Чужой

      Новая миссия падает внезапно, за три недели до экзамена. Парни обоснованно предполагают, что Хокаге обдуманно отсылает их из деревни к Ёкаям на рога, потому что… Ну, трудно не заметить, что количество Учих в деревне, исчезающе мало́. Что противоречит логике установления безопасности из-за начавших прибывать гостей. А те, что остались, официально закрыли квартал на «ремонт». Наруто, не будь идиот, понимает, что на одного или двух Старейшин по их возвращению, станет меньше.       И не то, чтобы он сочувствовал им или был не согласен.       О, мало у кого, кроме них с Саске, было больше счетов к Митокадо и Хамуре. За бездействие, за негласное одобрение политики Данзо, за подпевание Третьему, за попытку приравнять Наруто к дикому зверю и запереть в Конохе как цепного пса, за их Сакуру… Список можно продолжать ещё долго, даже если обобщать их гнилые поступки. Всё можно понять, особенно во имя деревни и лучшего будущего. Но Наруто никогда и ни за что не согласится, что будущее не строится на настоящем. Ещё как строится. А к тем, кто будет строить это будущее, у Старейшин всегда было отношение, основанное на собственном понимании того, как следует жить и служить Великой деревне.       Узумаки чувствует теплую ладонь на плече, успокаивающий рокот ворчания внутри, и выдыхает. Правда, чего он взбеленился. Это больше не имеет к ним отношения. А отец предупрежден и не дурак.       Действительно же шокирует сейчас их командир на миссию.       — Наруто-кун, не зевай, — этот вкрадчивый, словно вечно простуженный голос все ещё пробирает до мурашек вдоль хребта. И Узумаки не стыдно признаться, что Орочимару — пугающий до дрожи мужик, хоть уже давно и не вызывает былого трепета.       — Есть, — глухо отзывается он и различает пренебрежительное фырканье слева от себя. Саске словно вожжа под надменный зад попала, стоило им встретиться командой. И пусть Учиха, разумеется, не говорил ничего вслух, по его роже, вызывавшей ностальгическое желание подрихтовать строение челюсти, и так всё было ясно.       — Орочимару-сан, — раздалось вдруг беспечное чуть позади. — А правда, что вы служите в отделе разработок?       — Правда, Сакура-чан. Но это секретная информация. Придется тебя убить, — ощерился в оскале саннин. Харуно споткнулась, но не грохнулась. — Ку-ку-ку…       — Не пугай Сакуру-чан, — вякнул Наруто.       — Какая трогательная забота, Наруто-кун. Минато пора слать письмо?       И усмехнулся. Как настоящий засранец, которым и являлся. Как ба-чан его терпит, уму не постижимо. Мрачным гением он нравился Узумаки больше, чем язвительной падлой. Потому что пока — это не мягкий троллинг для своих, это холодный рассчет змеи в засаде, и Наруто это не нравилось. Потому что даже с Орочимару теперь придётся держать дистанцию.       — Посмотрел бы я, как вы шлете своё Шодай, — огрызнулся вместо Узумаки Саске, чем заработал многозначительный прищур и царственно его проигнорировал. Тем более, что они добрались до города, где на время сняли комнату на всех.       Уже завтра им придется отлавливать взбалмошную принцессу, сражаться в Юки но Куни и стараться не сойти с ума в процессе, потому что Орочимару мертвого разговорит и доведёт до ручки.       А пока была короткая передышка. Наруто уплетал рамен за обе щеки, досадуя, что со стряпней Теучи-сана это не сравнится, Саске цедил свой чай, объевшись с непривычки сладкой выпечкой, Сакура мимикрировала под интерьер, а Орочимару жутко облизывался, взяв себе рыбу.       Наруто неожиданно повёл носом, замер. И ощерился практически в оскале. Где-то на самом краю его сенсорных способностей он заметил белого Зецу. И что этой твари надо в Хи но Куни?       — Что такое? — вкрадчиво, но на грани слышимости спросил саннин. Разумеется, он не оставил это без внимания.       — Потом, — невежливо мотнул головой Узумаки. — На северо-востоке сходим, — добавил он под немигающим взглядом.       Орочимару сделал вид, будто ему каждый день в час быка юный генин предлагает обговорить секретную информацию.

***

      Ночь в портовом городе никогда не бывает полностью тихой. Швартуются лодки и суда, снуют работники, завлекают своим светом поздние ресторанчики и кафе. Впрочем, для шиноби никогда не было проблемой избежать ненужного внимания и скрыть что-то от случайных глаз и ушей.       Барьер даже не издает гула и не фонит чакрой как огромная переливающаяся вывеска «мы прямо здесь и это жу-у-уть как секретно», выдавая уровень мастерства поставившего его мальчишки. Орочимару заинтригован неподдельно. Начиная с того, что только ленивый не обсуждал в Конохе, как изменился младший сын их любимого Хокаге, заканчивая пространными намёками Йондайме о том, что к словам и действиям Наруто с Саске стоит прислушиваться, как бы странно они ни звучали. Орочимару прислушивался. И присматривался. И принюхивался. Выполнял, собственно, приказ своего главы со всем тщанием. И невольно в голове оживали прочитанные и услышанные вскользь рассказы об одном клане мастеров фуин.       Мальчишка отличался — слишком. Знакомым холодом в глазах, привкусом тлена, огнём чакры. Скупостью движений и врождённой звериной хитростью. Всем тем, чего не могло быть у неоперившегося генина, взращенного в ласке и заботе, как нежный цветок. Право слово, иногда Орочимару думал, что на самом деле, у Хокаге дочь, а не младший сын. И дело не в принадлежности к шиноби.       Он помнит этого ребенка. Робкого, тихого, словно завернутого в вату — и не стараниями его родителей. Куда там. Просто раньше это нежное существо вызывало мысли о чем угодно, но не о будущем в качестве шиноби. Чистый гражданский, по недоразумению владеющий чакрой. И в первую очередь из-за мышления, а не права рождения. И Орочимару, в редкие встречи, было искренне жаль Кушину — настолько неподходящим для этой семьи было дитя. Любимое, выстраданное, но такое бесхребетное, что… Впрочем, его мнения не спрашивали, а сам саннин молчал. И старался избегать этого ребёнка. Учитывая, как тот его боялся, было совсем не сложно.       Но теперь, о-о-о… Теперь факты совершенно иные. Мальчишка стал язвителен, силён, заметен. Теперь он сиял, а не тлел. Огрызался, бесился, смеялся — от всей души. И стал опасен так, что полузабытая дрожь азарта щекотала сердце. Его хаосу хотелось поддаться, хотелось вскрыть его и изучить каждый мё, добраться до самой сути, почувствовать ветер, что он приносил с собой. Плотный, вкусный, упоительный.       — Хватит препарировать меня взглядом, — недовольно бурчит мальчишка. Его венозно-алый костюм под луной приобретает тьму, так знакомую любому, кто убивал хоть раз. — И как Цунаде-ба-чан тебя терпит… Хотя нет, не хочу знать, не смей.       Орочимару старается поумерить ширину улыбки. Потрясающе.       — Так что же ты хотел мне сказать, Наруто-кун?       Щенок вздыхает, но не отворачивается. А его Хранитель небрежно сверкает алым из глубины, для острастки. Чтобы Орочимару точно не забыл, чьи яйца здесь самые крутые.       — Не знаю, говорил ли тебе отец, или может ба-чан, хотя когда, ты же из своих пробирок не вылезаешь. Если кратко, то я в полной мере стал частью клана. И сегодня я почувствовал кое-какую мразь, которой недолго осталось коптить это небо. У меня пока не очень с контролем, так что могу поручиться только за ближайшие три ри. Мелькнул на границе, тварь. Как вернёмся, сходим к отцу. Я не знаю, могу ли теперь тебе доверять.       Орочимару смотрит в ледяные провалы совсем не детских глаз. Это завораживает — столкнуться напрямую с тем, о чём только слышал.       — Как скажешь, Наруто-кун. И всё же, приятно видеть ожившие легенды.       Щенок даже не дёргается, не моргает. Лишь чуть хмурится. Им обоим не нужны подробные объяснения. Из этого мальчишки получился бы впечатляющий ученик, и дело не в опыте. Его разум — вот что настоящий подарок. Живой, подвижный, звериный, безжалостный. Орочимару ценит таких людей.       — Нет. Я знаю этот взгляд. Я не стану хоронить себя в мрачных подвалах и вонять формалином, даже не мечтай.       — Как грубо, Наруто-кун. От меня всегда приятно пахнет, — Орочимару ничего не может с собой поделать. И он приложит максимум усилий, чтобы его придурковатый партнёр не забрал себе снова такое сокровище. Почему он подумал на Джирайю? А от кого бы ещё этот щенок нахватался таких характерных эпитетов в свой адрес?       — Да-да, а ещё ты белый и пушистый, даттебаё. Как плесень.       Орочимару хочет его себе. То, что щенок так фамильярно с ним говорит, не следствие мнимой безнаказанности. Это проверенное временем и жизнью доверие.       — Ты непоследователен и нелогичен, Наруто-кун.       — Я очень логичен, — тихо взрывается щенок. — Просто я ещё не определился. Ты — чокнутый учёный и изворотливая язва. Но я… Уважаю тебя.       А вот теперь никакого веселья. Потому что Наруто — не тот человек, который станет вестись на внешнее дружелюбие, он предельно честен и ложь чует до донышка. И себя саннин знает. Чтобы заслужить его расположение, мало быть умным, сильным или верным. Нужно уметь стремиться к невозможному и не предавать свей сути, несмотря на изменчивость убеждений.       Люди не меняются. Никогда. В случае этого Наруто-куна данное суждение так же верно.       Поэтому щенок не нуждается в уточнениях. Он опускает плечи, сжимает губы. И пронизан весь такой всепоглощающей тоской и болью, что сама собой исключается всякая чушь про первую любовь или уничтожение деревни. Лишь о том, кто занял в сердце особое место, так горюют. И учитывая, что мелкий Учиха жив и здоров, и у них всё в порядке, дело не в партнёре. В Наставнике.       — Когда… Когда я остался один… И когда все мы смогли жить дальше… Ты поддержал меня. Ты остался рядом. Как бы ни было дико это признавать, единственным, кто смог быть за моей спиной — был ты, — глухо говорит Наруто. И тяжесть в его словах, в его голосе, в его памяти — гнёт к земле безжалостно. — И я благодарен. До сих пор.       Щенок уходит бесшумно, без раздумий оставив его позади себя. А Орочимару ещё несколько минут сидит неподвижно, теперь понимая причину такого отношения к себе.       Того, кто держал обломки твоей души, бережно склеивая их в том месте, что принадлежит Наставнику сироты, не вычеркнуть просто так. Да и с усилием не выйдет.       Это ответственность. И гордость. Как за собственного Ученика.