Титановый нимб

      Остаток пути у меня снова трясётся колено.       Тэхён, конечно, это замечает, но не подаёт вида. Я пытаюсь думать даже о выдрах в АкваЛэнде и том, понимает ли Чанди, с какими намерениями подступается к ней Рэй, лишь бы не продумывать разнообразные сценарии того, что ждёт нас впереди. За всем этим головная боль уходит на второй план, иногда напоминая о себе тупыми импульсами, и весь я по большей части то и дело дёргаю ремень безопасности на груди, пожирая невидящими глазами окрестности.       Когда мы въезжаем в Согвипхо, на светофоре у меня немного начинают трястись поджилки. Если честно, я понятия не имею, что это означает, но по ощущениям очень похоже. До бывшего дома Тэхёна остаётся пять минут, которые я трачу на мысленные упражнения дяди Суна, чтобы избавиться от ненужной нервотрёпки. В конце концов, любой стоик сказал бы, что, согласно их заветам, мои переживания — бесполезная ерундистика, потому что я никак не могу повлиять на предстоящее, а значит нужно лишь со смирением его принять. В любом случае, я уже решил, что буду делать, если Минхо приехал ни с чем, и что буду делать, если всё же с чем-то, так что единственная причина, по которой я на нервах — это положение и судьба самого Тэхёна.       Пейзажи перед многоквартирным домом всё те же. Однополосная дорога, парковочные места по обеим сторонам. На той, где виднеется вывеска круглосуточного магазина, за пять метров от него есть свободный карман, куда Тэхён и паркуется.       Когда звук мотора стихает, впуская звуки улицы, я слышу, как мой угрюмый человек вздыхает.       Впереди отлично просматривается вход в магазин, козырёк красного навеса, скрывающего в тени два наружных холодильника и несколько пластиковых столиков со стульями. Через лобовое можно разглядеть, что за одним таким сидят двое мальчишек и одна девочка — все лет девяти. У них в ногах баскетбольный мяч, на столе — карточки с какими-то героями.       На другой стороне, как можно дальше от них, сидит человек, одетый не по погоде и так, чтобы непременно выделяться на общем заурядном фоне вычурной стереограммой. Наглаженные чиносы, белоснежная рубашка, двубортный вязаный кардиган и остроносые туфли на ногах, закинутых одна на другую.       На столе перед этим человеком стоит открытый ноутбук, стаканчик на вынос и что-то ещё, что мне сразу не разобрать.       Этот человек выглядит недовольным, но сдержанным. А ещё он осматривает машину, на которой мы приехали, и я вот только в этот момент осознаю, что Минхо ещё и не в курсе, что его большая коллекция спорткаров отныне не досчитается одного Астон Мартина.       Мы отстёгиваем ремни одновременно, будто до этого целую неделю ежедневно репетировали.       Когда выходим из машины, меня Минхо даже не удостаивает взглядом. Неторопливо опуская крышку лэптопа и опуская сцепленные руки на живот, весь он сосредоточен на младшем брате.       Мне сложно сказать, на что похоже его внимание. Что-то среднее между рьяно подавляемым беспокойством и упрямой высотой напускного величия.       Пока мы переступаем тротуар и проходим к столу, от Тэхёна ко мне ощутимой рябью водяных колец пробирается что-то магнитно-реактивное.       Его выражение лица и выбор походки — всё отсылает к той сцене на Татуине, разве что сейчас в нём нет маскировочной скуки. Теперь он собран и полностью экипирован тяжёлой бронёй внутренней дисциплины.       Минуты назад он грустно улыбался, ещё раньше — отчаянно наслаивал предложения, теряя покой, а сейчас отодвигает стул и опускается в него с чёртовым хладнокровием Бэтмена, словно, пока он дышал перед тем, как открыть дверь, ему в голову загрузили какую-то из тех суперпрограмм, которые Морфеус с Тэнком загружали в Нео, чтобы за считанные секунды научить его боевым искусствам и навыками управления вертолётом.       Минхо неотрывно провожает взглядом каждое движение брата, а когда тот зеркалит его позу, опадая на спинку стула, приподнимает подборок:       — Не хочу начинать с претензий, но мне кажется, я чётко д…       — Не хочешь — не начинай. Иногда стоит потакать своим желаниям.       Голос Тэхёна как внезапный разрыв натянутой цепи. Хлёстко и сокрушительно.       Минхо не берёт слово следующие несколько секунд.       Братья смотрят друг на друга, и усевшийся рядом я — сейчас такая же декорация, как гудящие у стены холодильники и детские переговоры за нашими спинами.       В их переглядках много тональностей и поединков, выразительная тяжеловесность и схожая манера слегка щуриться.       Пока они ведут эту приветственную схватку, я успеваю ещё раз рассмотреть стол, понять, что то непонятное, что я увидел издали, оказывается тонкой чёрной папкой, и в очередной раз сообразить, что Минхо прождал нас здесь, наверняка, не один час.       — Рад тебя видеть, Тэхён.       Это звучит филигранно.       Но в то же время и искренне на мой неискушенный вкус.       — Радость продлится недолго.              Вопреки состоянию смуты и тревоги, в этот момент мне становится неоправданно легче. Может, потому что ответы Тэхёна отдают ребяческой дерзостью, а, возможно, дело в том, что эта манера перебрасывания колючих реагентов очень напоминает мне ту, какую эти двое использовали много лет назад, задирая и дерзя друг другу по каждому удобному случаю.       Так или иначе, они остаются братьями, выросшими под одной крышей. И сейчас, глядя на них, и в особенности прицельно изучая тон Тэхёна, одно я могу сказать точно: Минхо действительно не лгал, когда говорил, что не был в курсе убогих методов отца, и, вероятно, не доверяя всему прочему, в это единственное Тэхён верит брату без нареканий и оговорок.       Минхо пытается в него всмотреться. Пристальность заметна со стороны, хоть тот наверняка старается скрыть и её, и желание прочесть чужие эмоции, и зуд потребности найти ответы на вопросы, которые не может позволить себе задать.       — Тебе идёт этот цвет. — Он говорит легко, взлетев глазами к чужим волосам и едва заметно склонив голову к плечу.       Тэхён извещает:       — Согласен.       Я готов поклясться, что губы его старшего брата трогает едва заметная, почти неуловимая улыбка.       А потом он решает, что я заслуживаю немного больше, чем холодильники и бумажный стаканчик:       — Я убеждён на сто процентов, что это дело рук не моего отца. — Поймав мой взгляд, Минхо вальяжно приподнимает левую ладонь и беззвучно стучит указательным пальцем по виску. — Вы подрались между собой?       Я не успеваю даже подумать над ответом, как Тэхён уже находится со своим:       — Нет, я просто разозлился, узнав, что он летал к тебе, и пырнул его в висок отвёрткой.       Возможно, у меня что-то вроде подступающей истерики, но целых три секунды я борюсь с желанием прикрыть кулаком рот, чтобы не рассмеяться.       Минхо же скептически лаконичен:       — Мм.       Я решаю, что нас должны воспринимать серьезно:       — По самую рукоятку.       Минхо перепрыгивает взглядом с брата ко мне:       — Даже так.       — Ага.       — Она должна была проткнуть тебе череп до середины. Ты живучий.       — Этим я в мать.       Занятный каламбур с завуалированной отсылкой к почившему отцу Минхо заметно коробит. Настолько, насколько вообще можно вызвать дискомфорт в людях вроде него, всегда умеющих держать лицо.       В повисшей паузе я немного прихожу в себя, теряя все смешливые ноты.       Звук лупцующего по земле мяча врезается в затылок, как пронзительный грохот в фильмах ужасов.       Минхо держит мой взгляд несколько секунд, почти сразу смотря больше сквозь меня, чем в упор. По той сурово-серьёзной гримасе, с которой он замер, нырнув в свои мысли, может показаться, что в его голове составляется план моего поэтапного четвертования. И вряд ли надо мной сжалятся, начав с головы.       Вместе с этой шальной мыслью чужой пластиковый стул начинает греметь, скрипя ножками.       Человек напротив меняет позу, опуская обе ноги на землю и подаваясь корпусом вперёд, чтобы иметь возможность отодвинуть в сторону ноутбук и придвинуть на его место папку, в конце сложив на неё сцепленные в замок ладони.       — Все люди, которых отец нанял следить за тобой, вредить тебе, угрожать тебе — все до последнего отозваны. Я лично присутствовал при телефонных разговорах. — Его взгляд направлен на брата. Ледяной, твёрдый и в чём-то едва заметно нетерпеливый. — Для подстраховки впоследствии сам вышел на каждого из них и убедился в полном снятии с задачи, используя свои методы. Я клянусь и даю слово, что ни тебе самому, ни Чонгуку вместе с его семьей, ни кому-либо из важных для тебя людей не угрожает никакой умышленной опасности со стороны отца, меня или любых других ресурсов как Леви Групп, так и семьи Ким вместе и по отдельности.       Это звучит как рапорт.       Излишне громогласный и заметно суровый.       Когда он заканчивается, у меня звенит в ушах.       Дети за спиной взрываются приступом радостного визга.       Тэхён молчит.       Минхо смотрит на него, не моргая.       Я смотрю тоже.       У человека, ради которого растения выделяют кислород, вздёрнут подбородок. Он выглядит пуленепробиваемым и не впечатлённым, но я знаю его всю жизнь лучше, чем кто-либо, поэтому вижу рябь эмоций даже в том, как преломляется свет на дне его зрачков.       Он неуязвим и огнеупорен во всём, начиная с позы и взгляда, он над этим постарался, а ещё я вполне могу думать, будто у нас в голове первым делом возник один и тот же вопрос:       — Доказательства?       Минхо не смотрит в мою сторону:       — Только моё слово.       Меня не обижает. Я здесь ради того, чтобы говорить, когда Тэхёну целесообразнее гордо отмалчиваться.       Посему я подаюсь вперёд, впадая в облако уже знакомого одеколона:       — Почему мы должны ему верить?       Минхо по-прежнему чеканно рапортует не мне:       — Вы не должны.       — Как насчёт того, чтобы поклясться?       У мужчины в накрахмаленной рубашке приподнимается бровь в первом неконтролируемом акте искреннего удивления:       — Это будет иметь вес?       Стул подо мной тоже скрипит.       Как и голос:       — Скажем, своими дочерями.       Взгляд заточенным дротиком влетает прямо в меня, обдавая холодом:       — Я не мой отец. — Его тон дробный, а глаза самые живые с момента, как я увидел их владельца из салона авто. — Не в моих привычках вешать на детей свои дела, амбиции или нужду в аккредитации. Я могу поклясться своей жизнью, что сделал то, что озвучил выше. — Он переводит взгляд на Тэхёна, чуть сгибается над столом, словно слова давят ему на плечи: — Я клянусь тебе, что нашёл людей, нанятых моим отцом, и убедился, что они не вернутся к тем гнусным заданиям, что он им давал. Я озаботился и тем, чтобы в случае, если вдруг ему всё же когда-либо снова придёт в голову обратиться к ним, они сразу же дали мне об этом знать.       Лицо Тэхёна — стоическая маска воинственной безучастности. Он неподвижен общей позой, так и сидит, как Минхо до этого, держит ладони сцепленными на животе и смотрит, прищурившись в извергающего слова брата.       Того самого, который только что сказал, что… что?       — Ты заплатил им? — Мой вопрос звучит хуже всех остальных. С дырявым неверием на каждом из слогов.       Тем не менее, мне отвечают чётко и жёстко:       — В том числе. На людей можно влиять не только деньгами.       — То есть, — я пытаюсь, блять, осознать, — ты заплатил людям, которые изнасиловали твоего брата?       Здесь лицо Минхо искажается почти даже паскудным снисхождением гениев. Он выпрямляется, картинно пригнув голову к каждому плечу с хищной медлительностью:       — Иногда нужно дать врагу оружие, чтобы однажды он по неосторожности прострелил им себе ногу.       Матерь Божья…       — Да ты почти Карлос Кастанеда. — Я разочарован и ни капли не впечатлён. — Изречение красивое, но мы не малые дети, чтобы разинуть рот и обомлеть. Поясни, каким образом выданная сумма денег может навредить тому, кому ты её дал?       Прежде чем Минхо успевает просветить меня о том, как всё устроено, другой голос оседает сухим комментарием:       — Если тот, кто их получил, хочет открыть своё дело. — Мы с Минхо оба переводим взгляд на Тэхёна. Тот смотрит на брата. Его тон апатичный и бесчувственный. — И ты дашь ему ровно столько, сколько ему для этого надо. А потом сделаешь так, чтобы он погорел, даже не осознав, почему.       Я успеваю заметить тень довольной скупой ухмылки на лице Минхо. Моё, наверняка, растеряно и изляпано глупой беспомощностью:       — Откуда ты?..       Тэхён поворачивается ко мне. За долгие минуты это первое движение с его стороны:       — Те двое говорили об этом между собой. Вскользь. Но я уловил суть.       Его глаза смотрят на меня не так, как на брата. Чтобы объясниться со мной, он переключается в моменте, смягчается и тоном, и взглядом, сжимая мне сердце. Я бы подумал об этом больше и прочувствовал яснее, если бы не смысл того, что он мне только сказал.       Те двое — это…? Это двое ублюдков, которые затащили его в квартиру — в ту, блять, самую, что вот прямо здесь, через дорогу — напугали до смерти, связали, а потом и в процессе вещали друг другу о малом бизнесе, делах жизненных и планах на будущее? И Тэхён, переживающий грёбаный ад на земле, удушливо вынужденный глотать чужую сперму, с мерзкой жутью, побывавшей у него во рту, с разводами на лице и волосах, с болью внутри и снаружи, в окружении мерзавцев, гогоча вынимающих свои члены и спускающие с него джинсы — те ужасающе чёрные джинсы со смешными нашивками на задних карманах — без какой-либо надежды на то, что кто-то придёт и спасёт его, этот Тэхён умудрился запомнить, о чём те ошмётки человечества говорили вскользь между собой?..       Я не знаю, почему, но вся эта аналитическая цепь проходит по мне раскалённой кислотной спицей, вгрызаясь под кожу в районе затылка.       По выражению лица Тэхёна видно, что моя реакция отпечатывается снаружи, отражая все мои мысли. Из-за этого, или по какой-то другой причине, его глаза застывают посреди моих, будто напуганные зверьки от внезапного прожектора. Я понятия не имею о том, что творится в его голове, я не понимаю, почему в нём проступает что-то… словно бы пристыжённое, почему он вздыхает, дёргает головой и на мгновение выглядит так, будто я могу разочароваться в нём или в чём-то, господи боже, упрекнуть.       Я хочу сказать, что всё хорошо, что я просто ужаснулся тому, какой болезненной стрессоустойчивостью его наделила собственная семья, и у меня уже срывается всё это с языка, когда Минхо успевает первым:       — Всё же ты не можешь отрицать, что проживание в нашей семье наделило тебя присущим нам принципом мышления.       Он говорит это с недопустимой, плохо скрываемой похвалой.       Тэхён порывисто оборачивается к брату, посылая злой осуждающий взгляд:       — Я называю его принципом мышления завоевателей. — Несмотря на внешние признаки, голосом он флегматично сдержан. — И да. Я не отрицаю.       — Из тебя вышел бы замечательный лоббист и управленец. Это моё непредвзятое мнение. — Минхо поправляет манжеты, сверкая всё теми же запонками. Его слова чествуют, но интонация осуждает. Я понимаю заранее, что так звучит старая, откормленная с детства зависть. — Отец никогда не признается, но я убежден, что глубоко внутри он считает так же. По его словам, он допустил в твоём воспитании лишь одну роковую ошибку.       Тэхён сбрасывает прежний налёт горячности и опадает плечами. В уже знакомом жесте он опирается локтем в подлокотник и с псевдо заинтересованным хмыком подпирает кулаком висок.       Вслух он ничего не спрашивает.       Минхо и не ждёт:       — «Из него вышел бы толк, пойми я сразу, что не стоит позволять ему расти вместе с отпрыском Чона».       Глядя на болтуна, периферийно замечаю, что Тэхён слегка качает головой.       Я вздыхаю сокрушённо и без какого-либо драматизма:       — Забавно, что он считает, будто дело во мне.       — Он не считает. Он в этом уверен. Как и я. Если бы не ты, всё было бы по-другому.       На мгновение я надеюсь, что он шутит. Даже даю секундам вытечь из этого словесного клубка околесицы, ожидая, что Минхо добавит что-нибудь разоблачающее сказанный фарс, но он… не добавляет. Только смотрит на меня неуместно выразительно, будто с напором толкает свои мысли, пока я подпираю плечом дверь, отказываясь их впускать.       В конце концов, я не выдерживаю:       — Само собой. — И киваю, поджимая губы с видом уважения к чужой проницательности. — Про убийство Кеннеди слышал? Тоже моя вина.       Минхо кривит уголок губ. Глазами он усмехается. Словами продолжает эту дурную партию:       — Я тебя как раз не обвиняю. Я, скорее, тебе благодарен.       — Мне сразу полегчало, спасибо.       — Если бы мой брат не встретил тебя так рано и не был бы сосредоточен на том, чтобы первую половину жизни держаться за тебя, а вторую — искупить перед тобой вину, рано или поздно он раскрыл бы весь свой потенциал и превзошел бы меня в бизнесе. — Минхо абсолютно с неестественным раскаянием пожимает плечами, одарив каждого из нас соответствующим взглядом: — А кому понравится, когда его кто-то превосходит? Даже если это родной брат?       У меня есть один вариант на примете:       — Мне понравится.       — Ты не в счёт.       То, с какой лёгкой уверенностью это слетает с его губ, на пару секунд заставляет меня опешить.       На третьей я всё же реагирую:       — Неужели?       Минхо вздыхает, посылая мне утомлённый скучающий взгляд, которым обычно сопровождают разговор с кем-то совсем-совсем безнадёжным:       — Ты по-собачьи верный. Это раритетная черта. Она — из издержек прошлого, когда люди были ограничены в мудрости. К счастью, со временем они поняли, что остаются ни с чем, когда те, кому они были преданы, стреляют им по ногам. — Он вальяжно припадет к спинке стула, укладывая руки вдоль подлокотников. Его взгляд переполнен неискренней жалостью, больше похожей на триумф: — Тебя ведь тоже подстрелили. Только ты не стал от этого мудрее, ты продолжил быть верным и даже пришёл к врагу просить защитить своего стрелка. Никогда и никому не ставь себя в пример, Чон Чонгук.       Я вижу боковым зрением, как Тэхён меняет позу, расставляя ноги и подаваясь вперёд. Я чувствую, что он готовится меня защитить, если я замедлюсь и дам понять, что сам не в состоянии. Это волнами накатывает с его стороны, почти накрывая зудом всю левую часть моего тела.       Я благодарен ему всем своим существом и им же вспыхиваю безмятежно хладнокровной мудростью, вручённой мне долгими беседами с дядей Суном. Может быть, когда мне было восемнадцать и я только приехал сюда обиженный, истерзанный и выдернутый с кровавыми корнями, встреться я тогда лицом к лицу с этой покровительственной надменностью Минхо, у меня не нашлось бы что ему ответить, парируя и лопая его мыльный пузырь убежденности в истинности только своей теории.       Но мне, к счастью, уже не восемнадцать. Я взрослее, мудрее, и у меня есть и всегда была сила, которой лишён он.       — О, я никогда и не собирался. — Я так спокоен и уверен, что эта лёгкость чувствуется даже на кончиках пальцев. — Но, если вдруг кто-то будет достаточно безбашенным, чтобы решить, что пойти по моим стопам — это отличная идея, с твоего позволения, великий мастер, я всё-таки поделюсь с этим человеком и своей личной мудростью. — Я склоняю голову к плечу так, будто Минхо — несмышлёный щенок, которого нужно имитировать, чтобы он принял тебя за своего. — Я скажу ему: убедись, что твой стрелок действительно сожалеет и достоин того, чтобы продолжать хранить ему верность, потому что я делал то, что делал, поскольку точно знал, что конкретно мой заслуживает и верности, и упрямства, и унизительного визита даже к тысяче врагов.       Несколько секунд Минхо просто держит мой взгляд, неспешно перескакивая между моими глазами.       Позади раздаются чьи-то шаги, хлопает дверь магазина и чей-то телефон за секунду до этого звенит коротким писком, докладывая об уведомлении.       Минхо расплывается в улыбке, медленно перерастающей в оскал. Он задирает голову в беззвучном смехе, а опустив, качает, облизывая губы.       — Даже отказавшись от всех притязаний на бизнес, ты всё равно умудрился сохранить для меня причину тебе завидовать. — Он говорит это брату, внезапно лишаясь всей прежней напыщенности и опадая на стуле как-то уж совсем несолидно. — В мире нет и не будет человека, который любил бы и оправдывал меня так же упрямо и с таким же рвением просто за то, что я это я. — Он проводит пальцами по подбородку, задумавшись, и небрежно пожимая плечами: — Разве что мои дочки. Но они вырастут, и я перестану быть для них центром Вселенной. В то время, как ты, братец, это звание не теряешь четверть века и, судя по всему, не потеряешь уже никогда.       Он всё ещё усмехается, но уже без оскала. Непонятная мне лёгкость заполняет всё его лицо, делая совсем отличным от того, кто встретил нас фразой о претензиях. Может, я, конечно, поехал головой, прыгая на всех этих эмоциональных качелях, но мне вправду кажется, что теперь чужой взгляд, и поза, и сама аура вокруг будто потеряли натянутость струн и сковывающую узость чопорного маскарадного костюма.       — Я слышал, что в бизнес-классе в напитки подливают умение говорить кратко и по делу. — Голос Тэхёна раздражённый, но беззлобный. В нём досада, смирение и плохо скрываемая пощада. — Самолет тряхнуло, и ты всё пролил на галстук? Если да, не стесняйся: пососи его, мы подождем, пока это дерьмо начнет действовать.       Я не выдерживаю.       Ухмылка лезет без спроса, побуждая меня для приличия отвлечься на почёсывание носа.       Минхо не дурак, он всё замечает.       Тянет руку, накрывает ладонью папку:       — Твоя помолвка с губернаторской дочкой аннулирована. Ты никому ничего не должен. — У меня сжимаются внутренности и спадает улыбка. Минхо поддевает пальцами обложку, раскрывает и пододвигает содержимое ближе к брату, не сводя с него глаз: — Это заверенная у нотариуса бумага с отказом моих родителей от притязаний и любых потенциальных вариантов исполнения долга перед семьей, которые им только могли бы прийти в голову относительно тебя в будущем.       Я сглатываю, подаваясь вперёд. Тэхён делает то же самое, своей рукой отодвигая в сторону небольшой конверт, лежащий поверх бумаги.       Мы вчитываемся в документ с разных сторон.       Он выглядит, как настоящий.       Он не гарантия и не панацея, но он есть, а значит Минхо пытался укомплектовать свой приезд по максимуму, не просидев без дела ни один из дней недели.       Рука его младшего брата на столе сжимается в кулак. Я вижу, как учащённо начинают вздыматься его плечи.       А ещё я знаю, почему он медлит с комментарием. Уверен, мы оба думаем о том, что именно здесь не так.       — Он обещал Тэхёна. — Я поднимаю взгляд на Минхо. Ловлю его порывисто ответный и не жалею ни тона, ни слов: — Подкрепил этим сделку. Хочешь, чтобы мы поверили, будто он оставит это так просто? Не потребует заплатить за то, что его поставили в такое положение? Вынудили извиняться и отзывать данное кому-то слово?       Минхо мгновенно ведёт головой в отрицании:       — Отказ от договорённости поступил не от нас. Извиняться пришлось губернатору.       Я хмурюсь:       — В каком это смысле?       — Помолвку разорвала японская сторона. Я позаботился об этом.       Тэхён сбоку поднимает голову, клокоча:       — Что, блять, значит «позаботился»?       — Связался с Мисаки напрямую. Нашёл особые эпизоды в её личной жизни, угрожал их раскрытием её отцу, взамен сокрытия попросил отменить помолвку с её стороны. — Минхо чеканит без сучка и задоринки, отчитываясь как по бумажке. — Она пошла на это. Ты можешь позвонить ей, она подтвердит.       Я сокрушённо прикрываю глаза, снова падая на спинку кресла.       Это просто, блять, невероятно.       Это просто, сука, пиздец.       — Попробовать обойтись без того, чтобы сделать кого-то несчастным, ты не посчитал нужным?       — Насколько мне не изменяет память, во время нашей встречи ты не озвучивал, какие методы допустимы, а какие — нет. Я сказал, что сделаю то, что должен, и я сделал. — Он логичен и бесстыж каждой клеточкой тела и оброненной буквой. Снова дёрнув чёртовы манжеты, он небрежно наплевательски добавляет: — Не думаю, что девушке угрожает что-то, хотя бы немного соразмерное тому, что выпало Тэхёну. Возможно, пару месяцев её просто ограничат в новых сумках и украшениях. Она переживёт.       Я вскипаю, просто потому что уже раздраконен в хлам:       — Я, возможно, удивлю тебя, Минхо. Но в жизни женщины сумки и украшения — это не прихоть, а компенсация.       У того опять возникает это почти детское неверие:       — И что же они компенсируют?       — Необходимость делить эту планету с ослами вроде тебя, которые пренебрегают ими из поколения в поколение.       Он снисходительно хмыкает, улыбаясь:       — Полагаю, это тебе сказали сами женщины.       Я щурюсь, отбивая:       — Нет, конкретно это мне сказал мужчина.       И если где-то поблизости сейчас была бы камера, я бы помахал в неё и сказал «передаю привет дяде Суну, которого ежедневно поминаю всуе».       Минхо продолжает улыбаться, я — держать его расслабленный веселящийся взгляд.       Сбоку Тэхён грозно разрывает этот круг:       — Что в конверте?       Старший брат сбрасывает лёгкость, опуская на конверт неясный критический взгляд:       — Полагаю, письмо. Я его не читал. Отец просил передать тебе напоследок. — Выждав секунду молчаливой реакции Тэхёна, он снова пытается хрустеть шеей, сбрасывая ещё одну бомбу: — Также он просил меня позвонить ему, включив громкую связь, когда я окажусь в твоем обществе. Он назвал это «необходимым условием перед заключительным прощанием». Когда будешь готов, я осуществлю звонок.       Разрывная граната тревоги изрыгается на дне моего желудка, пуская по спине мурашки.       Зачем, блять, этому сукину сыну понадобилось это условие? Оно — буквально светящаяся табличка, докладывающая, что не всё так просто, как могло показаться.       Судя по выражению лица Тэхёна, он думает о том же самом. Я пытаюсь ничего не упустить, пристально его разглядывая, считывая реакцию даже в мимолётном дёрганье пальцев на столе. Говорить с Минхо — это одно, слушать голос Кенсу — совершенно другое. Для Тэхёна это иной уровень стресса, другая стадия пост травмы. Для меня это значит только одно:       — Нет.       Минхо смотрит на меня мельком. Его внимание сосредоточено на брате.       — Набирай.       Голос Тэхёна торжественно леденящий.       Я тянусь к нему корпусом и контратакой:       — Тэхён, ты не дол…       — Я должен, Чонгук. — Его взгляд мягкий и сокрушающий одновременно. — Мы оба это знаем.       Я мотаю головой, хватаясь пальцами за край стола:       — Тут что-то н…       — Не так, я согласен, но час назад ты сказал мне, что мы обязаны приехать сюда, и я тебя послушал. Давай доведем всё это до конца.       Его слова мрачные и неотвратимые. Я знаю, что каждое из них правдиво.       Он спрашивает:       — Хорошо?       Будто единственный, кто хоть что-то тут решает — это я.       Мне остаётся только кивнуть, выдохнуть и упасть спиной на спинку стула, прижав сложенные руки к груди в попытке не защититься, но создать видимость цепей для сдерживания своей заранее подступающей агрессии.       Минхо уже успел достать откуда-то телефон.       Прожав по экрану пальцем, он укладывает его на стол, включая громкую связь.       Гудки кажутся мне ударами колокола, которым знаменуют приход нового витка чумы.       Когда они пропадают, оповещая о том, что на том конце ответили на звонок, следом не произносят ни «алло», ни «слушаю», ни «здравствуй».       Там молчаливо требуют заговорить первыми.       И Минхо послушно и знакомо следует правилам игры:       — Отец.       — Минхо.       Голос Кенсу хуже, чем я его помнил.       Возрастной, неторопливый, начищенный, как фамильное серебро, избавленное от сколов и деформаций.       В нём много подтонов и несуществующих ударений. Так озвучивают в дубляже мудрых и безнравственных серых кардиналов, которые держат под контролем весь мир, не зная, что это такое — потерять лицо или быть застигнутыми врасплох.       — Ты уже встретился с тем человеком?       Формулировка из динамиков такая паскудная. Я втягиваю воздух, толкая щёку языком.       Тэхён медленно откидывается на спинку стула, укладывая руки вдоль подлокотников. Он смотрит вперёд, через дорогу, сквозь окна дома напротив. Его лицо ничего не выражает. Просто фарфоровая маска.       Минхо докладывает ровно:       — Да, отец.       Там хрустяще удовлетворённо мычат, поднимаясь с дивана или кресла. Вокруг нас по-прежнему звуки улицы, детских голосов и гудящей электроники, но я слышу фоновый шум внутри смартфона так, будто это грёбаная ракушка, поднесённая к моему уху.       — Я знаю, что он пытался найти информацию о родственниках своей матери и потерпел в этом неудачу. — Пальцы на подлокотниках тэхёнового стула сжимают белый пластик. — Это логичный исход, поскольку она не была никому нужна, что он — и это очень примечательно — вдоволь от нее унаследовал.       Я не понимаю всего смысла, отвлекаясь на яростное жжение в груди. Чужая сардоническая чёрствость насквозь прошита показной учтивостью, выделяясь безобразно чёрствыми нитками. Меня от неё воротит, как от заветренной рвотной массы.       — Вместе с тем, он так же потратил время на то, чтобы разузнать что-то и о мужчине, который её обрюхатил, что тоже оказалось безуспешной затеей. Впрочем, так же, как и всё, за что он когда-либо брался в жизни. — Я скриплю зубами, опрокидывая голову, пока эта мразь продолжает блядски растянутым голосом, изобилующим гипнотической густотой, которая была в его арсенале, даже тогда, когда нам с его младшим сыном было по шесть: — К счастью, в моем случае упорство всегда окупается, поэтому, если ему вдруг будет нужно, он может попробовать хорошо попросить у меня поведать ему то, что известно об этом мужчине лично мне. Может быть, я даже соизволю указать точку на карте, если ему повезёт предложить что-то стоящее взамен. Или если я буду в достаточном расположении духа, чтобы придумать, чем этот никчёмный щенок сможет отплатить мне за мои услуги картографа.       До меня доходит не всё, но одно кажется ясным как этот блядски солнечный день. Ублюдок только что закинул какую-то наживку, о которой мне ничего не известно, но очевидно известно Тэхёну, который сжимает края подлокотников до белизны и весь кажется пронизанным невидимыми толстыми иглами, не позволяющими ему сдвинуться с места без острых спазмов сразу во всём теле. Его лицо всё ещё фарфоровое, но глаза — в живой росписи насыщенного импрессионизма. Он глядит в телефон и по ощущениям старается прожечь его взглядом, пробуя снова и снова.       О чём бы ни шла речь, я вижу, что ему не всё равно. Вижу, что Кенсу всё продумал. Он дает обещание не лезть, но скидывает весомый козырь, соблазняя приползти к нему самому. Это гнусный прием безобразных людей, венцом которых этот человек и является.       Возможно, именно поэтому меня захлёстывает этот неконтролируемый импульс.       Желание защитить Тэхёна от всех брошенных в его адрес холёных кляуз и острая потребность закрыть его от монстра, который считает, что всегда и во всём будет оставаться перед сыном в победителях, смешиваются во мне скрипучим клубком сухих веток и вспыхивают грёбаным пожаром, подбрасывая ближе к столу, размыкая губы и извергая шипящее надломленное:       — Ах ты безду…       Они действуют сообща.       Минхо резвым движением с ювелирной точностью обхватывает корпус смартфона и закрывает динамик большим пальцем. Тэхён подаётся ко мне со скоростью чёртового гепарда, вскидывая руку и накрывая мой рот ладонью.       Она у него ледяная.       На фоне лощёный голос продолжает свою игру полутонов:       — …и не забудь про обед в пятницу вечером. Подготовь к нему детей.       Глаза Тэхёна близко-близко, они прыгают по моим, крича мольбой, словно того, что он без остановки мотает головой в немой просьбе, может быть недостаточно.       — …не желаю повторения прошлых курьезов. Если ты не в состоянии найти хороших воспитателей, я займусь этим сам.       Буря внутри меня затихает мерными спазмами страшно медленно. Сердце грохочет в ушах, а Тэхён всё смотрит, продолжая безмолвно просить не встревать. Не рисковать собой. Не вызывать чужой гнев. Осознание приходит, как трезвость под струями ледяной воды. А следом за ним — чувство сбивающего с ног тепла от ощущения ладони, мягко и успокаивающе поглаживающей мой затылок.       — …и без того есть, чем заняться, исправляя твои ошибки. Надеюсь, ты уже купил обратный билет и не теряешь времени зря. И Минхо.       За Тэхёном мне не видно выражение лица того, кто всё так же ровно отвечает:       — Да, отец?       — Напомни мне, что я говорил тебе о крысах?       Пауза короткая, как лезвие бритвенного станка.       — Они хорошо поддаются дрессировке.       Кенсу заканчивает тем же, чем и начал. Гудящим удовлетворенным хмыком.       А после отключается.       Я выдыхаю в плотную тесноту чужой ладони.       Тэхён убирает её медленно, так же заторможенно припадает к спинке стула, оборачиваясь к Минхо.       У того к лицу смирно приколочена совесть, он смотрит на брата со смесью признания вины и чем-то, что можно интерпретировать как «мы оба знаем этого человека достаточно хорошо, чтобы удивляться».       — Я не знал ничего про это. Клянусь. — Его слова искренни, но невозмутимы. — Я думал, он хочет просто вслух выказать тебе пренебрежение, потешив своё эго.       Я отлепляю руки от груди, чтобы пошевелить затёкшими в напряжении пальцами.       У Тэхёна больше не горят эмоциями глаза. Теперь они такие же, как были, когда он только сел за этот стол. С таким же воинственным спокойствием он берёт со стола конверт и вскрывает, вынимая оттуда желтый лист А5, сложенный вдвое.       Разворачивает, пробегается глазами, а после без каких-либо изменений в лице складывает обратно, проводя пальцами по сгибу, и убирает в конверт.       Его движения неспешны и выверены. Он подвигает к себе раскрытую папку, помещает конверт внутрь, закрывает обложку.       — Спасибо за содействие. Не был рад встрече.       Тэхён говорит это сухо и отстраненно, цепляя папку и поднимаясь с места.       — Тэхён. — Минхо весь подбирается и вскидывает руку, цепляясь за его запястье. Тот успел подняться и теперь смотрит на чужие пальцы, накрывающие его вены, с застывшей цементной озадаченностью. — Я плохой брат. Всегда им был и буду им оставаться. Но я хочу тебе напомнить, что ты всегда можешь ко мне обратиться, в чём бы тебе ни понадобились помощь или содействие. Я не откажу. — Минхо глядит снизу вверх без гонора и амбиций. Неожиданно простой и опять какой-то помолодевший. — И, если когда-нибудь ты сможешь меня простить, я бы хотел, чтобы у моих дочерей появилась возможность проводить время со своим дядей.       Его брат переводит на него взгляд медленно — прогулкой по руке, всё ещё держащейся за него. Поднявшись к глазам, Тэхён вздыхает, выдерживая паузу:       — Мы оба знаем, что у них нет дяди.       Минхо ведёт подбородком, парируя:       — Мы оба знаем, что, несмотря ни на что, они есть и будут твоими племянницами.       А потом отпускает руку, опуская свою на стол.       Несколько секунд они просто смотрят друг на друга в этом маленьком пространстве понятной им связи.       Отличающиеся внешне, как сплавы разных по твёрдости и пластичности металлов.       Один в ярко-оранжевой футболке с волосами, частично выкрашенными в серебро. Второй — в лакированных туфлях и двубортном кардигане в стиле английских аристократов.       Двое сыновей жестокого монстра, каким-то образом сумевшие остаться людьми.       Каждый в по-своему исчисляемых пропорциях.       — Мы с тобой в этом похожи, да? — Тэхён перекладывает папку в другую руку, придавая своему голосу беззлобную снисходительность. — Оба пытаемся искупить вину одинаково паршиво и коряво.       Минхо улыбается глазами, чуть поджимая губы:       — Не особо-то и похожи. Ведь тебя простили, пусть ты не прощаешь себя сам, а вот я обречён о прощении только мечтать. — Пауза закольцовывается недвусмысленным прощупыванием: — Так ведь?       Тэхён поднимает голову и пробегается глазами по окружающему нас пространству, останавливаясь взглядом за моей спиной, где-то в районе продолжающих шебуршать детей.       Мы с Минхо смотрим на него снизу вверх, по ощущениям оба готовые ждать вечность.       — Забыл тебе сказать. — Ветер подхватывает пряди, когда Тэхён наконец возвращается глазами к брату, убирая свободную руку в карман брюк. — Я на днях лишился Астона.       Минхо переводит взгляд на меня.       Смотрит на красную Мазду Милки.       Сокрушенно вздыхает и снова поднимает глаза к брату:       — Это была очень хорошая машина.       Тэхён выходит из-за стола, касаясь моего плеча, и коротко сжимает, сигнализируя, что нам пора.       Когда я поднимаюсь, напоследок он бросает брату через плечо:       — В ней всё равно было бы неудобно возить двух маленьких племянниц.       Уходя вторым, я не оборачиваюсь проверить выражение лица Минхо, но что-то мне подсказывает, что оно не скрывает удовлетворённости.       Оказавшись в машине, Тэхён заводит двигатель и сразу же трогается с места, выезжая со двора.       Чёрная папка лежит на его коленях.       Она не дает мне покоя.       А ещё я не ощущаю себя так, словно осуществил мечту. Чувство удовлетворения от встречи движется медленно, скептически щурясь и оглядываясь по сторонам в подозрениях.       Водительское окно по-прежнему открыто, и с набором скорости всё снова заполняется гуляющим ветром.       Только сейчас вспоминаю, что вчера вечером попал в аварию, а сегодня с утра проснулся в больнице. Напряжённость последнего часа отсекается скорлупой, снова заполняя меня всеми внешними ушибами и обстоятельствами.       Действия сменялись так стремительно, что даже человек, вроде меня, привыкший к бешеной скорости, сейчас ощущает последствия укачивания.       Тэхён сбоку достаёт откуда-то свой телефон, забирая всё моё внимание. Следя за дорогой, он лупцует по экрану большим пальцем, осознавая, что смартфон разряжен. В точности, как и мой до этого. Тот самый, который Тэхён сейчас отсоединяет от зарядного шнура, чтобы подключить свой.       Я интуитивно и согласно логике подозреваю, что он хочет как можно скорее связаться с уже бывшей невестой из Японии.       Я очень надеюсь, что бывшей.       Что всё сказанное Минхо действительно и актуально, что грёбаный Кенсу пошёл нахер и Тэхён свободен, несмотря на манипуляции, выблеванные его отцом.       Весь я — это один сплошной зуд, дёргающий ногой и хватающийся за мысли, неспособный усидеть на месте:       — Что он имел в виду, говоря про каких-то твоих родственников?       Ветер подвывает со стороны окна вместе с мотором, и это единственные звуки, которые отвечают мне с полной готовностью. Тэхён же молчит.       Его профиль напряжённый и немного остолбенелый. От фарфоровой маски остались только очертания но́ски, а во всём остальном — какое-то угрожающее смятение, отражающееся прямо в мышцах рук, цепляющихся за руль.       Я прощупываю осторожно:       — Могу я спросить, что было в конверте?       Он ничего не говорит и никак не реагирует несколько секунд. Даже его голова поворачивается проверять ситуацию на шоссе с резкой механической отточенностью.       Когда мне кажется, что я ничего не добьюсь, свободная рука подбирает с колен папку и протягивает мне скупым отлаженным жестом.       Открывая конверт, я ощущаю предзнаменование чего-то гадкого прямо подушечками пальцев. Энергетика вынутой записки такая же, как у трупов крыс, распотрошённых кошками возле мусорных баков позади гостиницы.       Почерк Кенсу — визуальная копия его голоса.       Можно даже подумать, что столь витиеватым шрифтом следует подписывать открытки с пожеланиями.       Короткий текст, открывающийся мне, разумеется, не содержит ни одного.       Пока я читаю, злость жжет мне живот раскалённым тавро прямо изнутри.

      «Ты — слабохарактерное ничтожество, и мир сожрёт тебя раньше, чем ты опомнишься.

      До тех пор советую оглохнуть, чтобы не слышать, как он будет чавкать.

      Я же не пошевелю и пальцем, ни чтобы уничтожить тебя, ни чтобы спасти.

      У тебя нет и не было семьи.

      Семья вообще — самое малое из того обширного списка вещей, которых ты никогда и не заслуживал.»

      Магматическое варево из желчи, омерзения и гнева заполняет меня настолько, что я начинаю фантомно ощущать жар.       — Какая мразь.       У меня получается тихое клокочущее шипение.       Из-за того, как я сжал челюсть, закладывает уши и начинает по новой пульсировать в пострадавшем виске.       Ярость, которую я испытываю к Кенсу, нездорова и опасна для здоровья. Её нужно будет переработать, извлечь и уменьшить, пока она не отравила мне кровь.       — Всё это — ложь. Всё, что он говорил по телефону, всё, что здесь написал. — Я звеню, дёргая чёртовой бумажкой в руке на каждом чеканном слоге: — Всё — беспочвенная хуйня. Не смей ей верить. Ты заслуживаешь всего самого лучшего. И заслуживал всегда.       Он, конечно, молчит.       Механически, упрямо, надломлено.       Я выдыхаю, наклоняясь ближе:       — Ты меня сейчас услышал?       Полагаю, дело в моем голосе или тоне. Он бурлит, как то варево в животе, и, наверное, поэтому Тэхён снабжает меня коротким кивком.       Я говорю:       — Хорошо.       И сажусь нормально, комкая записку в руке.       Я знаю, что Тэхёну нужно время, нужно подумать, переварить и осмыслить, может быть, оно требуется и мне, хоть и не настолько, чтобы всю дорогу я сидел безмолвным роботом, запрограммированно переставляющим ноги между педалями.       Но в этом и нет ничего странного, потому что наше восприятие разнится в процентном соотношении пережитого.       Его муки глубже и дольше, он, конечно, ещё не верит, что им может прийти конец, наверняка, сейчас он занят перемоткой всего диалога, ревизией вариантов подстав, обманов и заблуждений. Я не хочу и не собираюсь ему мешать.       Я просто жду.       Жду на соседнем сиденье машины.       Жду, пока включается телефон и Тэхён молча снимает блокировку, чтобы, смещая взгляд от экрана к лобовому стеклу, быстро набрать сообщение.       Жду, пока он несколько раз проверяет дисплей на наличие уведомления об ответе.       Жду под звук собственного пульса в ушах и топот моей правой ноги, вечно беспокойной и склонной к суете.       Жду, проходя через калитку в гостевой дом.       Я жду, пока он проверяет телефон опять, пока идёт на кухню, не включая свет, пока прислоняется поясницей к столешнице и снова разблокировывает смартфон.       Подсветка экрана озаряет его напряжённое лицо, делая неестественно бледным.       А потом он прожимает что-то и прикладывает телефон к уху.       На меня он не смотрит. Только в пол, в стену, окно, поверхность стола. Мечется в ожидании, весь сжатый, как металл на холоде, и натянутый, словно швы на моем виске.       Что на том конце берут трубку, я понимаю по вдоху, с которым Тэхён готовится начать диалог.       Потому что по факту он не роняет ни слова.       На том конце с ходу врывается в пространство отдаленный женский голос, на расстоянии превращающийся для меня в склочный щебет, из которого мне с порога не понятно ни слова.       Щебет длится не больше половины минуты, а потом обрывается так же резко, как и начался.       Рука Тэхёна медленно стекает к бедру, в процессе блокируя телефон.       Сам он облизывает губы и смотрит в погасший экран.       — Что она сказала?       Я держу дистанцию, не желая вторгаться в пространство его вечной зоны отчуждения и сублимации. На мой вопрос он не поднимает ни головы, ни взгляда. Только монотонно отзывается куда-то в пространство:       — Если коротко, то «будь ты проклят вместе со всей своей семьей. Это наш последний разговор, никогда больше мне не звони, подлый мудак».       И это больше, чем исчерпывающе.       Я вдыхаю медленно и слишком глубоко.       У сказанного вполне конкретный вывод. Минхо не соврал. Хотя бы касательно истории с губернаторской дочкой.       Я вскидываю руки и для опоры хватаюсь за косяки двери, чтобы чуть склониться корпусом вперёд и выдохнуть обрушивающееся с плеч облегчение.       Что бы там ни было, можно хотя бы вычеркнуть из списка проблем всю чертовщину с Японией и женитьбой.       Тэхёну не нужно улетать на встречу с представителями страны солнца, не нужно пытаться всем угодить, его не окольцует незнакомка и не возьмёт в оборот ещё один влиятельный взрослый мужик для реализации своих амбиций.       В груди от осознания очень тепло и мягко. Как нагретый плед, пролежавший у батареи в холодный заснеженный день.       Тэхён там впереди двигается почти бесшумно. Так же отодвигает стул и садится за стол с осторожностью воров, не желающих задеть раскиданные в пространстве лазеры.       Из отчетливых звуков — только короткий стук корпуса телефона, когда Тэхён опускает его перед собой на стол. Опираясь локтями в столешницу, он складывает ладони в кулак и утыкается в него губами, сквозь плотный клубок всматриваясь в привычную синеву чанёлевского аквариума.       В доме ощутимая гудящая тишина.       Рэй сказал, что сегодня у всех рабочие смены, сам он уехал к Чанди, и из живых существ до приезда нас с Тэхёном в этом здании были только Перси, Карл и Дюна. Они виляют хвостами, укутанные вуалями плавников, а я почти могу увидеть рябь их отражения в глазах наблюдателя, который, очевидно, всё никак не способен загнать в депо бесконечный локомотив бегущих на опережение мыслей.       — Ты переживаешь, что Минхо или Кенсу могли нас обмануть?       Возможно, прошло немало времени в этой обоюдной гулкой тишине, потому что мой вопрос щипает чужие плечи краткой дрожью и даже мне самому кажется неожиданным ударом палочки о медный барабан.       Тэхён вскидывает на меня взгляд поверх кулака, и я обезоружено сглатываю от того, с какой наполненностью и растерянностью смотрят на меня эти невозможные глаза.       — Думаю, что… — он говорит в ладони, получается глухо и хрипло, ему приходится чуть отстранить руки и прочистить горло, — думаю, что, возможно, не в этот раз. Но надо проверить твою маму с бабушкой. Просто на всякий случай.       Я не спрашиваю, зачем. Не задаю лишних вопросов. Мне не доступны сценарии, которые уже успели сотни раз нарисоваться в этой голове. Может, он вообще дошёл до того, что предположил, будто, пока Минхо отвлекал нас в районе Согвипхо, кто-то пробирался в дом моих мамы с бабушкой, чтобы оставить на одной из стен надпись о том, что тайная комната снова открыта. Истерический юмор внутри — явная попытка защититься от любых подобных вариантов развития событий. Но ещё лучше — согласно кивнуть, достать телефон из кармана и действительно позвонить маме. Что я и делаю, выходя в гостиную, потому что где-то на задворках так или иначе мелькает мысль, что Тэхёну хочется побыть одному без пытливого неугомонного прилипалы, протирающего в нём дыру с порога.       В гостиной тоже нет света, всё, что доступно, льется из двух окон со стороны телевизора, оседая в пространстве парящей пылью.       Я сажусь на диван, укладываясь затылком на спинку, и подношу телефон к уху. Гудки длинные и не устрашающие, только моя невротическая нога всё равно скачет до тех пор, пока на другом конце не снимают трубку с простым, лишенным тревог:       — Да, милый?       Я прикрываю глаза, заполняясь новой порцией теплоты.       Согласно журналу вызовов, мама не звонила мне с вечера вчерашнего дня, а значит про ситуацию на треке ей ничего не известно, что не может не радовать втройне, потому как достаточно на сегодня стресса — вообще всем без исключения.       — Привет, мам. Как твои дела?       — Мои дела? — на фоне гремит какая-то посуда и привычно звучит радио. — Вполне себе неплохо. Сегодня выходной, я пробую испечь тот мясной пирог по рецепту Тэхёна, который у него тогда выпросила бабушка. Сама она сидит снаружи с дядей Суном и делает расклад на его сына.       Я тихо усмехаюсь, ероша себе волосы и прикрывая глаза:       — И дядя Сун её об этом, конечно же, не просил.       — Конечно же.       — А что случилось с сыном дяди Суна, раз бабуля решила, что тому срочно требуется расклад?       — Насколько я поняла, он собирается переехать в Америку с женой и детьми. Ему там предложили работу. Что-то на техническом, я не запомнила.       Ну вот.       Мир иногда слишком большой. Англии, Японии, Америки. И все что-то у кого-то отбирают, или что-то кому-то дают.       — Звучит недурно.       — Да. — У мамы звенит таймер, она немного пыхтит, орудуя чем-то вроде деревянной ложки, если верить звуковому сопровождению. — Разве что они намереваются забрать с собой и дядю Суна тоже. А он не хочет оставлять дом и Флеминга. В общем, там целое дело, и твоя бабушка решила, что непременно должна сунуть туда свой нос.       — Передавай ему привет, я заеду в ближайшее время.       — Ага. Он уже просил тебе передать, чтобы в следующий раз ты не брался пересаживать цветы с негативными эмоциями.       Я качаю головой, не уставая удивляться прозорливости этого человека.       — Понял.       — Так ему и передам. — В образовавшейся паузе диктор вещает что-то, сам же хохоча в процессе. — А ты чего звонишь? Всё нормально?       — Да, мам. — Правда же? Я имею право говорить такое? — Вроде бы.       На том конце мама, очевидно, делает радио значительно тише.       Я слышу её шаги. Потом вздох. И следом почти утвердительное:       — Это «вроде бы» связано с Тэхёном?       Я открываю глаза, падая снизу вверх в серую однотонность потолка. Всего секунду кажется, что он надвигается, будто те движущиеся друг на друга стены из кино или книг.       Видимо, я отмалчиваюсь слишком долго, потому что мама по итогу констатирует почти даже без обречённости в голосе:       — Хотя чего я спрашиваю. Конечно, это связано с Тэхёном. Что случилось?       И я рассказываю.       Про звонок Минхо, про саму встречу, про всё, что он сказал, как сказал и чем попытался подкрепить. Я говорю даже про ебучую записку и звонок сучьего мудилы, про подтверждающую реакцию девушки из Японии и то, что ни я, ни Тэхён не можем избавиться от ощущения, будто нас обводят вокруг пальца, но мы пока просто ещё не поняли, каким образом.       Сначала мама только мычит, давая себе время взвесить услышанное. Я больше не слышу ни радио, ни звуков готовки.       Потом чуть приглушённо и явно не мне она отвечает:       — С Чонгуком. — На фоне бабушка оказывается ближе или громче, потому что я улавливаю отголоски её чуть скандального тона. — А как они предсказывали? — Бабуля отвечает коротко. — А, ну само собой.       Я не выдерживаю:       — Вы о чём?       — Твоя бабушка спрашивает, «всё случилось, как предсказали карты?»       — Это в плане «просто»?       Мама передаёт бабуле:       — Чонгук спрашивает, «это в плане просто»?       Я слышу, как та явно вскипает, значительно повышая голос:       — А вы двое слышали от меня какие-то ещё комментарии касаемо этой ситуации?!       Мы с мамой тяжело вздыхаем одновременно, заполняя динамики гулом морских ракушек.       Я слышу, как бабуля спрашивает уже совсем рядом с мамой:       — Кто вмешался?       Я тупо моргаю, прыгая по потолку бессвязной озадаченностью извилин:       — Вмешался куда?       — Чонгук, — бабулин голос звучит предостерегающе, — не нервируй меня давай. Вмешался в эту вашу сложную ситуацию кто? Карты мне показывали третью сторону, «гость из прошлого» или что-то около того. Так кто?       Сначала я немного подвисаю.       А потом перевожу взгляд в сторону окна, ловлю траекторию танцующей пыли и как-то сумбурно вспоминаю, что Альберт Эйнштейн, описывая два полярных взгляда на жизнь, говорил, что есть только два способа её прожить. Первый предполагает, что ты выбираешь жить так, будто чудес не существует. А второй — будто кругом одни чудеса.       У чудес, на самом деле, очень много форм, лиц и конфигураций. К чудесам, между прочим, можно отнести и то, что другие давно привыкли считать обыденностью. Например, ту же интуицию. В одном британском сериале очень точно говорится, что она — это обработка данных столь быстрая, что разум просто не в состоянии воспринять её привычным способом.       В этой связи можно предположить, что расклады моей бабули, которые не подкреплены никакой заимствованной методикой, а берутся исключительно из её шальной головы, — это что-то вроде способа интерпретации её же интуиции посредством визуальных символов на картах.       И если так, то кто я, чтобы, чёрт возьми, спорить с проводником чудес, делая вид, будто первый способ прожить жизнь мне гораздо ближе?       — Старший брат Тэхёна.       Бабуля триумфально хмыкает мне прямо в динамик.       Мама снова вздыхает, возвращаясь к насущному:       — Они переживают, что он мог их обмануть.       — Мог. — Бабуля преувеличенно громко лупцует деревянной ложкой по сковородке, чтобы, очевидно, пробить у меня в виске ещё одну дыру. — Но не будет. Там замешано чувство долга, это ещё те оковы. И вообще, я делала и другие расклады. Я слежу за ситуацией, непутёвые мои создания. Всё будет хорошо.       Мама сходу озвучивает мою мысль:       — Для кого хорошо, ты уточнила?       — Для всех, кроме меня, очевидно! — Мне даже приходится чуть отвести телефон от уха от мощи чужих склочных децибел. — Потому что мне вас всех терпеть до конца своих дней, которые подозрительно не спешат заканчиваться!       — Всё-всё, мама, мы поняли. Може…       — О правда? — Сарказм сочится из бабушки в таких оборотах, что я почти вижу перед собой то, с каким наигранным удивлением эта женщина смотрит сейчас на маму поверх своих очков. — Так вы ещё и понятливые! Хвала небесам, не всё потеряно.       Мама отзывается почти со скорбью:       — Я живу с тираном, Чонгук.       Бабуля в ту же секунду отбривает с размаху:       — Тебе не впервой, не так ли, дорогуша?       Я прикрываю глаза ладонью, борясь с желанием начать истерично и бессовестно смеяться.       Мама вздыхает, бормоча под нос что-то похожее на ругательство, а потом, понизив голос, доверительно сообщает мне то, что я и так знаю:       — Она невыносима.       — Тем не менее, ей как-то удалось немного меня успокоить.       И это без шуток.       Мне кажется, что стальные лапы надуманных предчувствий, давящие мне на грудь, не исчезли полностью, но по ощущениям хотя бы превратились в плюшевые.       — Да, это она умеет.       Я вздыхаю, проводя ладонью по лицу и морщусь, нечаянно задевая пластырь:       — Запереть, что ли, её в комнате с Тэхёном, чтобы он вышел потом с таким же эффектом.       — Он сильно нервничает?       — По большей части, он как будто сильно огорошен. Сидит на кухне и смотрит в одну точку.       Мама согласно мычит, деликатно озвучивая подходящую мудрость:       — Дай ему время.       — Конечно. Сколько угодно. Я просто…       Рот смыкается сам, потому что он согласен с головой: не стоит озвучивать сейчас всё, что в ней вертится. Это не вовремя, это глупо, это эгоистично, это вообще не то, с чем я должен непременно бежать к кому-то изливаться, неспособный справиться сам.       — Ты просто…?       — Да ничего. Просто переживаю за него.       И это не ложь.       — В этом я не сомневаюсь. Только я твоя мама, и мой долг напомнить тебе, что переживать и за себя тоже — абсолютная человеческая норма. Поэтому скажи то, что действительно хотел сказать.       Ее голос — как проснуться от солнца, заливающего комнату, и услышать, как где-то в доме смеются дорогие тебе люди, напоминая, что есть много больше, чем болезни, военные операции и новости о людской жестокости.       А я всего лишь маленький человек. Ещё я недопес и недохомяк, но для некоторых куда важнее, что я прежде всего мужчина, хоть люди вроде Кенсу периодически и называют таких, как я, бабами, а бабами — женщин, и даже с учетом всего этого найдется куча людей, которые скажут мне, что я не должен ныть, капризничать и, будучи двадцатипятилетним взрослым лбом, чуть что, продолжать звонить маме, чтобы рассказать ей о своих страхах и сомнениях. Это всё каким-то образом исходит из теории о том, что мужчины являются полом сильным, а женщины — слабым, тогда как в подобном совершенно нет правды, поскольку в этом мире есть только одна истина, лаконичную формулировку которой я когда-то услышал в одном неплохом аниме. Она звучит ужасно просто: «все сильны и все слабы», и, если недостаточно понятно, дополняю это словом «одновременно». Посему да, я легко поддаюсь уговорам, без боя использую протянутую возможность, потому что в моей жизни существует не только чудо. В ней есть и периоды силы, и время для слабости:       — Я немного боюсь.       — Чего?       — Что когда он убедится, что ему ничего больше не угрожает, то уедет.       — Куда уедет?       Это такой непосредственный вопрос. Почему-то он трогает меня больше всего, заставляя засуетиться на месте: податься вперёд, опереться локтями в колени, уставиться себе под ноги:       — Я не знаю, мам… Куда-нибудь?       Она не думает ни секунды:       — Ты говорил, он сказал, что никуда от тебя не денется.       — Да. — Я бессознательно фыркаю в приступе горькой иронии, теряя самоконтроль: — И это не мешало ему вызвать тебя на ваш секретный разговор, чтобы сообщить тебе, что он улетает с острова.       — Он принял это решение за несколько часов до этого, после сообщения с угрозами в твой адрес.       Она звучит так ровно, так по-взрослому.       — Да. В этом-то и дело. — А я так не могу. Меня шатает, я начинаю частить и тру костяшкой пальца лоб, кажется, уже до боли: — Я ничего не могу контролировать. Завтра утром ему придёт ещё какое-нибудь сообщение, например, с предложением теперь уже от лондонского денди — и что помешает ему опять начать собирать свои грёбаные чемоданы?       Я жмурюсь, осознавая, что свернул не туда.       Мама справедливо теряется:       — От кого сообщение?       — Неважно… — Лоб, кажется, уже потерял чувствительность. — Боже, я просто… я не знаю.       Мама молчит дольше, чем за все паузы в этом разговоре. Рядом с ней я не слышу никаких звуков, только хрустящее эхо собственного сопения.       А потом она говорит:       — Ты ему не доверяешь.       И это не звучит обвинительно и разоблачающе. Это получается у нее немного печально, будто мы дошли до момента, где ей нечем мне помочь.       — Нет. — Я оставляю лоб в покое и снова хватаю летающие тарелки пыли в пятне света. — Нет, я доверяю ему. Во всём. — И это честно. — Наверное, дело в том, что я не знаю, что творится у него в голове. Не понимаю. Это так коробит меня. Из-за этого я думаю, что… да, он сказал тогда, что никуда не денется, но это всё равно не звучало, как обещание. Понимаешь?       Мама чуть откашливается. Шмыгает носом и вздыхает.       — Так, Чонгук.       Я предчувствую нечто вроде отрезвляющей лекции:       — Мм?       — Как насчёт того, чтобы сесть и поговорить с ним?       О-о-о-о! Бога ради, мама!       — Думаешь, я это не пробовал уже несколько раз? Ты себе не представляешь, как сложно с ним разговаривать, когда он настроен держать всё внутри на замках.       — Ну, немного представляю. — Судя по тону, она — спасибо большое — чуть сдает позиции, принимая во внимание мой сердечный аргумент. — Я проговорила с ним всю ночь, пока ты рылся в коробках и отцовских ежедневниках.       — Ну вот. — У меня даже вскидывается рука, словно мама сидит прямо передо мной и в этих экспрессивных жестах есть какой-то смысл. — Об этом я и говорю.       Я слышу, как щёлкает механизм шариковой ручки. Мама любит разгадывать кроссворды во время готовки, так что сборник всегда лежит где-то рядом. Выходит, сейчас она схватилась за ручку и бессознательно крутит её в ладони.       — Его письмо всё ещё у тебя?       Вопрос на секунду сбивает с толку — таким неожиданным он для меня становится.       — Да.       Ну то есть…       Теперь получается, не совсем?       Я храню его в бардачке Блю, а так как сейчас та в мастерской, это значит, что письма ни черта в данный момент у меня нет. И это очень-очень плохо, потому что я не привык ощущать эту тревожную неизвестность касаемо него. Мало ли кто там сейчас работает в этом автосервисе. Вдруг какой новенький механик, и этому механику приспичит полезть туда, куда не следует, и найти то, что вообще-то предназначено только мне и…       — Чонгук?       Я в шаге от того, чтобы как следует шлёпнуть себя по щеке с призывом прекратить находить поводы для переживаний, господи боже ж ты мой, сколько уже можно!       — Да, я здесь. Письмо у меня.       — Тогда прочти.       И это так просто звучит.       Не только звучит, если подумать.       На деле тоже ничего криминального же, да, но есть неизменное правило:       — Я не могу прочесть, пока он не разреш…       — О, Господи, непутёвое ты существо! — Бабушкин скандальный рёв ввинчивается мне в ухо, стопроцентно вылетая через второе и оставляя в стене пулевое, блять, отверстие. — Что за затянувшийся аудио сериал я сейчас слушаю? Он называется «Страдания юного господина Нюни»?       Я глупо моргаю ровно две секунды, на третьей подозрительно щурясь:       — Мам, ты что, на громкой связи?       — Я вк…       — Какая тебе разница, какая у нас связь, если у тебя у самого причинно-следственные отсутствуют напрочь! — Эта неугомонная женщина орет и гаркает на меня, будто мы два конкурирующих торговца на грёбаном базаре. — Хватит тарахтеть и канючить! Разуй в конце концов глаза: твой Тэхён из-за тебя одного и встает по утрам, переставляя ноги!       О да неужели! Вы её только послушайте!       — Это тебе опять карты сказали?       — Это мне сказали его глаза, тетерев. Поза, дыхание и даже тон. Он — твой с ног до головы, просто прояви характер!       От возмущения я даже выпрямляюсь, будто мне вставили в спину огненные, мать их, спицы:       — Я вообще-то только этим и занят, ба! Грёбаным проявлением характера!       Две секунды в трубке умиротворяющая тишина.       А потом там на пониженных, полных угрожающей расправы тонах спрашивают:       — Ты сейчас сказал «грёбаным»?       — Да!       — Мира, твой сын мне грубит.       И это просто уму непостижимо, сколько у этой артистки теперь оскорблённой невинности в голосе.       — Да, мам, я слышала. Хам и бесстыдник.       Я вздыхаю, понимая, чем тут пахнет:       — Всё с вами ясно.       — Правда, что ли? — Бабушка усмехается так, что больше похоже на короткий визг. — Я не собираюсь слушать эти бла-бла-бла, Чонгук. Поговори с ним, объясни, в чём проблема, скажи, как ты себя чувствуешь, спроси, как чувствует себя он. И прочти письмо, раз мать тебе говорит! Не хочешь читать, приезжай, я тебе почитаю, вспомним времена, когда ты был совсем пигалицей и я читала вслух, чтобы ты заснул и не доставал свою бабку хотя бы ночью!       — Я согласна с твоей бабушкой. — Мама тактично вклинивается более располагающим тоном. — Думаю, теперь, когда опасность дай бог миновала и тебе не угрожает его отец, он разрешит себе быть поразговорчивей. И ты см…       — А если не разрешит, вези его сюда, я ему разрешу! — Бабуля опять возвращается к интонациям базарных горлодеров.       — Всё, мама, он услышал тебя.       — Да? Ты услышал, Чонгук?       — Да, бабуль, я услышал.       Дальше она ворчит, но, слава богу, неразборчиво, явно отдаляясь на безопасное от мамы расстояние.       Та в свою очередь подытоживает:       — Давай ты пока дашь ему время осмыслить всё, а потом поговоришь, хорошо? И расскажешь о своих страхах, как только что рассказал мне.       Внутри себя я этого очень боюсь.       Мои страхи незаразны, но вдруг они способны отпугнуть?       — Угу.       Я звучу крайне удручённо, хоть и старался подделать тон до нейтрального. Мама, конечно, это замечает:       — Всё будет хорошо.       Это выходит у нее особенно ласково. Будто её ладонь опустилась мне на волосы, а вторая охладила лоб.       Я говорю:       — Да.       Судя по голосу, она улыбается:       — Я люблю тебя, дорогой.       Я улыбаюсь тоже:       — Я тебя тоже, мам.       — Я позвоню попозже, ладно? Прозондирую почву, так сказать.       Я усмехаюсь:       — Хорошо.       И заканчиваю звонок с этой начинающей геодезисткой.       Сжимаю смартфон в ладони, прикасаюсь ребром к сухим губам, сопя и разглядывая всё тот же танцующий бытовой пух.       Я думаю, что через полгода придёт зима, и что когда-то очень давно мы с Тэхёном мечтали встретить Новый год где-нибудь в теплом Альпийском шале, а он говорил, что ни за что не сядет ни в один тамошний фуникулер, потому что мы посмотрели фильм «Замерзшие» и ему с тех пор ужасно не по себе.       Из этих грёз меня вырывает звук скрипнувших половиц. Я оборачиваюсь через плечо и сразу же падаю в пронзительные изучающие глаза. Их хозяин стоит на пороге гостиной, припав плечом к стене рядом с допотопной картиной елового леса.       Он выглядит таким мягким и домашним в этой простой футболке и струящихся брюках. Изящная простота прослеживается даже в том, как вольно лежат пряди беспорядочных волос. В полумраке кожа кажется совсем смуглой, немного даже кофейной, чуть темнее капучино, чуть светлее какао.       Вид у Тэхёна спокойный, но печальный и страшно вымотанный. В его взгляде есть что-то такое, что напоминает сокрушённую решимость, после которой люди обычно жертвуют собой, чтобы дать возможность уцелеть другим.       Это настораживает, но в данный момент я выбираю покорно ждать, не пытаясь раскопать всё и сразу с риском увидеть лишь, как от меня захлопнутся с оглушающе резким грохотом.       — Я сейчас вернусь.       Его голос такой же, как вид. Тихий, землистый и какой-то… бесповоротный.       Отчитавшись, он отстраняется от стены и через несколько секунд уже пропадает на лестнице второго этажа.       Я поднимаюсь на ноги, откидывая телефон на диван, и тру ладонями лицо, опять забывая про многострадальный висок. Перестав шипеть, закатываю рукава свитшота, чувствуя, как начинаю потеть от перегрузки всех моих антистрессовых серверов.       Пересекаю комнату от лестницы до поворота к прихожей.       Провожу пальцами под тканью воротника, пытаясь избавиться от ощущения, будто он меня душит.       В процессе вспоминаю, что вырез широкий, как чёртово каноэ, а значит угроза асфиксией нависает надо мной далеко не с его подачи.       Шаги по лестнице неторопливы. Мое сердцебиение — наоборот: пример вопиюще громадного контраста.       Совсем плохо становится, когда Тэхён минует последнюю ступеньку и я замечаю то, что он держит в руке.       — Это…       Мой язык мне не враг. Он просто быстрее любых машин. Я спрашиваю в полном смятении. Точно так же неотрывно преследую взглядом знакомый конверт всё то время, пока Тэхён пересекает гостиную.       Когда он оказывается совсем рядом, я поднимаю взгляд, уверенный, что выгляжу озадаченным и наверняка всё-таки оскорблённым, потому что, впитав мою безмолвно вопящую претензию, Тэхён говорит:       — Я забрал его из твоего бардачка.       И это, чёрт возьми, звучит так исповедально, при этом оставаясь простой необратимой констатацией.       — Когда?..       — В тот вечер на Татуине. Пока ты возвращался за телефоном.       — Зачем?       Я повышаю голос, ощущая, что в груди всё сжимается и горит.       Смотрю на письмо.       Обратно на человека с извиняющимся выражением минорного лица, которое всей глубиной взгляда говорит мне о том, что его владелец, согласно своей интерпретации вещей, не мог поступить иначе и повторил бы этот ход снова, если бы вдруг пришлось.       Я выдыхаю с шумом и на выдохе отвечаю за него:       — Ты хотел забрать его с собой. — Он не кивает, но это и не нужно. — Почему?       — Там много моей боли. — Без выключенного света его глаза кажутся чёрной водянистой основой акварельной краски.       — Я не хотел, чтобы это было единственным, что останется с тобой после меня.       Я пытаюсь его понять. Пытаюсь разобрать этот обезоруженный взгляд и ровные плечи.       — А сейчас? — Я стараюсь изо всех сил. — Сейчас хочешь?       — Сейчас всё иначе. — Он медленно поднимает руку и протягивает мне письмо. — Ты хотел знать, что творится в моей голове.       На задворках я понимаю, что он слышал мой разговор с мамой и бабушкой. Так же отдаленно я осознаю и своё состояние, и скачущий пульс, и зудящее покалывание ладоней.       Он продолжает протягивать мне письмо.       Я пытаюсь понять, может быть всё так просто?..       Что он сказал? Разрешает мне понять, что творится в его голове? Сейчас? Через письмо, которое…       — Этому письму три года.       Я говорю, не сводя глаз со злосчастного конверта, титулованного моим именем.       — Для меня оно актуально каждый божий день.       Я облизываю губы:       — Ты хочешь, чтобы я его прочел?       — Да.       Его тон обволакивает меня жаром костра.       — Сейчас?..       — Когда захочешь, Чонгук.       Взгляд, который я возвращаю ему, получается исподлобья:       — А если я хочу сейчас?       Тэхён кивает, прикованный к моим глазам цепью категоричной благосклонности.       У меня из-за неё начинают трястись поджилки.       — Ты уверен?       — Во всём, кроме себя самого.       От невозможности прочесть между строк хочется вопить.       — Я не понимаю.       — Поймешь.       Его ответ — как пробуждение на влажных простынях после горячки с пониманием, что температура наконец спала.       Я забираю конверт, ощущая гостеприимный хруст бумаги даже пальцами.       — Где будешь ты?       На самом деле это значит: «мне не нужны ни письма, ни возможности их читать, если обратное означает, что ты решишь что-то исключительно для себя и незаметно и тихо ускользнёшь из дома, оставив меня навсегда опустошённым».       Он выдерживает мой пытливый взгляд с чем-то, что так душераздирающе напоминает ласковое долготерпие.       — На кухне. Мне… — Тэхён отступает спиной назад на два коротких шага. — Мне нужно чем-то занять руки.       Что-то есть в его тоне, в манере двигаться, в том, как пальцы левой руки чуть дёргано сжимают запястье правой, тут же отпуская. Это что-то — маркеры бездонного волнения, прослеживающегося даже в манере, с которой Тэхён отводит от меня взгляд, в бессвязной неловкости вскинутой руки, которой он бессознательно касается стены, прежде чем отвернуться и скрыться за ней на пути к кухне.       Оставшись один, я мотаю головой в поражении.       Боже…       Надеюсь, он понимает, что я не смогу без него жить.       Если нет, мне несложно тоже написать письмо и всё в нём рассказать в подробностях. Учитывая, как много воды я развожу в собственной голове, послание выйдет страниц на восемьсот точно, и Тэхёну с Рэем в их клубе литераторов можно будет начать читать его одновременно с разных концов, чтобы встретиться на середине и пересказать друг другу свои отрывки.       А пока я сажусь обратно на диван и вынимаю стопку сложенных листов из конверта.       У них нет энергетики истерзанных крысиных трупов.       На ощупь и тем, что излучают, они больше сравнимы с судорожным горячим дыханием человека, оставленного в одиночестве на сломанном фуникулере, повисшем над бескрайними километрами заснеженной ледяной пустоты.