вчера мне просто повезло.       Я спросил: «а можно я не поеду?»       Детройт ответила: «нельзя».       Дядя Сун говорил, что слово женщины — закон, поэтому, сдав смену Вану, я сел в Блю, написал Тэхёну, что заеду ненадолго на трек, а потом, собственно, на него и приехал.       Возле парня с причёской братьев Уайанс стояла новая машина. Сам владелец выжидательно прислонялся к ней со скрещёнными на груди руками и совершенно ни на кого не реагировал, пока не увидел, что я подъехал.       Он излучал столько отчаянной злости, будто я по меньшей мере выиграл вчера не машину, а честь его предков, ночь с его женщиной, душу его первенца и все те деньги с антресоли, которые он откладывал с двенадцати лет.       Я подумал, что в таком настроении он не то, что не отыграется, а скорее всего даже не с первого раза повернет ключ зажигания, потому что сам съел на этом ни один пуд нравоученческой соли: пытаться браться за что-то серьезное, когда ты как чёрт зол, это очень-очень, блять, плохая идея.       Все мои попытки даже просто дружелюбно поздороваться были посланы нахер вместе с демонстративным плевком мне под ноги. Я был уставший, расстроенный из-за Минхо, мне хотелось к Тэхёну, в душ и проглотить что-нибудь, кроме ментоса, целую пачку которого я съел на работе. Весь этот набор снабжал меня достаточным безразличием к взбешённым долбоёбам, ничего не знающим о достоинстве, поэтому всё, что я сделал, это молча сел в Блю и подъехал к стартовой линии.       Помню, на Пран было спортивное короткое платье лилового оттенка. Она опёрлась локтями на раму открытого окна и, пока ущемлённый идиот подкатывал свою теперь уже традиционно чёрную Шевроле, успела рассказать мне, что бросила своего нового парня после того, как он в порыве ссоры порвал половину подарочных книг, которые она коллекционирует.       Потом леди ободряюще мне подмигнула, и дальше всё должно было быть совершенно просто и понятно: я включил Youth of the nation, отбил кулаком по центру руля и прожал педаль газа.       Мы сделали три круга, всё вокруг привычно смазывалось и рябило под знакомые мне аккорды. До финиша оставалось тридцать метров, когда я почувствовал толчок, услышал скрежет, а потом Блю, вероятней всего, крутанулась юлой, отбросив меня в кресле к оконной раме.       И вот я здесь.       То есть я влетел виском в дверь, здорово приложившись головой, и, судя по всему, отключился.       Успел ли я нормально остановить машину? Ни черта не могу вспомнить. Что было потом? Не имею ни малейшего понятия.       Что мне известно точно, так это то, что за голубой шторкой, закрывающей мою койку от остальных в палате, звучат голоса и катятся колесики. Очень пахнет стерильными бинтами и чем-то едким вроде нашатырного спирта.       По ощущению у меня во рту грёбаные декорации к следующей экранизации «Дюны».       Мне срочно нужно попить.       Воды на крохотной прикроватной тумбочке нет. Зато там мой смартфон. Я тычу пальцем в надежде узнать время, но экран остается черным. В виске периодически простреливает болью, похожей на острый укус расплавленного воска, капающего на кожу. Если я по пробуждению способен генерировать такие странные сравнения, со мной всё более чем в порядке. Снизу те же чёрные джинсы с кроссовками, сверху тот же тёмно-синий свитшот, в которые я переоделся в конце рабочей смены. Слева на плече и ниже засохшие капли крови. Я чуть натягиваю, любуюсь, вздыхаю. Снова смотрю на телефон — это буквально секунды под цокот чьих-то подошв в помещении — а потом до меня наконец доходит, что телефон разряжен и я вообще понятия не имею, в курсе ли Тэхён, что со мной всё в порядке, не считая рассечённого виска и тяжёлой-тяжёлой головной боли.       Когда я встаю, меня самую малость штормит немного влево, но это некритично и проходит через пару секунд вместе с парочкой цветастых пятен перед глазами.       Кольца-держатели шторки отъезжают с таким визгом, что я невольно жмурю один глаз, словно влил в себя лимонного сока.       Боже! Дайте кто-нибудь, наконец, воды этому многострадальному путнику!       Пространство в ответ отвечает только хлопаньем дверей.       Это оказывается даже не палата, а огромное помещение для временных бедолаг, вроде меня. Почти все койки прикрыты занавесками, кроме трёх, две из которых пусты, а на третьей полулежит мальчик европейской наружности, понуро слушающий, по всей видимости, свою мать, сидящую в изножье его кровати, читая грозную лекцию на языке, плюс-минус напоминающим немецкий.       Я забираю телефон и ковыляю к двери, соблазнительно похожей на выход. Мимо меня, не поднимая головы от планшета, пролетает медбрат, обдавая почему-то запахом каких-то конфет, я решаю его не трогать и просто выпадаю в бело-голубой коридор со знакомыми мне цветочными кашпо и — пресвятые небеса — работающим, приветливо булькающим кулером!       Первый пластиковый стаканчик — почти то же самое, что просыпаться, чувствуя сопение Тэхёна в затылок. Второй — легкий массаж ступней после тяжёлого дня.       На третьем моей спины касается сдержанное, слегка недружелюбное в зачатке:       — Чон.       Я продолжаю пить, оборачиваясь и косясь.       Ну надо же.       — Тэмин. — Вытираю подбородок ладонью с зажатым смартфоном, закидывая третий стаканчик в стоящую рядом урну. — Как жизнь?       На меня смотрят чуть насмешливо.       С тем же прищуром, который я вроде как запомнил с нашей последней встречи.       — Прекрасно.       У меня, конечно, наверняка, малое сотрясение, а коридор то и дело искусственно расширяется, однако, если память не пострадала, человек передо мной всё такой же, каким я его помню.       Вздернутый нос, пробор посередине, серьга в левом ухе.       Ухоженный, кукольно привлекательный, с той же манерой всегда гордо держать подбородок чуть приподнятым.       На нем медицинская форма: синие мешковатые брюки с резинками на щиколотках и цветастая рубашка с аляпистым изображением множества стетоскопов.       — Ты тут работаешь?       — Да. Я учусь на медицинском, если ты имел небрежность забыть. Началась моя практика.       Пепельный налет враждебности нисколько не удивляет. Люди вроде Тэмина злопамятнее ворон, способных передавать информацию о конкретных обидчиках даже своему потомству.       А я простой, как чуть покоцанная капибара, так что, засовывая телефон в задний карман джинсов, отзываюсь лёгким и искренним:       — Супер. Надеюсь, тебе нравится.       Тэмин опять щурится. Переводит взгляд на пластырь, засовывает руки в карманы брюк:       — Выглядишь так себе.       — А ты очень хорошо. Форма тебе к лицу.       Мне не до упражнений в острословии. Срочно нужно найти способ связаться с Тэхёном и доковылять до дома.       — Имеешь наглость флиртовать?       — Не-не, даже не думал. — От таких предположений у меня даже с новой силой стрельнуло в виске. — Просто констатация факта. Я рад за тебя.       Где-то на фоне открываются двери лифта. Я оборачиваюсь, уверенный, что нахожусь на первом этаже. В конце коридора за спиной старого знакомого большие окна, за которыми почему-то светло, и это, мягко скажем, немного напрягает.       — Если ищешь своего парня, его здесь нет.       Я чутка зависаю, хлопая глазами:       — Кого?       — Охрана вытолкала его за дверь и запретила заходить.       — Кого вытолкала?       В голосе Тэмина, не прячась, проскальзывают ноты пренебрежения:       — Парня, который чуть не разнес фойе.       От того, как усиленно я хмурюсь, у меня начинает тяжелеть голова:       — О чём ты говоришь?       Старый знакомый раздраженно цокает, выглядя так, будто, будучи в отключке, я, блять, должен был проснуться с новостями о его практике, политической ситуации в мире, изменениях в курсе валют и процентах снижения популяции африканских пингвинов.       — Пока второй гонщик оформлялся, на него налетел твой матадор, и они подрались. Разбили телевизор, кстати. — Тэмин складывает руки на груди, демонстративно морщась: — В любом случае, твой дружок был настроен очень агрессивно, их пришлось разнимать, чувака выставили за дверь, потому что он не унимался.       У меня внутри начинает немного скрестись тревога:       — Как он выглядел?       — Кто?       Теперь раздражаюсь я:       — Мой «дружок».       Тэмин приподнимает брови, чуть склоняя голову к плечу:       — Ты уверен, что тебе не стоит еще немного понаблюдаться?       — Уверен. Как он выглядит?       — Почти как мужская версия Круэллы Де Виль.       Это более чем исчерпывающе.       Речь безусловно о Тэхёне.       — С ним всё в порядке?       Я не настолько сильно ударился головой, чтобы не понимать, что его вряд ли выгнали бы из больницы, требуйся ему срочная медицинская помощь, но всё равно спрашиваю бессознательно и импульсивно, просто, чтобы быстрее убедиться, что всё хорошо и этой тревоге в груди можно дать команду рассеяться.       Тэмин, очевидно, всё это замечает и очень пакостливо несколько секунд откровенно тянет время. Я уже собираюсь встряхнуть его хорошенько за грудки, когда он наконец снисходит до того, чтобы скучающе спасти миллиард моих нервных клеток:       — Насколько я могу судить, да. Более чем.       Я выдыхаю, только сейчас заметив, что успел до этого вцепиться в кулер.       — И давно его выгнали?       Тэмин пожимает плечами:       — Я не следил за временем.       — Понял. Спасибо за информацию, был рад повидаться.       Я уже разворачиваюсь к выходу, когда меня жаляще грубо спрашивают:       — Да неужели?       Наступает моя очередь пожать плечами:       — Простая вежливость.       Я успеваю сделать несколько шагов в сторону гудящего лифта, когда в затылок влетает громкое очевидное ехидство:       — И давно у тебя отношения? Это же они? Или тоже просто трахаетесь?       Я торможу и вздыхаю.       Думаю: это же настолько воинственно настроенным на меня надо быть, чтобы не выбирать выражений, стоя посреди больничного коридора.       Вывод напрашивается сам собой.       Я встаю боком, чтобы найти чужие задиристые глаза:       — Ты всё ещё злишься.       Он вскидывает подбородок в знакомой манере:       — Злюсь.       — Несмотря на то, что мы всё прояснили.       — Прояснили. Но я имею право обижаться.       — Мне так не кажется.       Я всё ещё как капибара. Может быть, не дружелюбный, но однозначно флегматично спокойный.       Тэмин смотрит на меня с претензией и обидой. Его голос такой же обвинительный, как и выбор слов:       — Ты мне очень нравился, Чонгук.       Я не способен на злорадство или ответы в стиле «это твои проблемы». На свою беду я чрезмерно вовлечённый и отзывчивый.       — Тэмин, мн…       — О, уволь. — Он это видит. А ещё он знает, что я ни в чём перед ним не виноват. Случается, что люди договариваются о чём-то, а потом, если одна из сторон требует изменить условия, вторая имеет право отказаться от сделки вовсе. Я знаю, что это цинично. Но вместе с тем это ни что иное как правда. — Просто хотел сказать, что ты выглядел лучше три года назад.       Кожа под пластырем дёргает и зудит.       Я хочу сказать, что вроде как попал в аварию и выглядеть немного не айс в данном случае — норма.       Но говорю:       — Я приму к сведению. — И залихватски козыряю двумя пальцами от здорового виска. — Спасибо за участие!       — Ты не ответил на мой вопрос.       Это он осуждающе сообщает мне в спину.       — Я тоже был рад тебя видеть!       Сворачивая влево по коридору, вижу лифт и надеюсь, что Тэмин не идет за мной следом.       Успеваю зайти ещё за один поворот и наконец выхватываю взглядом арку в конце коридора, за которой приемное отделение во всей его привычной красе. Стойка регистрации, несколько администраторов, люди в кожаных креслах по углам, гул голосов и топот ног. Всё выглядит понятно и знакомо, что не может не радовать, учитывая, что я, судя по всему, пролежал в отключке дольше предполагаемого и чёрт его знает, что ещё могло приключиться за это время. Может, там снаружи уже две тысячи тридцать седьмой год, повсюду летающие машины, передовая роботехника, сканеры памяти и шляпки добрых услуг.       — С возвращением в этот грешный мир! — знакомый голос пробирается через гул слева.       Обернувшись, вижу, как Рэй, шаркая ногами, идёт ко мне от кофейного аппарата с пластиковым стаканчиком в руке.       На нём спортивные штаны аварийно красного цвета и чёрная футболка аж до самых колен — всё заметно помятое, как и торчащие пряди волос под кепкой козырьком назад.       Я инстинктивно начинаю вращать головой в поисках Тэхёна. Просто… на всякий случай.       Когда Рэй нарисовывается рядом, обдавая запахом кофеина, на тот же самый случай уточняю:       — Какой сейчас год?       Он фыркает в стаканчик, делая маленький глоток:       — Все тот же. Две тысячи двадцать четвертый.       — Никаких летающих машин и содружественных галактик?       — Неприятно тебя расстраивать, но увы.       Это как раз совсем не расстраивает.       Здесь и сейчас — это всё, что мне нужно.       Я снова осматриваю Рэя с ног до головы:       — А ты чего здесь?       — Так стерегу твой сон, епти. Остальные работают, так что вот он я. — Он разводит руки и даже умудряется отвесить подобие книксена, не пролив ни капли кофе. — Блогер-фрилансер, на которого всегда можно положиться.       Я усмехаюсь, в очередной раз поглядывая в сторону главного входа. Снаружи подозрительно светло. Солнце очень агрессивно напирает желтыми лапами, подсвечивая отпечатки рук и прочие несовершенства окон и стеклянных дверей.       — А сколько вообще времени, блогер-фрилансер? У меня телефон сел.       — Почти девять часов утра.       Я в безвольном смирении пытаюсь почесать ногтем под чёртовым пластырем:       — Утра…       — А ты думал? Всю ночь тут провалялся. И я за одно с тобой последние… — Рэй беззвучно шевелит губами, подсчитывая цифры на потолке, — семь часов! Сидел, как верный страж рядышком на вшивом табурете. У меня зад отваливается, если хочешь знать!       Проходящая мимо женщина в панаме посылает в его сторону максимально осуждающий взгляд.       — Ну так разбудил бы меня, слиняли бы пораньше.       — Да, ага, конечно. — Рэй обхватывает свободной ладонью макушку, елозя кепкой по голове, будто пытается таким образом её почесать. — Я тебя разбужу, а мне потом Тэхён тоже нос сломает. Он велел тебя не будить, ему так врач сказал. Ну, до того, как Тэхён спустился за кофе и столкнулся с тем кретином. — Судя по слегка ускоренной манере речи дымящийся стаканчик кофе, который мой страж снова подносит к губам, далеко не первый за эту ночь. — А! — Он едва успевает отпить, торопливо облизывая губы: — Ты ж не в курсе про это!       — Частично в курсе. С ним всё нормально?       — А то!       — Тогда можно по порядку? Меня сюда кто привез?       Рэй поднимает в воздух указательный палец свободной руки — мол, секунду, и делает два нормальных глотка плескающейся кофейной жижи.       — Скорая тебя привезла. Вызвали ребята с трека. Детройт сразу позвонила Нане, Нана прибежала из салона, рассказала нам с Тэхёном. Мы взяли такси и сразу выехали. Нас заверили, что с тобой всё в порядке, что ты просто неудачно ударился головой и проспишь до утра. Ребята приезжали убедиться, потом все разъехались, потому что Тэхён вызвался остаться здесь с тобой.       Протараторив, он снова присасывается к кофе.       — А потом его выгнали, потому что он полез в драку с тем козлом, который меня подрезал? — Я снова пытаюсь почесать под этим невыносимым пластырем. — Он же меня подрезал, я правильно понимаю?       — Правильно. — Мне почти по-учительски кивают. А потом лицо напротив превращается в сплошную гримасу брезгливости и презрения: — Эта трусливая скотина не показывала носа, пока нас тут была целая гурьба твоей группы поддержки. А когда остался один Тэхён, по-тихому выполз, решив, видимо, что беда миновала. — Рэй самодовольно фырчит. — Ага, щас. Тэхён его сразу по описанию узнал. Ему потом сказали, что он сломал этому козлу нос. И ещё они телек снесли вон там. — Он кивает куда-то мне за спину. Я прослеживаю. В паре шагов от стойки регистрации, в очередном кармане зоны ожидания, на специальной подставке возле дивана явно не хватает чего-то конкретного и большого. Помимо этого, там отодвинут журнальный стол и немного криво стоит одно из кресел, будто тот, кто впоследствии убирал бардак, забыл сдвинуть всё на прежние места. — А ты от кого уже знаешь про драку?       — Да так. Старого знакомого встретил, он тут работает. — На всякий случай ещё раз смотрю себе за спину и по сторонам. Мало ли, меня прожигают тем же притязательным взглядом, а я всё это время не замечаю, что у меня где-то что-то дымится. — А что вообще этот идиот делал в больнице? Сомневаюсь, что приходил осведомиться о моем здоровье.       — Так его, дебила, тоже завертело, когда он тебя царапнул. Без ран и ушибов, но он хрен знает как умудрился сломать себе средний палец, можешь себе представить? — Рэй качает головой, отхлёбывая кофе и провожая глазами кого-то у меня за спиной. — То ли об руль, то ли рычаг тормозной пытался дёрнуть неудачно, остается только гадать.       Я думаю: охрененно. У чувака за пару часов оказались сломаны и палец, и нос. Оба, скорее всего, уже вправили, но от боли козел повыл, — и мне этого с лихвой достаточно.       — Получается, — я возвращаюсь к вещам наиболее насущным, — ты сменил Тэхёна.       — Да, когда его выгнали, он позвонил и попросил меня приехать, чтобы, когда ты придёшь в себя, с тобой был кто-то рядом.       Я с большим трудом пытаюсь подавить улыбку.       Судя по изучающему взгляду Рэя поверх стаканчика, у меня ни черта не получается.       Тепло внутри заполняет всё до краев этим ни с чем не сравнимым чувством, похожим на первые секунды блаженства, когда опускаешься в горячую наполненную ванну.       Чтобы совсем не расплыться, собственноручно напрашиваюсь на смачную ложку дёгтя:       — Не знаешь, что с моей Блю?       — Юнги отвез её в автомастерскую Венди. — Рэй запускает пустой стаканчик в ближайшую урну. — В целом она молодцом. Там вмятина со стороны удара и еще небольшие с другой, той, которой тебя прибило к ограничителям. Они, кстати, здорово сделали своё дело, не дав тебе вылететь нахрен за пределы трека в какую-нибудь стену.       Да уж.       Это действительно вполне вероятный сценарий.       Наверное, можно сказать, что мне повезло. Окажись всё иначе, заверни по-другому, не поставь Винс в своё время эти ограничители…       Какой бы это был отвратительно блядский исход. Что стало бы с мамой. В какой агонии остался бы Тэхён. Потратив столько внутренней силы для моей защиты и оберега, в итоге узнать от влетевшей в дом Наны, что я насмерть разбился на треке, потому что какой-то еблан, не способный проигрывать с достоинством, не сумел смириться с мыслью о том, что его победят повторно.       На мгновение я представляю себя на его месте.       Когда-то маме позвонили сказать, что отец повесился. В тот момент я был рядом и мне показалось, что что-то во всём мире зазвенело, поднялось выше самых титулованных небоскрёбов и там лопнуло, забрызгав все окна, крыши и лобовые машин кровавыми ошмётками неизвестного происхождения.       А потом все с этим справились. Мир продолжил бурлить. Я — жить и иногда видеть фантомы алых разводов вместо дождя.       Если кто-то позвонит мне и скажет, что Тэхёна больше нет, что-то наверняка снова зазвенит и лопнет, только в этот раз я этого не услышу. Все с этим справятся. Один Кенсу даже поднимет тост, а мир вокруг продолжит все эти свои вековые эксперименты, даже не подняв глаза от стола с колбами. Разница только в том, что в этот раз всего этого я не узнаю. Если мне позвонят и скажут, что Тэхёна больше нет, это будет последний звонок в моей жизни. Потому что тем, кто зазвенит, поднимется над небоскребами и лопнет, на этот раз буду я сам.       — …ук!       Рэй щелкает пальцами перед моим лицом с видом человека, который ждёт не дождётся, когда сможет передать этого трудного ребёнка родителям.       — Да. Сорри. Что ты говорил?       — Я говорил: пошли возьмёшь документы о выписке.       Я покорно шлёпаю за Моисеем в красных брюках, не сразу вспоминая одну важную деталь:       — Погоди, мне ж расплатиться надо. А у меня картхолдера с собой нет, он остался в машине вроде бы.       — Тэхён уже расплатился. По поводу картхолдера не знаю, а твои документы тоже у него. Юнги передал, чтобы тебя зарегистрировали.       Не успеваю и пикнуть, как у стойки освобождается администратор, подзывая меня кивком головы, чтобы следующие несколько минут я мог подписывать бумажку за бумажкой под звуки ксерокса и бормотания пожилой леди справа от меня.       Когда меня наконец отпускают, идущий рядом Рэй разблокировывает свой телефон, являя открытое приложение с цветом, номером и горящей иконкой подъезжающего автомобиля.       — Ты вызвал такси?       Рэй согласно мычит, пропуская меня первым через ту самую заляпанную дверь на выход.       На улице пахнет здоровьем и немного надеждой. Может быть, дело в том, что вид цветущего начала лета с запахом зелени и прохлады помогает отогнать негативные мысли о смерти, всё ещё зудящие в тяжелой голове. А может, ощущение надежды — это обычное явление, когда покидаешь больницы относительно здоровым человеком без какого-нибудь смертельного диагноза.       — Понимаю, что ты только из больницы, и у тебя пластырь на виске, и наверняка раскалывается башка… — Рэй прерывает неуверенный поток, придерживая дверь для мужчины в рубашке с изображением большого количества цыплят. — Но я всё равно не могу у тебя не спросить. Не подумай, что я лезу не в своё дело и всё такое.       Он странно медлит, чешет заднюю часть шеи, слегка задевая козырек кепки, из-за чего она скачет у него на голове.       Я начинаю подозревать что-то неладное за всей этой пантомимой:       — Давай сразу к делу, Рэй, я уже начитаю волноваться.       — А? Не, всё отлично. Но ты вот прям точно-преточно, на все сто процентов, абсолютно уверен, что из вас с Тэхёном однолюб только ты?       Всё это он тараторит со скоростью рекламщиков, старающихся уместить предложение об оферте в последние секунды выделенного времени.       Несколько мгновений я смотрю на него с явной смесью из поверхностного анализа и глубокой озадаченности.       Вот как им всем объяснить, что, если бы они видели, каким бывает влюбленный Тэхён, сейчас, глядя на него, они побоялись бы вообще хоть что-то в эту сторону предполагать.       Я нахожу в животе смелость и тяну её гарпуном к губам:       — Уверен, Рэй.       Это два слова, но мне кажется, что я произнес пару тысяч, посадив голос и сбив дыхание.       — Просто… — Рэй откашливается, снова вращая на макушке кепку на этот раз сразу двумя ладонями, и смотрит на меня как-то опасливо исподволь, словно я могу ненароком заехать ему кулаком в нос. — Когда Нана прилетела в дом, мы с ним были на кухне, и после того, как она сказала с порога, что ты в больнице, он весь побледнел, уронил кружку и даже этого не заметил. Когда он вызывал такси, я видел, как у него тряслись руки.       Я вплетаю пальцы в волосы, на пару секунд прикрывая глаза. В ушах собирается рой звуков: шины машин, автобусный выхлоп, детский смех, глухая музыка, запертая в чьем-то салоне.       Мысли о напуганном Тэхёне на вкус как прокисшее молоко. На его голову выпадает невыносимо много стресса, меня этот несправедливый вес бесит до тошноты и тупой бестолковой горечи.       — Он действительно заботится обо мне. — Я поправляю Рэю съехавшую кепку. — Но у нас слишком сложная история, чтобы делать из этого какие-то серьёзные выводы. Просто поверь мне.       Рэй тяжело и протяжно вздыхает.       — Как скажешь. — И смотрит на меня уже без опаски. Теперь, скорее, даже чуточку разочарованно? — Просто на случай, если тебе еще не пришло это в голову: после того, как ему запретили заходить в больницу, он не уезжал отсюда все эти семь часов, дожидаясь тебя.       Я реагирую на эти слова как пёс, которому сказали, что его хозяин наконец приехал и теперь он пытается учуять его в толпе. То есть, начинаю крутить головой, осматриваясь со скоростью, примерно пропорциональной биению моего разогнавшегося сердца.       Солнце пробирается из-за козырька, мешая мне изучать местность. На скамейках, которые я способен видеть со своего места, никого, близко похожего на Тэхёна, правее курят двое врачей, левее три девочки играют в классики, впереди через дорогу припаркованные машины, возле одной мужчина в костюме работника скорой помощи что-то показывает в телефоне сидящей в салоне женщине.       Рядом пустое парковочное место. Потом ещё одно. И…       — Это… — я даже накрываю глаза ладонью, оттеняя поток солнца, — машина Милки?       — Ага. Вечером, когда мы все приезжали тебя навестить, Чимин отдал Тэхёну ключи.       Готов поклясться, мои брови сами лезут на лоб:       — Чимин? — Я оборачиваюсь к Рэю, от шока на пару секунд так и зависнув с шатром из ладони у лба. — Отдал? Сам?       Рэй коротко смеется:       — Ты пропустил целое шоу, Ментос! Перед сном Дюма с Милки собрали нас всех в гостиной — рыбок тоже, если тебе интересно — и встали, как дети со стишками перед Сантой, просить прощения. Ну… как просить. — Рэй закатывает глаза, фырча. — Пытаться сделать это по-человечески. С учётом особенностей характера каждого, само собой.       Невольно представив эту сцену, я позволяю себе коротко и искренне отсмеяться.       Правда, тут же хватаясь за голову от очередного спазма сразу вдоль всей черепушки.       — Чимин потом опять обиделся, уже на Дюму, они слегка подрались — ну как обычно — но всё закончилось хорошо, они выпили пива и даже договорились покончить со всем опасным дерьмом. — У Рэя пиликает телефон. Вынимая его из кармана, он добавляет: — Не знаю, правда, долго ли продлится эта их инициатива.       Да уж. Я тоже. Хотелось бы, конечно, чтобы ровно до момента, когда будет полностью осуществлена.       Пока мой страж изучает подсвеченный экран, я ловлю себя на мысли, что мне нужно почаще выбывать из привычного течения дней, чтобы за это время всё как-нибудь да решалось само по себе, и по утру я просто с удовольствием слушал бы краткую сводку хороших новостей.       — Машина подъезжает.       Я возвращаюсь в реальность, соображая:       — А зачем ты вызвал такси, если знал, что Тэхён здесь и на машине?       — Так я себе вызвал. У меня встреча с Чанди.       Я хлопаю глазами:       — В начале десятого утра?       Рэй упирает руки в боки, задирая подбородок:       — К твоему сведению, у нас очень много планов на этот день. Я знаю, что выгляжу, как пропитой бомж и не спал ни черта, но мы с ней договаривались ещё на той неделе, так что я закачался кофе и готов вести себя как джентльмен!       Я мычу, оглядывая его с ног до головы:       — Прикид у тебя соответствующий.       — Ой, — он фыркает, морщась, — как будто ты на свидания одеваешься во фрак!       Да если б я знал.       — Я никогда не был на свиданиях.       На меня смотрят очень скептически:       — В смысле не был? — А потом неуверенно тычут большим пальцем в сторону чиминовой машины. — А с…?       Я думаю: как же это, чёрт возьми, приятно, что все теперь в курсе и мне можно свободно говорить о том, что я привык хранить в мягкой ностальгической коробке, обёрнутой колючей лианой из роз.       — Мы были лучшими друзьями, которые никогда не разлучались. Пойти на свидание для нас означало бы просто прожить такой же день, как и все прочие.       Рэй тычет себе в грудь обеими ладонями:       — Так, может быть, я хочу так же!       Мне остается только улыбнуться и искренне попрощаться:       — Желаю вам хорошо провести время.       Меня благодарят весьма незаурядно:       — Спасибо, что не умер!       И чуть ли не вприпрыжку отчаливают куда-то за угол больничного здания.       Чем ближе я подхожу к красной мазде, тем больше деталей замечаю, привыкая к потоку солнца с его неравномерной игрой теней.       В машине Милки открыты все окна. Это первое.       Тэхён спит на заднем сиденье так, словно ему вообще ничего никогда, блять, не угрожало. Это, мать его, второе.       Он лежит на спине, согнув ноги в коленях и закрыв лицо локтем. На нём вещи, в которых он обычно ходит дома. Чёрные джоггеры и та оранжевая футболка, в которой я забрал его в гостевой дом из квартиры в Согвипхо. В этом он, очевидно, был с Рэем на кухне, когда Нана прибежала сказать, что меня отвезли в больницу.       Я думаю, что это совсем безответственно — в нашем положении спать в незапертой машине с открытыми настежь окнами. Я думаю, что должен разбудить его и отругать. Прочесть целую лекцию и напомнить, что, что бы там ни написал ему отец, глупо и опасно расслабляться подобным образом. Вместе с тем, я знаю заранее всё, что он скажет мне в ответ и как станет контратаковать. Согласно его логике, для него уже всё кончено и решено. Он просто доживает дни свободы, неудобно сгруппировавшись на заднем сиденье даже не своей машины.       Его живот под тканью футболки вздымается мерно и утопически безмятежно. Наблюдая за этим, можно подумать, что всё лучше, чем кажется, и даже позволить себе в это поверить.       Тянущая грусть внутри сильнее головной боли и бесячего зуда под пластырем. Ветер просовывает прохладные лапы мне под свитер, вылезая через воротник — на коже остается колючий озноб, ссыпающийся к ступням. Я опускаю руки на нагретую крышу машины и, прикрыв глаза, какое-то время стою, уткнувшись лбом в ладони.       Утро слишком жаркое для моего тонкого свитера.       Мне снова хочется пить.       Я думаю, что нужно быстрее зарядить смартфон и набрать маме, потому что, если она звонила всё это время и осталась без ответа, то сейчас наверняка беспокоится.       Я думаю, что настало время рассказать ей, что через несколько дней я уеду отсюда и впоследствии перееду в Японию вместе с Тэхёном.       Я думаю, что было бы здорово подтянуть японский, хотя бы тот отдел разговорного, где изучают базовые фразы для работы разъездным курьером.       Я думаю, что пора оповестить руководство, что я намерен уволиться.       Думаю, что самое время набросать список того, что целесообразнее всего взять с собой, а что можно будет купить потом на месте, чтобы не перегружать багаж.       Беру на заметку обязательно доложить Винсу о выбывании из списка, поблагодарить за все возможности, отремонтировать Блю и придумать, как правильнее организовать её доставку туда, куда нас с…       — Чонгук? Что такое? — Его голос чуть хриплый спросонья. Я слышу, как скулит кожа сиденья, чуть отступаю, чтобы увидеть, что Тэхён уже сидит, хватаясь одной рукой за пустую раму и смотрит на меня снизу вверх через открытое окно: — Кружится голова?       Его ещё сонные глаза пытливо и взволнованно снуют по моему лицу, на секунду спотыкаясь в области пострадавшего виска.       — Нет, всё нормально. — У меня щемит сердце от одного его вида. — Просто задумался.       Он будто не верит, сдвигается к двери, открывает её, выходит из машины — и всё это продолжая изучать и рассматривать меня так, будто я одно из тех игровых приложений, где нужно найти определенные предметы в комнате, заваленной ими хаотично и под завязку.       — Когда тебя выписали?       Он протирает глаза костяшкой, даже в этот момент умудряясь осматривать состояние моей головы.       Я от его внимания немного слабею в коленях.       — Только что.       — Как ты себя чувствуешь?       От него пахнет кофе, им самим и солнечным светом, осевшим даже на коже щёк и кончике носа.       — Башка тяжёлая, пластырь бесит, чутка координация шалит, в остальном нормально.       Тэхён чуть хмурится:       — Что сказал врач?       Кто?       — Какой врач?       — С которым ты должен был говорить перед выпиской, Чонгук.       Ах этот врач…       — Так я выписал себя сам. — Глаза Тэхёна вспыхивают сбивающим с ног негодованием. Я спешу хоть как-то реабилитироваться: — Мне дали бумажку, там написано: мелкое сотрясение, рекомендован покой и воздержание от вождения на некоторый срок.       Тэхён вздыхает медленно и чуть пугающе.       Я тороплюсь быстрее вклиниться:       — Я как огурчик, честное слово!       Выдыхая, он качает головой.       Несколько секунд сканирует меня прищуренным неодобрительным взглядом.       А потом смягчается, смотря на меня так… невообразимо… ласково. Я хотел бы, чтобы это можно было назвать грустной нежностью, хотел бы, чтобы он протянул руку и коснулся моего лица. Мне хотелось бы, чтобы он прикоснулся ко мне и обнял.       Но Тэхён ничего из этого не делает.       Только тихо говорит:       — Поехали домой, огурчик. — И обходя меня, чтобы открыть водительскую дверь, добавляет куда строже: — Тебе надо лежать и отдыхать.       Я проглатываю горечь расстояния, возвращаясь к издержкам реальности:       — Мне так-то на работу вечером.       Тэхён замирает, уже поставив одну ногу в салон:       — Исключено. Позвони Вану, попроси его выйти.       — У меня телефон разряжен. Да и это без толку: он меня пошлет, я не умею с ним договариваться.       — Я умею. Номер его помнишь?       Я беззлобно фыркаю:       — Делать мне больше нечего.       Тэхён заглядывает в салон, склоняясь:       — У Чимина есть зарядный шнур, подключи телефон. Как включится, я позвоню.       Я отвечаю «есть, капитан» и обхожу машину, безбожно щурясь от солнца.       В салоне пахнет мыльным средством, освежителями и немного той отдушкой, которую имеет металл, когда чутка постоит под прямыми солнечными лучами.       Когда Тэхён заводит мотор и трогается с места, закрывая все окна, кроме своего, я решаю немного прощупать почву, на самом деле преследуя лишь одно желание — слышать его голос и продолжать диалог:       — Как я понимаю, Чимин перед тобой извинился?       — Думаю, в его понимании это были извинения.       Я сокрушенно вздыхаю:       — Что этот идиот сказал?       — «Кинь камень, если сам без греха».       — Так и сказал?       — Слово в слово.       Я знаю Чимина достаточно, но он каким-то образом всё равно умудряется находить новые способы меня обескураживать.       — А машина?       — Сказал: «так будет честно», положил ключи на стол и ушёл.       Мне остается только хмыкнуть.       И подвести итог:       — Красный тебе идет.       — Я верну ему машину. Просто позже. — Тэхён смотрит по сторонам, выжидающе следя за обоими потоками под цокающий треск поворотника. — Сейчас она очень кстати.       Он встраивается в поток, набирая скорость. Ветер из открытого окна кидает разноцветные пряди из стороны в сторону, иногда укладывая на макушку пушистыми слоями.       Я веду глазами от неё к запорошенному уху, щеке, скатываюсь по носу к губам.       Оттуда по открытой загорелой шее, дальше — не спотыкаясь через плечи к оголённому локтю и наконец пальцам, уверенно сжимающим кожаный руль.       Костяшки ладони всё ещё заметно покрасневшие. На вид зудящие, чувствительные, пострадавшие.       — Мне рассказали про драку. — Я уже успел рассмотреть Тэхёна с ног до головы и убедиться, что он выглядит совершенно здоровым, но не уточнить я не в состоянии. Мне нужно, чтобы он подтвердил. — Ты в порядке?       Не ушибся?       Ничего не болит?       Как ты вообще умудрился накинуться на парня, значительно превышающего нас с тобой по габаритам, только чтобы отомстить за меня?       — В полном. Мне повезло: он знал, кто я такой, и струсил.       — Откуда?       — Видимо, кто-то сказал. Я не знаю.       Я не спрашиваю, что бы он делал в случае, если бы не сказали. Если бы тот парень разозлился как чёрт и решил ответить в сто крат. Это и так понятно. Принял бы исход, встретил бы последствия. Будь я на его месте, не сдержался бы тоже. И тоже хлебнул бы с готовностью всё, что выпало бы мне в ответ.       — Рэй сказал, что ты пробыл тут всю ночь. Почему не поехал домой?       Тэхён перехватывает руль ниже.       Его голос безыскусный и одноцветный:       — Зачем?       Я скрываю себя за цинизмом глупых аргументов:       — Как минимум, там можно спать с комфортом.       Пальцы на руле разжимаются, чтобы снова сжаться. Тэхён продолжает смотреть только вперёд:       — Ты бы предпочёл, чтобы меня здесь не было?       Его тон как сумеречная сторона улицы, на которой перегорела вся линия фонарей. Я ничего не могу разглядеть. Ничего не могу понять.       Поэтому сдаю себя с потрохами:       — Наоборот. Просто трушу напрямую спросить, не делал ли ты это из чувства долга.       У меня немного вибрирует в груди. Так, когда идёшь по канатной дороге над пропастью, слыша, как под ногами скрипят доски.       Тэхён медлит всего секунду, прежде чем, наконец, коротко повернуться и одарить меня пронзительной скорбью на дне зрачков:       — Какого долга?       Я принимаю правила:       — Надеюсь, никакого.       Он отворачивается, щурясь от потока лучей, внезапно вырвавшихся из-за какого-то здания.       Опускает противосолнечный козырек и словно бы ставит этим точку.       Так мне кажется всю ту бесконечную минуту, пока мы просто едем в тишине под гул смешанных уличных звуков и вкус горечи, подкрадывающейся ко мне со дна желудка.       А потом пространство разрезается звенящим коротким:       — Нет.       Я смотрю в кажущийся фарфорово безэмоциональным профиль:       — Что нет?       — Мой ответ: нет. Я делал это не из чувства долга.       Я прикусываю щёку изнутри, отворачиваясь вперед и стараясь с достоинством утрамбовать внутренний пыл с порывистыми кульбитами волнения.       Я, конечно, не спрашиваю в ответ «а почему», потому что это будет пример очень кривого, постыдно манипулятивного вопроса.       Вместо этого решаю дышать ровно, ничего не выдумывать в угоду себе и сделать то, что должен был изначально — достать смартфон и подсоединить к зарядному проводу.       Экран уныло загорается иконкой разряженной батареи и тухнет.       Я убираю его на панель рядом с ручным тормозом и отвлекаюсь на изучение содержимого салона. Обычно у Милки на зеркале заднего вида висели плюшевые кубики и чётки, из которых сейчас остались только кубики. На заднем сиденье постоянно громоздились коробки из-под кроссовок с работы, которые он скупал там по скидке работника, а после перепродавал каким-то ребятам с рынка. Сейчас там, конечно, пусто и подозрительно чисто, словно Милки отдраил кожаные чехлы, прежде чем отдать машину Тэхёну. Ради интереса даже чуть склоняюсь между передними сиденьями изучить коврики для ног, которые Чимин принципиально отказывался приводить в порядок до тех пор, пока песок на них не начинал скрипеть под подошвами, мотивируя это тем, что ему их всё равно не видно, потому что он водитель, а не пассажир.       Сейчас оба из них сияют начищенным блеском. А ещё позади водительского кресла на полу стоит маленький плотный пакет с переливающимся лаком орнаментом.       Я не сдерживаюсь, тянусь рукой, подцепляя, и с беспардонным интересом сую внутрь свой нос.       Чтобы почти сразу потерять дар речи и почувствовать ледяной укол в районе живота.       — Откуда это здесь?       Я спрашиваю чужеродно и гулко.       Хотя где-то очень глубоко внутри, кажется, уже и так знаю ответ.       — Меня просили тебе передать.       Голос Тэхёна до противного прежний. Ни цвета, ни запаха, ни спектра.       Я смотрю на него поверх шуршащего пакета с чувством острой насторожённости:       — Кто?       — Сказали, ты поймешь.       Я стискиваю зубы в бесполезной запоздалой досаде.       В пакете моя старая футболка.       Я оставил её в массажном салоне три с лишним года назад, потому что меня выгоняли оттуда взашей за то, что я отказался трансформировать секс партнёрство в полноценные отношения.       И дело, блять, не в том, что я продолжаю вспоминать этот день и случай и потому вот так сходу узнаю лежащую в пакете вещь. Всё намного просторечнее: это лимитированная футболка в тематике сериала «Мандалорец», которую Рэй привез мне в подарок со своего тура по Америке.       Три чёртовых года у Тэмина была возможность вернуть мне эту футболку, но он озаботился этим только сейчас, сегодня, точно зная, что делает и для чего.       — Он говорил тебе что-то ещё?       — Спросил, спим ли мы.       Я прикрываю глаза.       Ну какой же пакостный сукин сын.       А ведь у меня тогда в коридоре мелькнула мысль о том, что я слишком легко отстрелялся.       Я сокрушенно прикладываюсь затылком к подголовнику.       Это только моя ошибка и безответственность. Несмотря на то, что, будучи с Тэмином, я мыслями находился не с ним, мне всегда хватало тактичности и совести, чтобы не обронить чужого имени, позволяя сорваться ему с языка. В этом плане меня не в чем упрекнуть. Я вообще был образцовым по всем параметрам, кроме того единственного случая, когда дал слабину и полез просматривать наши с Тэхёном старые фотографии в скрытой папке телефона. Это было после обычного оплаченного массажа. Во время него я заснул, мне снился Тэхён, это был сон-воспоминание того, как лучший друг гогочет до слез над сценой заколачивания двери в фильме «Большой Лебовски». Проснувшись, я просто не смог ничего с собой поделать. Залез в чертову папку, которую вообще-то раз девятьсот обещал себе удалить. И Тэмин это заметил. Он спросил, кто это, я ответил «никто» и не стал ничего объяснять. Мы не были с ним парой, мы не встречались, мы имели право сохнуть по кому угодно и одновременно с кем угодно проводить время.       Тогда мне подумалось, что Тэмин не придал этому никакого значения, но вот сейчас понимаю, что очень даже. Он Тэхёна, оказывается, запомнил и сумел узнать даже с новой прической.       По сему получается, что сегодня он прикатил на дежурство ранним солнечным утром, намеренно прихватив футболку с чёткой идеей вручить её мне через вторые конкретные руки.       И обязательно на своих условиях.       — Пожалуйста, не делай никаких выводов. — Я на эмоциях мну чёртов пакет в руках. — Тэмин это специально. Он вредный и злопамятный.       В тоне Тэхёна никакой эмоции и участия:       — Я это понял.       Я рассматриваю его флегматичное лицо вдоль и поперек.       — Что ты ему ответил?       — Ему хотелось выговориться, а не слушать, так что ничего. Он не дал мне возможности ответить.       Я стискиваю зубы:       — Что ещё он тебе сказал?       Мне отвечают сухой монотонной констатацией, будто цитируют скучный афоризм из книги с поздравлениями:       — Сказал: если спим, то он сочувствует. Если нет, но планируем начать, он предупреждает, что ты сухарь, которого интересует лишь процесс и собственное удовлетворение. И, вообще, он бы не советовал. По его словам, в постели ты не очень. Это конец цитаты.       Я бессознательно накрываю глаза ладонью, сжимая пальцами виски.       У меня стойкое желание вернуться в больницу и сказать гадёнышу всё, что я думаю о его скудоумной и взбалмошной пакости.       Какая же, блять, язва!       — Прости. — Я цепляюсь за чужой профиль чувством абсолютного раскаяния, желая потянуть за футболку и умоляюще подёргать. — Прости, пожалуйста, что тебе пришлось всё это слушать.       В ответ мне кивают. Молчаливо и скупо.       Ветер скачет по салону, шлёпая меня по щекам и раскачивая подвешенные к зеркалу кубики. Одеколон Тэхёна лезет в меня издевательскими длинными лентами, я сглатываю, задыхаюсь и фанатично хочу ещё.       Вместе с тем мне неспокойно, невмоготу и совершенно по-глупому беспокойно.       Я убираю пакет обратно и пытаюсь вытащить дискомфорт своей кривой логикой:       — С Тэмином всё давно в прошлом.       На это нет никакой реакции. Прокрученный руль, власть бешеной тряски волос, движение ноги между педалями.       Я нервно начинаю трясти своей.       — Тэхён?       — М.       — Ты слышишь?       — Я слышу. — Он такой отрешенный. Такой, чёрт возьми, невозмутимый. — Но это не моё дело.       Я ударяюсь затылком о подголовник. Опять и опять.       Будь я на его месте, меня сожрала бы ревность. Я бы попросил остановить машину, открыл дверь и едва-едва успел бы согнуться, чтобы вытошнить избыток, пока он не перекрыл мне к чёрту дыхание. Образы давят на и без того тяжелую голову, не позволяя успокоиться и замолкнуть:       — Это было до твоего приезда. Я вообще с ним не виделся уже три года.       — Чонгук. — Тэхён выдыхает. Так, словно еще чуть-чуть и меня высадят прям на обочине. — Не нужно объяснений.       — Я знаю, что не нужно. Но я хочу их дать.       — Хорошо.       Я приподнимаю бровь:       — Хорошо?       — Да. Твоя личная жизнь — это твоя личная жизнь.       Теперь выдыхаю я.       Так, что ещё чуть-чуть — и выброшусь ему же под колеса:       — Ты — моя личная жизнь.       Сказанное опускается успокоительной ладонью на моё колено, останавливая тряску.       К чёрту Тэмина, чужую бесстрастность, этот грёбаный ветер и долбанную футболку. Я выразил максимум. Я озвучил главное.       Я смотрю вперёд.       Мой водитель тоже.       Скорость увеличивается. Разметка впереди бросается под колеса быстрее и быстрее. Тэхён газует. Обороты движка сливаются с потоками ветра, закладывая уши. Машина начинает обгонять другие, виляя зигзагом и прибивая нас к креслам.       Я ни о чём не беспокоюсь. Замечаю, что телефон съезжает ближе к панели кнопок, а после зажигается логотипом надкусанного фрукта по центру экрана.       А потом слишком ощутимо клонюсь вперёд, натягивая ремень безопасности — скорость автомобиля стремительно падает, пока Тэхён и вовсе не съезжает на обочину, вдаривая по тормозам.       Я перевожу на него взгляд, он устремляет свой вперед, продолжая цепляться за руль обеими руками.       На дне моего живота шевелится кусачая прорва панических насекомых.       Несколько секунд мир носится снаружи со скоростью проезжающих машин, пока я сижу дыряво дышащий и истыканный растерянностью, проглатывая вопросы и предположения.       Потом Тэхён вдыхает.       А на выдохе жмурится и медленно опускается к рулю, утыкаясь лбом в круглый логотип марки.       Волосы запорашивают его лицо, оставляя мне только белизну сжимающихся на руле пальцев.       Я не выдерживаю, сдаваясь беспокойству. Зову тихо, почти виновато:       — Тэхён?       — Прекрати. — Это вырывается из него так резко, что сначала я теряюсь. — Я прошу тебя: прекрати.       Его слова пропитаны каким-то мокрым отчаянием, почти дрожащей мольбой, сбивая меня с толку и разливаясь тревожной щекоткой от затылка вниз до поясницы.       Когда я спрашиваю:       — Что именно?       То хриплю.       Тэхён порывисто выпрямляется, врезаясь в меня живыми, переполненными эмоциями глазами:       — Усложнять, Чонгук. Усложнять.       На нем ни следа былой флегматичной серости. Весь он слепит цветами, как маячковые огни полицейских машин, вереща в моих ушах сопутствующими сиренами.       — Этим я, по-твоему, занят?..       От удушья оторопи у меня выходит совсем нетвёрдо и шатко. В абсолютной детской непосредственности.       Тэхён из-за неё болезненно хмурит брови, искажаясь лицом и поднимает глаза к потолку машины, прикладываясь затылком к подголовнику сразу несколько раз, в точности, как это делал я.       — Ты не понимаешь, да?       Это он шепчет куда-то в себя, снова глухо ударяясь затылком.       Я не свожу с него глаз:       — Объясни, что именно.       Тэхён мотает головой с до боли сокрушённым видом. Его грудь вздымается часто-часто, моя сто процентов тоже.       — Я должен был уехать ещё тогда. — Он говорит глухо и мучительно, так, будто его душат: — Это просто мучения. Для нас обоих.       Я вспыхиваю несогласием, поджигаюсь им, словно грёбаный стог сена:       — Что бы ты ни имел в виду, я не согласен.       — Осталось всего несколько дней, я хотел провести их рядом. Я опять поступил, как мерзкий эгоист.       Он словно меня не слышит. Мотает головой и бормочет, нагнетает, рвёт мне чертову душу.       Я пытаюсь клеить её на ходу:       — Какой смысл в том, что ты говоришь? Я уже сказал тебе, что поеду с тобой. Я буду рядом и дальше. Всё хо…       Меня прерывает кислый громкий смешок. То ли усмешка, то фырканье, то ли почти что всхлип.       — Боже. Ты невозможен. — Тэхён облизывает губы, нервными пальцами зачёсывая волосы излишне грубо и остервенело, будто они повинны во всем, что выпало ему пережить. — Как ты не понимаешь, что мне нельзя. Так вообще нельзя. — Он застывает с ладонями на затылке, с расставленными острыми локтями, с надрывной очередью слов, цепляющихся окончаниями, наслаиваясь друг на друга. — Ты продолжаешь искушать, продолжаешь всё это, ты сводишь с ума, а я должен говорить «нет» снова и снова, потому что никогда в жизни я не позволю себе поступить так с тобой, потащить за собой, прятать от отца, ото всех, высасывать из тебя жизнь, бояться каждый день, что ты скажешь «с меня хватит», ждать этого дня, зная, что он необходим, и ненавидеть его за то, что он отберёт у меня то, что я никогда и не заслуживал. — Его голос всё громче, в нем придавливающая тонна нервозной горечи, в нём чертова неподъемная глыба безысходности, они поглощают меня, как тени, как чёрная краска, как острая боль, лишающая всего мира цветов и смысла. — Лучше отсечь всё сейчас, лучше для нас обоих, просто срубить, и я должен был это сделать, но ты смотрел мне прямо в глаза, ты сказал мне, чтобы я не смел покидать дом, и я не смог его покинуть. Должен был проявить характер, но не смог тебя ослушаться, я не хотел тебя ослушаться, и вот теперь мы здесь, опять, потому что я бесхребетный, был таким и остаюсь, и всё это буд….       Резкий звук вибрации кажется грохотом. Мой смартфон скребется по панели, как голодный истеричный кот в дверь.       На экране высвечивается иконка входящего звонка. Имя абонента прерывает Тэхёна на полуслове и прокалывает раскалённым шампуром мой живот.       Иероглифы, складывающиеся в однозначное «Минхо», по ощущениям, разбегаются тараканами от телефона в сотню разных сторон, выползая за пределы салона примерно так же, как высыпается рис из продырявленного мешка.       Когда я отвечаю на звонок и включаю громкую связь, пальцы ладони липкие и как будто совсем не мои.       — Так чудесно, что хоть один из вас соизволил ответить на звонок. — Голос Минхо заляпывает брызгами весь салон. Тон совершенно прежний. Покровительственный, барский и полный ненужного официоза. — Я пытаюсь отвоевать себе ваше внимание с восьми утра. И это единственный раз в моей практике, когда меня заставляют ждать в принципе, не говоря уже о количестве пройденного в ожидании времени. — Тэхён мечется глазами по экрану, медленно опуская руки от головы. — Если ты не на том свете, будь так любезен сию же минуту приехать по адресу, на который Тэхён три года назад просил доставить ему Астон. Я жду у круглосуточного магазина через дорогу. Захвати моего брата. — На фоне слышна чья-то отдалённая болтовня. Тон Минхо принимает заметные ноты раздражения: — А если ты всё же на том свете, Чонгук, прояви смекалку и постарайся отлучиться, я не займу много времени.       Короткие гудки оповещают о конце вызова.       Тэхён ужасно громко сопит. Я понимаю, что не дышал. Вдох получается рваным.       — Почему он здесь? — На меня смотрят исподлобья, растеряв весь прежний надлом и выстроив заново чёртовы стены и баррикады: — Ты просил его об этом?       — Нет. Перед тем, как мы распрощались в Пусане, он сам сказал, что позвонит или приедет лично.       — Для чего?       — Чтобы озвучить мне результаты.       Тэхён ведет носом по воздуху, как озлобленный ускользающей добычей пёс:       — Результаты чего?       — Ты знаешь чего. Такова была договоренность. — Объяснение даётся спокойно. Меня не трогает его рык. Я говорю: — Поехали. — Но он только продолжает на меня смотреть. На фоне его свирепого упрямства и не озвученных требований проезжают машины, меняют углы лучи и молотком Морзе пульсирует моя многострадальная голова. — Заводи, Тэхён. Что бы там ни было, мы должны выслушать, что он скажет. — Я блокирую телефон, сжимая в ладони, и тоже веду носом ещё одной собакой, готовой рычать и настаивать: — Не спорь.       И он… не спорит.       Просто ждёт секунду. Вторую. Третью. Мы смотрим друг другу в глаза с равной долей силы и спеси. Скорее всего, со стороны это выглядит, как телепатический поединок, на который каждый из нас усиленно тратит накопленную ману.       Я прекрасно понимаю, что он не верит ни в кого и никому из членов своей семьи. Осознаю, что встречаться хоть с кем-то из них для него — сильный стресс, который он будет маскировать и прятать за защитной реакцией, которую называют пассивной агрессией. Я знаю, что это тяжело и больно, но ещё мне известно, что будет гораздо больнее потом, когда мы осознаем впоследствии, что даже не попытались там, где, может быть, только это от нас и требовалось.       Поэтому я настаиваю.       Поэтому приподнимаю бровь с молчаливым вопросом, собирается ли он завести чёртову машину или мне нужно связать его, усадить на заднее сиденье и сесть за руль самому?       Может быть, телепатически моя радикальность всё-таки доходит до него грубым массивным тараном, потому что спустя минуту бесполезно утекающего времени Тэхён все-таки выпрямляется натянутой струной и заводит наконец машину.       Естественно, следующие пять минут я трачу повышенный объем концентрации на то, чтобы убедиться, что он везёт нас в нужном направлении. И, только получив подтверждение, произношу мысль, с которой ни на секунду не расставался с момента, когда имя Минхо высветилось на экране:       — Ты не бесхребетный.       Мне в ответ фыркают. Коротко и почти беззвучно. Ведут машину одной рукой, левую уперев в оконную раму и подпирая голову кулаком.       — Я серьёзно, Тэхён.       — Не пытайся, Чонгук. Всё нормально. — Он притормаживает на светофоре, глядя исключительно вперёд. — Я себя знаю. Свобода никогда и не была целью.       Его слова полны холодного принятия.       Я не могу не спросить:       — А что было?       — Смена власти.       Он говорит это так просто.       Без горечи и без сожалений.       Я пытаюсь его понять:       — Получилось?       — Получилось. Но как выяснилось, я всё равно просчитался, не учтя непредсказуемость других.       Я не понимаю в полной мере. Ловлю догадки, скрещиваю, отбраковываю, путаю с желаемым, спотыкаюсь о вероятное. Если бы не близость встречи с Минхо, нырял бы в попытки разобраться, замучил бы расспросами и не дал бы проехать ни метра, пока мне всё не объяснят, минуя все эти бесячие витиеватые формулировки и маскировочные обороты.       Я всё выясню потом, возьму штурмом бараньей дотошности. А пока есть и другие приоритеты. Есть ещё так много всего:       — И насчет всего остального, что ты говорил. Я не скажу «хватит». Если я принял решение ехать с тобой, значит точно знаю, что не скажу. Иначе зачем это все? Сделать этот важный, осмысленный выбор, отправиться за тобой и поддерживать, чтобы потом сказать: извини, я устал?       Тэхён качает головой, реагируя на зелёный свет сменой педали.       — Ты идеалист. — Он звучит беззлобно, но немного снисходительно. — Твоя картина будущего однозначна. Никаких погрешностей, да?       — Приведи мне пример, чтобы я понял, чего ты боишься.       — О, Чонгук. — Его губы трогает улыбка, в которой есть только горечь. — Всего. Ты ещё не понял, что я по натуре ужасный трус?       — Все всего боятся. Это не трусость. Это жизнь.       Тэхён продолжает улыбаться.       — Как там было в «Фантастических тварях»? «Нет такого монстра, которого ты бы ни полюбил». — Его лицо — смесь нежности и боли. Я мог бы коснуться и ощутить эту плакучую акварель на пальцах. — Как это на тебя похоже.       — Может быть, нет такого монстра, которого я бы не оправдал. Но для того, чтобы полюбить, моя планка всё-таки выше.       — Неужели? — Он бросает в мою сторону короткий, полный скепсиса взгляд.       — Представь себе. — Я почти прикладываюсь щекой к спинке кресла, весь оборачиваясь и устремляясь к нему. — И ради бога, Тэхён. Какой из тебя монстр?       — Посредственный.       Я закатываю глаза, вдыхая очередной приток его одеколона, пригнанный ветром:       — Ты можешь написать эссе о своих недостатках и пороках, если тебе так неймётся. Я не против.       — Обязательно вышлю тебе экземпляр.       — Зачем же высылать? Доставишь лично. Я слышал, в Японии так тоже можно.       Мой сарказм, естественно, пропускают мимо ушей.       — Ты со мной не поедешь.       — Без проблем. Я с тобой не поеду. Это ты поедешь со мной.       Тэхён вздыхает так, что перекрывает шумом лёгких гуляющий по салону сквозняк.       Он с каким-то отчаяньем снова падает головой на сжатый кулак и больше не говорит ни слова.       Я на всякий случай тоже.