Чужой

      В кабинете главы деревни как всегда свежо и прохладно. Этот кабинет можно было бы даже назвать уютным, если бы ни царящая в нем сейчас атмосфера.       Сам же Йондайме Хокаге вот уже минуту молча сидит, сжав нервными пальцами переносицу, и пытается определиться: он сейчас зол, ошарашен или доволен результатом вроде бы пустяковой миссии сопровождения.       Кто-то, хотя что тут гадать — Наруто, шаркает ногой по полу, шмыгая носом. Его разбитое лицо всё ещё выглядит не слишком хорошо. Как и его одежда. И сбитые костяшки рук. И более короткие возле виска волосы. Не то, чтобы остальные выглядели краше, Сакура-чан вообще цветом не отличается от белёного потолка, но Минато делает вид, что так и должно быть. Точно, ничего удивительного, что Саске-кун бережёт левую ногу, а Обито заметно морщится от подступающей мигрени. Всё в порядке, ага, как и заявил ему собственный младший ребёнок. «Нечего» ему было сказать об этой миссии.       Минато не всерьез задумывается, а не поздно ли всыпать ремня собственному беспокойному теперь чаду? Но потом вспоминает, что тот уже ментально вырос. А следом думает, что физическое тело всё-таки доставляет проблем оставшимся шилом в заднице. Как? Ну как ему пришло в голову продолжить опасную миссию, отвлекая наёмников Гато пакостями в духе совершенно невоспитанной уличной шпаны, чем довёл оказавшегося в Нами но Куни Забудзу до нервного тика, параллельно втянув в это безобразие и всех остальных шиноби Конохи?       Впрочем, если не обращать внимания на эти выходки и вспомнить, что сын куда серьезнее и умнее, чем привык показывать, то картинка вырисовывается совершенно иная.       Наруто устроил большой хаос, отвлекая внимание от своих истинных целей и действий. А именно, от того как он проник на секретную базу Забудзы, не побоявшись ни кровавой репутации, ни его ученика со стихией льда, верного нукенину до самого донышка собственной души. О чём они говорили, не знал никто кроме, возможно, Саске. Но результатом стал кровавый бой на мосту, по итогу которого и Гато и его наёмники были вырезаны, а один из Кровавых мечников Кири со своим учеником вроде как были убиты. «Вроде как», потому что вот только десять минут назад Минато получил абсолютно секретное послание, оформленное под легкомысленное любовное письмо, в котором глава Сопротивления и, видимо, следующая Мизукаге Киригакурэ выражала благодарность за содействие Сопротивлению и предлагала мирный договор на будущее.       И всё это, конечно, замечательно, и как Хокаге, Минато доволен Наруто, но как отец… Хотелось дать сыну подзатыльник, а потом крепко обнять, уговаривая не рисковать так, не бороться в одиночку, пусть даже это «в одиночку» подразумевало поддержку мелкого Учихи и Девятихвостого биджу. Который, до странного, не лечил все повреждения собственного джинчурики.       — Благодарю за службу, — выдыхает Минато. — Наруто, останься.       Намикадзе проигнорировал то, как переглянулись мальчишки, как выдохнула Сакура-чан, как неуверенно исчезли из кабинета АНБУ. Все, включая личную охрану. Когда дверь закрылась, Минато активировал барьер, поднялся, и подошёл к сыну. Тот упрямо смотрел в пол, всем своим видом показывая, что поступил бы ровно так же, выдайся шанс что-то поменять.       И Минато почти больно от того, как он вздрагивает от крепких объятий. Словно не ждал их. Словно готов был защищаться.       — Я рад, что ты здесь. С возвращением, Наруто.       Сын дрожит. Мелко, бесконтрольно, словно ему больно. А потом тоже обнимает, упираясь лбом в плечо.       — Я… Я дома…       Неважно, что плечу становится холодно и мокро. Что эти слова, такие привычные, даются Наруто с таким трудом и такой надеждой в хриплом голосе, что самому плакать хочется. Его сын — теперь недоверчивый, немного замкнутый, упрямый, категоричный до нетерпимости — жив и он вернулся. И если для того, чтобы он перестал чувствовать себя здесь в гостях, нужно долго, с бесконечным терпением и доверием отогревать его израненное прошлым сердце, то Минато будет. Все они будут.       — Заглянешь сегодня домой? — мягко спрашивает Минато, ероша солнечные волосы. Наруто успокаивается.       — Угу. Конечно, даттебаё, я голодный как тигр. И не спал, кажется, целую вечность. Спасибо, пап.       — Пожалуйста, сын.       Наруто уходит стремительно и через окно. Минато улыбается. Теперь дело за малым — сделать так, чтобы Кушина ни за что не узнала про форму, в которой была выражена благодарность будущей Мизукаге Киригакурэ.       И надавать Обито по ушам, чтобы вёл себя как взрослый женатый мужчина, а не подросток в пубертате. Уж больно некоторые «деморализующие приемы» имели характерный почерк.

***

      Узумаки Кушина всегда считала себя хорошей куноичи, женой и матерью. Её любимые сыновья и подрастающая пока ещё под сердцем дочка были главной драгоценностью в её непростой жизни. Не считая Минато, конечно, и клана, но всё же дети для неё были неприкосновенны в первую очередь. И оттого было так трудно принять то, что она стала так хорошо понимать Наруто после всего случившегося.       Раньше, пока её нежный малыш был тихим и робким, Кушина не представляла, что с ним делать. Не просто так, а в плане каких-то общих увлечений, доверия.       Наруто был на неё совсем не похож — ни грамма её пробивного характера, харизмы, бойкости. Казалось, ему было достаточно просто время от времени тихо сидеть с ней, помогать по дому, рисовать, читать книги про добрые приключения. Он никогда не отвечал на чужую агрессию, никогда не спорил. И чем старше становился, тем отчётливее это было видно. И Кушина… Может, она плохой человек и не слишком хорошая мать, но от этой покорности в собственном сыне хотелось лезть на стену. Конечно, она любила его, безумно любила. И было чертовски здорово, что сын принимал всю её огромную нежность к нему, но… Не было в нём какого-то… Стержня, что ли, Кушина не знала, как объяснить. Это не было что-то плохое или гадкое в характере, но порой, и Кушина корила себя за такие мысли, ей хотелось бы, чтобы Наруто хотя бы спорил с ней. Добивался чего-то.       Дядя, конечно, успокаивал её. Особенно, когда оказалось, что в Наруто ещё и нет способностей к печатям. И нет особого желания становиться шиноби, но раз надо, значит надо. Говорил, что все дети разные, что это не катастрофа. Кушина разумеется знала это. Она готова было принять сына любым. Но понимания к нему от этого не возникало. И это терзало её сердце.       А потом, в одно утро, она вдруг ощутила сильную вспышку чакры из комнаты сына. Она так испугалась, что чуть не взлетела к нему.       Именно тогда, распахнув дверь, и взглянув в его потемневшие в глубокий синий от страха глаза, она вдруг почувствовала, что что-то стало иначе. Это все ещё был её сын, её Наруто. Но теперь он говорил по-другому, ходил по-другому, даже смотрел на неё. Как на чудо, на недостижимую раньше мечту. И вроде бы он так же помогал по дому, сидел рядом с ней, слушал, что-то невпопад отвечал, но почему-то Кушине казалось, что изменилось абсолютно всё. И это наполняло сердце неизвестным до этого ожиданием, трепетом: что-то случилось и случится ещё.       И вдруг, спустя неделю, Наруто свинтил куда-то из дома. А потом оказалось, что он теперь джинчурики. И что помнит другую жизнь: где он жил сиротой, где не было клана Учиха, где он вырос, одинокий, и сам создал себе семью. Из себя и своего напарника по команде. Этого милого, озорного ребенка Микото, Саске. И Кушине было одновременно так горько и так радостно. Больно, от того как тяжела была его судьба. И как счастлива она была, что для него теперь всё может быть по-другому здесь, с ними.       Ожидала ли она проблем? Естественно.       Во-первых, она знала своего старшего сына. Знала, как сильно он дорожит семьёй и как трудно ему будет допустить, что некоторые вещи изменятся. В том числе то, кого Наруто будет считать своей семьёй.       Во-вторых, она знала своего мужа, такого же упрямого, как она сама. Минато может не принять так быстро и полно, что сын теперь будет вести себя иначе, и не поставит их родительский авторитет, как безоговорочный. Кушина с усмешкой думает, что не зря её муж Хокаге — терпеть неподчинение в собственном доме, как бы Минато ни был мягок с детьми, он не станет. Но Минато…       Кушина так сильно любит его, правда. И когда она думает, что знает его, он умудряется вновь её удивить. Своей мудростью в особенности. Минато достаточно один раз встретить сопротивление Наруто касательно Саске, чтобы обдумать всё и… Принять. Взять за основание, что в их семье теперь есть ещё и маленький Учиха. Он даже шутит наедине, что сын слишком уж рано привёл в дом жену, и Кушина хоть щипает его для профилактики, но всё-таки смеётся.       Она теперь часто смеётся, хотя и плачет тоже. Вслух сваливает всё на гормоны, но знает, что это неправда. Наруто, каким он стал сейчас, вдруг настолько понятен ей. И дело не в том упоении, с которым он перенимает знания и мудрость её клана, хотя она конечно же в восторге. А в том, что она наконец-то может найти с ним точки соприкосновения, похожести. Ей хочется прыгать от радости, когда она видит, как горят его глаза пока он осваивает техники, тренируется, спорит с сенсеями. Как яростно он защищает своё мнение, свою семью. Как жадно он приводит в свою жизнь новых друзей, как бережёт чувства тех, кто ему дорог. И пусть он перестал появляться дома, пусть ей приходится почти поселиться то у Узумаки, то у Учих, пусть иногда Наруто резок, неловок в общении, грубо воспитан. Но он теперь здесь, и он все ещё их с Минато сын.       Её мужчины ещё не осознали этого, но Наруто теперь действительно стал близок семье. По характеру, по взглядам на жизнь, на Путь шиноби. Кушине бесконечно жаль от того, какие условия сковали его характер. Но по крайней мере, они все могут дать ему и нечто другое, то, чего он был лишён в той жизни — поддержку семьи, их любовь, их опыт, их защиту. И ей очень хочется верить, что однажды её мальчик, такой взрослый внутри, и такой юный снаружи, сможет это принять.       — Я дома, — звучит осторожное от порога. Кушина быстрым шагом выходит к нему, ловит осторожный, восхищённый взгляд — и улыбается. Наруто такой милый в своей трепетной осторожности к ней.       — С возвращением, Наруто. Иди, я обниму своего хитрого проказника!       Да, Кушина счастлива. И ей весело от того, как полыхают малиновым его уши от прозвучавшего намека на причину жарких трёх суток между родителями. А ещё она почти плачет от горящей в сердце нежности.       Наруто бережно кладет ладонь на её живот и чуть испуганно вздрагивает, когда малышка толкается. И в его глазах вспыхивает безусловная, искренняя любовь к своей ещё не рождённой сестре.