Чужой

      Коноха полниться гомоном, людскими голосами, торговые ряды как никогда ломятся от всевозможных товаров. Золотое время торговли, шпионажа и давней вражды. Именно поэтому отец сутками не вылезает из кабинета, чем нервирует мать, у которой уже вот-вот подходит срок родов. Она очаровательна во время беременности, и обвешана печатями как библиотека Шодай, даже лучше. Уж Узумаки для своей химе ничего не жалко. Не говоря о боевой звезде АНБУ, что смотрит за ней в оба глаза. Йондайме Хокаге любит свою жену и трепетно заботится о семье.       Учитывая общее напряжение, неудивительно, что Минато подчинённые предпочитали обходить по широкой дуге. Не дай Ками ещё нарвешься на поручение или мрачный, ледяной взгляд. Личная охрана и вовсе, кажется, перешла на качественно иной уровень навыков скрытности. Особенно добрым начальство стало после возвращения с миссии его сына. Пусть Наруто-кун и пришёл с подписанным договором, он ну никак не смог обойтись без новых травм, синяков и царапин, а вдогонку — секретных сведений, от которых у АНБУ Хокаге глаза собирались в кучу и ныли все зубы мудрости разом. А ещё щекотало нервы что-то такое, грозящее большой заварушкой и подступающей мигренью.       — Пчхи! — птицы, привыкшие к самого разного рода неожиданностям, даже не встрепенулись на громкий звук. Саске покосился на свою яркоглазую катастрофу и приподнял бровь. Чихающий Узумаки был явно чем-то новеньким, особенно когда делал это без повода.       — Порядок?       — Вспоминает, что ли, кто, — бубнит Наруто, а потом беспечно цапает его ладонь, переплетая пальцы. — Как малышка?       — По большей части ест и спит. Странно, что вы не родня.       Наруто на подколку лишь щурится чуть недовольно, но не отрицает. Потому что маленькая Аи покорила его огромное сердце с первого взгляда, и Узумаки уже её обожает чуть ли не больше всех Учих вместе взятых.       Саске же с содроганием представляет, как тот избалует мелочь, когда та подрастёт. Впрочем, она уже отвечала Наруто полной взаимностью — пищала и кряхтела на руках матери, стоило только замаячить огоньку его чакры на горизонте, что стало поводом осторожных шуток среди друзей. Потому что присутствие собственного отца Аи игнорировала напрочь, чем расстраивала грозного главу клана.       За маленькой вообще было интересно наблюдать, особенно за ее реакцией на разных шиноби. Для Итачи, например, у нее было невероятно сосредоточенное выражение личика, а для Саске — требовательные писки. Совсем смешно было от того, что принцесса напрочь не переносила жену Обито, а его самого снисходительно терпела, одаривая уже читающимся взглядом «что за идиот». Аи прятала смущённо личико от Кушины-сан и молча распахивала огромные глаза, стоило заглянуть в гости Йондайме Хокаге, что являлось поводом для очередных шуток между отцами семейств.       Саске так любит эту кнопку, что даже слегка печёт в груди от нежности.       — Аи-тян прекрасный ребёнок, она даже Кураме нравится, даттебаё, — расплывается в улыбке Наруто. — Но я так жду свою сестрёнку. Как думаешь, она будет похожа на маму цветом волос? Или, может, будет похожа больше на отца? Жуть, как интересно, какой она родится.       — Молись, чтобы характер был спокойный, иначе вы взвоете, — улыбается Саске. — Кстати о характере, уже видел Сакуру?       — Она похожа на одержимого призрака, тебаё, и это страшновато, — Узумаки передёргивает плечами. — В тот раз я ушел с эро-саннином и не видел её во время обучения. Теперь понятно, чего все в госпитале дергались, когда Сакура-чан начинала какие-то исследования. Она же похожа на… Орочимару, тебаё!       Наруто хохочет, ярко, от всей души. Саске мысленно с ним даже не спорит.       — Так и не согласился?       Узумаки ворчит и пыхтит как голодный ёж. Он действительно смущён предложением змеиного саннина об ученичестве. В конце концов, Орочимару гений, кто бы что ни говорил, и Наруто не считает, что настолько хорош для такого Учителя. И что его от раздражения не пустят на ингредиенты, когда он в очередной раз затупит.       — Добе, Орочимару осознаёт все трудности лучше, чем ты думаешь. И раз он предложил, то у него есть идеи, как с этим справиться. Как бы я к нему ни относился, сенсей не идиот. И я не про достижения на поприще науки.       — Я знаю. Но всё равно. Это как-то странно.       — Думаешь, есть кто-то более достойный?       Саске внимательно смотрит на него своим этим глубоким, до донышка, взглядом, и Наруто теряется. Да, это всё его самооценка и страх разочаровать важного для себя шиноби. Но он не может не представлять, чисто гипотетически, как это могло бы быть. Мрачные подвалы, мозголомные техники, ехидство? Или наоборот? Каково это, быть учеником Орочимару? Все, кого он знал, очень уважали саннина, несмотря на его… Эксцентричность. И замашки вивисектора. И странный юмор. И все эти многозначительные хмыки и улыбочки. Как минимум, это будет нескучно. Как максимум — потрясающе. Потому что, это же Орочимару, на меньшее не стоит и рассчитывать.       — Я подумаю, даттебаё. Жаль, мы ещё слишком мелкие.       Ах да, Наруто если чему и научился в путешествиях с Джрайей, так это железной истине: чтобы понять, что из себя представляет человек, выпей с ним. Алкоголь снимает барьеры, обнажает суть. Если, конечно, перепьешь оппонента до потери его контроля и сам не уснешь лицом в стол. Они так и перешли на более личное общение со змеиным саннином в прошлый раз. Сейчас возраст в очередной, Ками, раз, мешает.       — Он здесь, — теряет вдруг всякое выражение лицо Учихи. Наруто вскидывается, размыкая губы, ведёт головой по-звериному, и… Расслабляется. Сколько людей велось на эту чуть умиротворенную мягкость, не счесть.       — Я загляну потом, ладно?       Потом — это после полуночи, а то и позже. Потом — это когда ночь обернет в свой саван слова, растворит во тьме. Потом — это пока Наруто не добьётся своего, благодаря или вопреки всему, разжигая сердца других надеждой и любовью к жизни. В случае джинчурики Ичиби возможен любой вариант, а особенно тот, который даже в голову не придёт. Хотя, в личности ли дело. Только в самом Узумаки.       — Я тебя дождусь. Не упорствуй слишком сильно.       И Наруто задорно смеётся в ответ.       Действительно, вот уж глупость.

***

      Ночная Коноха это нечто особенное. Вкусный ветер, смешение звуков, запахов, огоньков чакры. Наруто так любит этот вид, что сердце щемит воспоминаниями. Как он коротал длинные одинокие ночи, так похожие на эту, бесконечно вглядываясь в луну на небе, слушая шелест листьев, шепчущих о свободе, ярких звёздах и упругой земле под ногами. Он помнит свои первые осознанные сны — яркие, необузданные в своей дикой первобытности времён, о которых он не знал и во время которых не жил. Это просто было, и Наруто тогда ещё не знал, что со Зверем внутри делит не только тело и чакру, но ещё и память, мягкими пластами томящуюся где-то на задворках сознания.       Он не говорил об этом никому и никогда. Не допускал даже мимолётных мыслей. Просто было знание, что этот мир гораздо больше и удивительнее, чем все привыкли считать. Что в нем столько загадок, тайных троп, существ, что человеческому разуму, ограниченному и замкнутому, невозможно постичь. И этому было простое объяснение — люди живут миг по сравнению с биджу. Их время скоротечно, особенно шиноби, и на их фоне мудрость Хвостатых возвеличивается сама по себе. Потому сердца Зверей постоянны в своих привязанностях, потому их мнение так сложно изменить. Биджу видели цивилизации, приходящие и уходящие вновь, видели богов и духов, знали жизнь изнутри. И Наруто, чувствуя в памяти осколки истины, такой простой для долгожителей, и такой невероятной в своей непостижимости для простых смертных, тоже отличался. И этим пугал других ещё больше. Пониманием, почему же именно Узумаки так легко могли жить со Зверем внутри.       Шелест песка отличается от музыки жизни Конохи, цепляет тонкий слух, выбивается, заставляя моментально вычленять его. А ещё он, как тогда, пахнет жаром, кровью и безумием. Пока ещё сдержанным, но уже на грани. В прошлый раз всё было куда как хуже. Громче и грубее, яростнее. Наруто чувствует прикус чужой чакры, чуть морщится. И это тоже то, о чем он молчит особенно тщательно. Потому что если бы кто-то знал, насколько он больше Зверь, чем шиноби… Ками, насколько бы сложнее ему жилось.       — Ты не боишься, — бархатом стелется юношеский голос. — И ты такой же, как я. Сын, носитель, брат. Шиноби. И всё же ты… Счастлив, видимо.       — Я люблю видеть его сны, — Наруто не оборачивается. — В них ночь накрывает бесконечным шёлком, а суть свободна.       — Тебе повезло с ним, — от зависти и отчаяния свербит в горле.       — Я принял его сердцем и это было нелегко. Но я верил, что ненависть не может быть единственным, что он способен чувствовать, и захотел это доказать.       Песок ломится штормовой волной, но Наруто не обижается и не боится. Он знает эти отчаяние и безысходность, тянущие на дно, слишком хорошо. Поэтому отмахивается, впивается взглядом в чужие-знакомые глаза, встречает удар ударом, вновь оказываясь в пустыне чужого сердца. И Ичиби яростно ревёт ему в лицо, пока за спиной не раздаётся такой же оглушительный рык. В этот раз у него есть напарник, защитник. И кто как не другой Зверь поймёт того, кого заточили столь жестоко. Наруто и правда жаль, искренне, до самого дна души. Он успел отвыкнуть от того, в каких рамках глупые, самоуверенные люди держали тех, кто сильнее и мудрее них на сотню жизней. Тех, чьи сердца всё ещё готовы были прощать.       Печати и символы на кончиках пальцев горят золотом, когда Узумаки падает задницей в песок и широко зарывается в него ладонями. Исправить печать много ума не надо, как он считает, тем более он имеет опыт. Ещё бы ему не иметь, когда однажды нытье Курамы вымотало ему остатки терпения, и он заморочился, но сделал ему уютную поляну в своём внутреннем мире. Это же лишь его мир, ему и решать. Плевать, что после этого они слились ещё плотнее, что добавило проблем, потому что тело изменилось вновь тоже. Люди ведь видят только то, что снаружи, и им невдомёк, что полоски на щеках — баловство Лиса, а настоящие изменения, они внутри, не напоказ. Поэтому подтолкнуть чужой мир не слишком сложно для него, надо только направить, показать, и дальше сознание всё сделает само. Впрочем, здесь стоит ещё поблагодарить наличие чакры всех биджу в нём. Особенно то, что энергия несла память, которая конкретно так прессанула мозги Ичиби.       Наруто открывает глаза, встряхивает головой. Рядом ошемленно моргает Гаара, и он знает, почему. Тишина в голове иногда становится такой сокровенной ценностью, что с ней поначалу даже неуютно. Но это ничего, к этому привыкаешь. По крайней мере, эта тишина значит лишь то, что дальше будет легче, пусть и верится в подобное с трудом. А потом Гаара улыбается — робко, с дрожью в губах, словно на лице вдруг появилась рваная рана, но улыбается. И от облегчения сердце трепещет в груди крыльями крошечных птиц.