Lighthouse

Бродить в тумане — странно и ново, Сам по себе каждый камень и куст, Деревья не видят одно другого, Мир для каждого пуст. Была моя жизнь светла, и рядом Сколько было друзей дорогих! А нынче в тумане напрасно взглядом Ищу хоть кого-то из них. Герман Гессе, 1905

      Чувствует ли килька, попавшая в сети, себя в своей тарелке? А браконьер, чья нога зажата в забытом медвежьем капкане, поставленным им же несколько недель назад?       Маяк точно не стал "той самой" тарелкой.       Маяк должен должен был спасти Лив, помочь ей. Бегство из привычной жизни — шанс вернуть прежнюю себя и тот образ, внутри которого ютилось всё ее существо. Но гигант давил своей высотой, грозился обрушиться тонной кирпичей, если Лив останется внутри дольше обычного. Уединение, тишина, отказ от интернета — всё это не помогало. Погода, бушующая только для Лив, старательно прогоняла девушку из леса, как бы говоря: “Лес больше не для тебя, забудь сюда дорогу или вернись туда, где тебя отчаянно ждут.” Вернуться очень хотелось. Крошечный дом и скрипучая кровать оказались не лучшими проводниками в новую жизнь. Существовало лишь одно место, где Лив действительно жила. Асгард. Существовал лишь один бог, ради которого Лив могла разрубить мечом любого монстра. Улль.       И как бы Лив не доказывала себе обратное, не пыталась уйти в бестолковую философию, правда заключалась в том, что она создала для себя персональный ад. И сама же стала в нем дьяволом.       Десятый круг. Стражи: страх и нерешительность. Томящиеся: Лив, отказавшаяся принять любовь. Вид наказания: вечное бегство от мыслей во мраке заброшенного маяка.

* * *

      Несколько дней подряд Лив кряхтя вставала с кровати. Икры ног болели от долгого подъема в гору, плечи ныли из-за монотонных движений граблями по крыше и перетаскивания лестницы из одного угла в другой. Каждый новый рассвет сливался со вчерашним.       Понедельник — уборка пыли с решетки, которая защищает лампу маяка от птиц и крупных веток. В обязанности Лив это не входило, но так легче думалось: зачем она сделала тот разрушительный шаг в портал?       Вторник — очистка стен от плесени и паутины. Серо-зеленый налет грозил убить белизну стен, а горький прелый запах — здоровье Лив. Тряпка, жесткая губка, пенящийся раствор. Плавные движения вверх-вниз, влево-вправо. Плесневые разводы высыхали на штукатурке, впитывались в трещинки. На мизинце красовалась мозоль. Подобных требований к работе для Лив не было, но так пронзающая тоска тяготила меньше и приходило осознание: любовь к Уллю — не временное помутнение рассудка.       Среда — подкручивание гаек в ржавой дверце электрического щитка. Лив пришлось перевернуть металлические ящики на нижних этажах маяка, чемоданчик с инструментами был полон мусора и пыльных гаечных ключей разного диаметра. Чтобы вкрутить запчасть в нужное отверстие, Лив двумя руками держала ключ и кусала щеки всё сильнее с каждым удачный поворотом.       Вставали ли персональные гайки в мозгу Лив на верные места?       Принимая душ, она чувствовала обжигающие струи на своих плечах и груди, в кабинке нельзя было развернуться или раскинуть руки, поэтому Лив стояла, склонив голову, пока в водопроводную примешивалась соленая вода с щек. Кожа пылала, краснела, но под ней всё еще трещал лед. Лив упорно пыталась пробить замерзшую корочку, выжечь изнутри, прожечь снаружи, пробить, коснуться.       Но первым и единственным, кто смог снять с нее ледяную броню был бог. Бог, который существовал в нескольких миллиардах миль отсюда: в ином времени, в ином мире. Лив со всей силы ударила кулаком в перегородку душевой кабины, холодное стекло разлетелось по кафельному полу.       В комнате с вращательным механизмом было морозно, костяшки пальцев саднили. Лив захватила с собой утепленный спальник, термос и переоделась в термобелье. Сквозь щели в стекле внутрь залетали мелкие дождевые капли, из-за тумана видимость сделалась практически нулевой и только ярко-желтый свет мощной лампы маяка прорезал толстые слои этого колпака так, как отрезают праздничный торт — плавно, чтобы крем не смазался о нож, щедро, чтобы имениннику достался самый лучший кусок. Лив сидела у непродуваемой стены и надеялась, что ни одно судно не собьется с курса, не сделает лишний круг. Над морем гулял ветер, морские капли тонким слоем льда покрывали траву у берега. Первый снежный июнь в жизни Лив.       На закрытой смотровой площадке из-за тумана не было видно ничего дальше вытянутой руки. Кроме унылого скрипа половиц, Лив слышала своё дыхание и ощущала как дрожит. Сверху по куполу щелкал дождь и оседали снежинки. Вращательный механизм повернул голову в другую сторону, устремляя свой луч к горизонту. Она знала, что в случае чего маяк обязательно выведет мореплавателей к берегу. Ей и самой требовался сигнал, благодаря которому, она могла бы найти выход; закрыть глаза, избавиться от шума в ушах, заснуть и не видеть кошмаров.

* * *

      Стопки бульварных романов вжимались в полку, продавливая ее. Корешки рассохлись, а страницы из-за влажности пропахли клеем. Перед сном Лив разглядывала выцветших полуобнаженных женщин на обложках — очевидно, прежде, смотрителями маяка работали только мужчины. Оллер выполнил обещание и не беспокоил гостью звонками и дополнительными указаниями. Лив часами смотрела в окно, крутя в руках амулет, цепочка перестала светиться с прибытием девушки в Мидгард. Амулет был как живой: напоминал горячее прикосновение ладони Улля и нагревался всякий раз, когда Лив думала о боге — то есть почти постоянно.       В этой тоске было что-то правильное, жизнеутверждающее, всеобъемлющее. Тоска сообщала о том, что так и надо, всё идет в нужном направлении. Тоска становилась взлетной полосой, Лив оставалось только сесть в нужный самолет.       Четверг — день, когда небо впервые прояснилось и снег почти растаял за одну ночь. Сквозь полупрозрачные сугробы виднелась зеленая трава. Природа сдалась. Солнце по-прежнему скрывалось в тумане, ветер раскидывал ветки тут и там. Утром, когда Лив подскочила в кровати, прогоняя очередной кошмар, что-то точно было иначе. Новая деталь, которая практически сразу стала родной, сейчас будто отсутствовала. Лив осмотрела комнату, заглянула под одеяло, решив, что во сне с нее слезли пижамные штаны, но те сидели на бедрах, проверила серьги в ушах, волосы на голове и поправляя косичку коснулась цепочки на шее. Цепочка оставалась холодной, но талисман… Теперь он не согревал выемку между грудей. Девушка нахмурилась, сжала его в руке, до боли в висках сосредоточилась на воспоминаниях и ощущениях, что живым огнем сияли внутри.

* * *

      Теплой ночью, когда тишина обвивала коконом спокойствия, а журчание ручьев убаюкивало, Лив и компания остановились на ночевку в лесу. Сперва Лиод долго и упорно сопротивлялась, но Сагр пообещал не храпеть, а Локи уверил, что заткнется сразу после ужина. — Лиод, я как человек вижу, что они не обманывают. Сагр так точно! — Лив произнесла это со всей серьезностью, но от Улля не скрылись смешинки в её глазах. — Не понял, а я? Золотко, всмотрись в мои чистые бездонные глазища и убедишься, что сегодня лжи нет в моих намерениях! — Локи подбежал к Лив, заглядывая в лицо, девушка лишь смеялась, уклоняясь от бога. — Со своей стороны я могу пообещать лишь безветренную погоду, — Улль шел спиной вперед, украдкой хихикая над спутниками.       Над их головами раскинулся темно-синий безоблачный шатер, звезды ярко мерцали на небе, в траве шелестели лапками мелкие ночные насекомые, зверьки копали норы. Цветы закрыли свои бутоны и спали, дожидаясь нового дня. Под высокими соснами команда расстелила одеяла, разожгла костер; поужинав, Лиод и Сагр ушли отдыхать, а Локи, Улль и Лив остались болтать возле костра. Локи не проронил ни слова, пока Лиод сидела на соседнем бревне, но как только ветки за её спиной сомкнулись, он пристально и неожиданно серьезно посмотрел на Лив и Улля, которые расположились рядом на одном поваленном дереве. — Друзья мои, вот о чем я вспомнил, — Локи закинул ногу на ногу, подпер ладонью подбородок, — однажды ночью я вышел на улицу, было так тихо, умиротворенно, даже воздух пах чем-то терпким. Меня окружали деревья, позади стоял дом, лес шелестел и жил своей ночной жизнью. Я просто стоял, дышал воздухом и молчал, представляете? — То есть, созерцал? — Лив была заинтригована.       Локи нахмурился и проигнорировал вопрос.       — Не знаю, долго ли я там созерцал, но видимо достоял до того часа, когда просыпается ночная мошкара. Мимо меня дважды прожужжал комар и семейки жуков. Я уже почти вошел обратно в дом, как прямо перед лицом пролетели два светлячка. Они мне всегда нравились и редко удавалось их так близко рассматривать. Светлячков было двое: один крупнее, другой меньше и прозрачнее. Второй вел первого куда-то, они не отдалялись друг от друга...       Никто из друзей не спешил перебивать. Лив вспомнились страшилки у костра в лагере и студенческих походах, она как можно реже старалась их слушать, хваталась за любую мысль в голове и сосредотачивалась на ней, пока история не заканчивалась. Сейчас было иначе.       Локи продолжал:       — Я наблюдал за ними так долго и заметил, что мелкий погас, его прозрачный силуэт виднелся, но свет пропал. Он летел первым, а потом застыл на месте, будто испугался чего-то.       Локи выдержал паузу, переводя взгляд попеременно на Лив и Улля, продолжил: — Следовавший за ним дружок приблизился и висел какое-то время рядом, а потом обогнал мелкого и полетел впереди, указывая дорогу...       Улль поднял бровь, провел пальцем по усам, Лив спросила: — И? Какое логическое окончание у этой истории? Потом ты умылся ледяной водой и ушел обратно спать? Или утром понял, что тебе это приснилось? — Я так и знал, что придется всё разжевать, вы не умеете читать между строк что ли? Милая, только подумай, двое светились и освещали друг друга. Так?       Лив кивнула.       — Освещали путь и окружающий их мир. Играли друг с другом, возможно были друзьями или что-то в этом роде. Никто из них не переживал за свое светящееся брюхо. Но один погас, и что тогда сделал второй? — Локи уставился куда-то между Лив и Уллем. — Вылетел вперед, ведя их, освещая путь. Не бросил, не замер на одном месте, а продолжил движение буквально за двоих. Они настолько доверяли друг другу, что оставшись в кромешной темноте, не потерялись.       Локи перевел дух. Вокруг костра воцарилось молчание. Каждый смотрел куда-то, но не в глаза друг другу. Лагерь окружали высокие деревья, шепот листьев заглушал звуки извне, ветви благородно накрывали головы расслабленных путников, защищая от птиц и ночных зверьков. — Я спать, вы тоже долго не засиживайтесь. Вставать рано, — Локи расправил накидку и кивнув парочке, исчез во мраке деревьев.       Когда Лив осмелилась поднять взгляд на Улля, его глаза искрились теплом. В них было так жарко, что ни один мотылек, влекомый светом, не выжил бы. Бог не отрываясь смотрел на костер, размышляя над чем-то. Верхние пуговицы рубахи расстегнуты, лицо расслабленно, а волосы свободно спадают по плечам. Лив заметила, что не хватает только одной маленькой, но важной детали и вполголоса спросила:       — Можно я заплету твои волосы?       Улль на мгновение замер, а затем кивнул и повернулся к Лив так, чтобы ей было удобно перекидывать пряди. Костер трещал, распаляясь всё сильнее, пока валькирия уверенными, плавными движениями заплетала тонкие косички. Никогда в жизни ей не доводилось прикасаться к чему-то более шелковому, волосы сами плыли в руки и складывались в идеальное плетение.       — Никто никогда не заплетал меня, — Улль сказал это без высокомерия, констатировал факт.       И пока остальные спутники спали, освещаемые одной лишь луной, оберегаемые величественными гигантами, на поваленном стволе сидели двое. Бог и человек. Пылающий и влекомая. Молчаливый и бушующая. Улль закрыл глаза, крепко сжал руки в кулаки. Всё, чего он желал сейчас и до этого момента — касаться её, говорить, обрабатывать раны, накрывать одеялом по ночам, целовать в шею, оттягивая голову назад и твердить, что никогда никуда больше не отпустит, не оставит одну. Но дом Лив был на Земле, — в Мидгарде — там, где ему никогда не будет места. Улль вдохнул, деревья зашевелились, расправили ветви, зашумели.       — Улль…? — Лив встревоженно огляделась, ощутив, как напряглась спина бога.       Но Улль не слышал. Грудь разрывалась, изнутри поднималась боль и сожаление. Улль держался. Дышал ровно и думал о смехе, веснушках и цветочных венках, которые Лив плела, когда они в солнечный день останавливались на привал. Она снова пробуждала в нем всё самое порочное, глубоко спрятанное. Ненужное. Ветер разжигал искры в костре, неподалеку взвыл зверь, словно чуял приближение бури. И буря действительно зародилась в самом отдаленном уголке — в сердце бога Охоты.       Улль развернулся к Лив, обхватил её руки и положил их на свои щеки. Закрыл глаза, смакуя момент, принимая тепло кожи. Она встрепенулась, растерялась, но Улль удержал. Лицо ничего не выражало, за Улля говорил лес: деревья шелестели и скрипели старыми стволами, готовые в любой момент вырвать корни из земли и бежать в бой.       Лив наблюдала молча, не в силах спросить что-нибудь, сказать об огне, что пылал в ней с удвоенной силой всякий раз, когда они старались узнать друг друга, открыться, поделиться обжигающей страстью. Улль всматривался в лицо Лив, лицо, которое стало маяком во тьме. Каждая веснушка и ресница были видны так четко, как под увеличительным стеклом. Улль взял ладони Лив и осторожно поднес к губам, поцеловал тыльную и внутреннюю сторону запястий, пальцев.       Лив не дышала. Лив не слышала. Лив не жила. Она разбилась на миллиарды тончайших осколков и желала никогда больше не собраться воедино. Лив хотела остановить время, приказать этому чертовому миру замереть всего на минуту. Несколько мгновений, чтобы запомнить мягкость губ, горячее дыхание, прямой взгляд черных, бездонных зрачков. Всё ее существование до встречи с этим богом казалось теперь невозможным, неверным, странным. Хотелось впиться ногтями в колени, чтобы вернуть рассудок на место, стать хладнокровной, сильной, зубастой.       Рядом с Уллем это было невозможно. Он как живительный яд проникал в кровь и Лив ни за что на свете не приняла бы противоядие.       Лес замер. Звери вернулись в норы, листва опустилась и более не шептала. Тучи рассеялись, вновь открывая сияние звёзд.       — Завтра предстоит тяжелый день, нужно хорошо выспаться, перед тем, как ты очутишься дома, — Улль по-прежнему не отпускал рук Лив и сжимал крепче.       — Я знаю… Но не мог бы ты еще пару минут посидеть со мной? — щеки Лив залил румянец.       Улль усмехнулся, протянул Лив шерстяное одеяло.       — Всё, что попросишь.