Пять долгих ночей

Спаси хотя бы часть меня, храни, не потеряй

Всё лучшее в тебе, всё худшее во мне

      Мы стоим бок о бок, рука об руку. Мы больше не на крыше, мы — на земле обеими ногами, а за нашими спинами — винтовая лестнинца в пару сотен ступеней с отпечатками наших ботинок. За нашими спинами разверзается пропасть, но теперь нам обоим на нее плевать. Мы смотрим вперед, туда, где горит одинокая свечка. Вокруг нее бушует буря, но ей все ни по чем. Она — наше будущее. И когда мы дойдем до нее, она превратится в пламя. А пока ждет нас там, вдали, неподвластная миру и его козням. После всего, что было, какой-то ничтожный ветерок ей — не помеха.       Это так странно. Еще совсем недавно я пытался доказать тебе, что жизнь стоит того, чтобы не лишаться ее раньше времени. Я не знал, к чему мы придем в конце, желая лишь одного — чтобы ты не бросался с крыши собственного разочарования. Чтобы задержался на этой бренной земле подольше.       А теперь ты держишь меня за руку и смеешься. У тебя под глазами болезненные синяки превратились в солнышки, у тебя руки больше не белые и не дрожат, у тебя мрачных мыслей теперь — на медный грош, не больше, у тебя есть улыбка. Блять, я не могу поверить в то, что теперь у тебя почти всегда есть улыбка. Кроме тех редких раз, когда я своим неосторожным словом стираю ее с твоих губ. Но я неисправимый дурак, и ты это знаешь. Поэтому прощаешь. И улыбаешься снова. Каждый раз.       Когда-то, когда ты был бледной мумифицированной пародией на самого себя, я говорил, что не уверен в нас. В том, что это пресловутое «мы» будет существовать хоть когда-нибудь. Ты мне нравился, безумной и беззаветной притягательной нежностью, но я боялся брать отвественность за твою потенциальную кончину. Я боялся быть взрослым рядом с тобой, потому что не был уверен, что ты будешь просыпаться каждый день.       Но теперь я знаю карту твоих губ лучше карты мира, теперь я могу держать экзамен по твоим привычкам и твоим страхам. А ты отвечаешь мне тем же.       Мы прошли вместе слишком много, чтобы в один прекрасный момент не оказаться здесь. Ты закуриваешь сигарету, и я укоризненно смотрю в твои зеленые-зеленые глаза. От чего-то тебя отучить так и не получилось.       А ты снова смеешься и выпускаешь дым мне в лицо. И тут я в очередной, в миллионный, кажется, раз понимаю, что люблю тебя. Что полюбил тебя дрожащим, слишком наглым для моей квартиры и твоего состояния, ненавидящим мир и мечтающим однажды все прекратить. И я продолжаю поклоняться тебе вот такому — настоящему, светящимуся изнутри этим неугасимым огнем. Моему. Теперь уже окончательно и бесповоротно. ***       — Арс, я дома, — Антон открывает дверь и заходит в просторную трехкомнатную квартиру в пределах Золотого Треугольника. Квартиру, оформленную в привычном минимализме, вот только теперь с вкраплениями первобытного, вырвиглазного хаоса — с концептуально яркими брызгами краски по стенам, с мебелью причудливой формы, с пятью горшками с разноцветными кактусами, стоящими рядочком на подоконнике, и с постерами, изображающими супергероев и персонажей мультфильмов из детства. Квартире, в которой переплетаются два совершенно разных характера, образующих взрывоопасное комбо и самое правильное сочетание. В их квартире, пусть и купленной на деньги Арсения. Антон бесчисленное количество раз обещал, что расплатится, как только начнет вести собственную практику, но Попов всегда отмахивался и затыкал его поцелуем. Парень недовольно ворчал, но переставал «молоть чепуху» до следующего удобного случая.       — Привет, — Арсений показывается со стороны кухни, одетый лишь в плюшевые пижамные штаны и фартук с капибарами на голое тело. Он выглядит посвежевшим и выспавшимся, и Антон улыбается, видя его наконец привычным.У мужчины сегодня выходной, который он заслужил. По скромному мнению Шастуна он и вовсе должен был выделить себе отпуск, после того, как последнюю неделю безвылазно просидел в клинике — какой-то тяжелый случай, требовавший неустанного контроля. Антон его за это время едва ли видел. Приходил к нему каждый день, чтобы передать обед, и часами сидел в приемной, ожидая, пока у мужчины найдется свободная минутка. Он слышал плач из-за двери палаты, слышал увещевания Арсения, слышал глухие удары и снова слезы, слезы, слезы. А потом Попов показывался в приемной, бледный, как сама смерть, с кругами недосыпа под глазами, трясущимися руками, совершенно обезжизненный и усталый настолько, будто по меньшей мере тащил на своих красивых плечах груз всего мира. Он забирал контейнер с едой, рассеянно клевал Антона в щеку и уходил обратно в палату, бормоча под нос что-то о том, что нужно посчитать новую дозу лекарств, позвонить родителям и отчитаться о состоянии их ребенка, а еще не сойти с ума подобно пациенту.       И вот наконец он снова дома. Клиника сегодня на плечах Сережи, а Арсению наконец удалось отоспаться и прийти в себя. Антон уже успел забыть и отвыкнуть от того, что он тут, в этих минималистично-хаотичных стенах, такой спокойный и расслабленный. К нему вернулся здоровый блеск в глазах, свежий румянец и легкая улыбка, ушла отвратительная бледность, которая с недавнего времени так пугала парня во всех людях, и лишь легкие синяки под глазами напомиинали о том, что он едва ли спал пару ночей к ряду, борясь с демонами в детской головушке.       Антон не может сдержать себя. Наспех скидывает кроссовки, вопреки собственному правилу об аккуратности бросая их у самого порога, небрежно вешает пальто на крючок, чуть не оторвав петельку, и бросается к Арсению, прижимая его к своей груди так сильно, что из легких выбивает воздух и потрескивают ребра.       — Господи, как же я скучал, — шепчет он на ухо мужчине, обжигая горячим дыханием и непроизвольно касаясь губами мочки. Пальцы сами собой пробегают по оголенной коже чужой спины, и Антон собирает их кончиками тут же побежавшие мурашки. — Ты просто не можешь себе представить!       Арсений смеется и целует его в щеку, нежно и почти целомудренно, что парень просто не может вытерпить, поэтому поворачивается и хватает чужие губы своими. Пока легко и невесомо, не переходя границу страсти. Он чувствует чужую щетину на своей коже — видимо, мужчина только недавно встал и еще не успел побриться — и смеется от ощущения щекотки.       — Взаимно, — говорит Арсений ему в губы. — Прости, что совсем не уделял тебе внимание всю эту неделю.       Мужчины выпутывает одну руку из объятий и треплет его по непослушно вьющимся ореховым волосам, и Антон ластится к его ладони, как большой кот.       — Ты дурак? — шепчет он, отдаваясь ласке. — Я же не совсем эгоист, чтобы о таком думать. Главное скажи, что ты со всем разобрался, и с мальчиком теперь все хорошо.       — Все в порядке, — отзывается мужчина, продолжая поглаживать чужие кудри и снова наклоняясь за поцелуем. — По крайней мере настолько, насколько это возможно во всей этой ситуации. Состояние стабилизировали, особо острый эпизод пережили. Оксёна теперь занимается терапией, я буду должен лишь контролировать показатели и проверять его на ухудшение или улучшение. Но давай не о работе, ладно? Я тебе обязательно расскажу все подробности, но потом, сейчас я от всего этого слишком устал, — мужчина морщит нос совсем по-лисьи, и Антон не упускает возможности провести пальцем по маленьким складочкам, а потом оставить на них легкий поцелуй. — Расскажи лучше, как там твои пары? Ты же знаешь, что если что-то непонятно, я готов…              Арсения снова затыкают особенно глубоким поцелуем. На этот раз Антон не думает о том, чтобы не переходить грань страсти. Ловит чужую нижнюю губу своими, слегка прикусывает, проталкивает язык в рот мужчине, обводя ровные ряды зубов. Облизывается.       — Я знаю, что ты всегда готов помочь, Арс, — уверяет он Попова. — И я обязательно обращусь к тебе, если совсем буду в тупике. Но пока я сам, хорошо? Ты же не пойдешь за меня экзамены сдавать. И работать потом за меня не будешь, правильно? Мне нужно учиться, чтобы достичь чего-то хоть отдаленно близкого к твоему уровню.       Это Арсению крыть нечем, поэтому он лишь сильнее обнимает Антона, нежась в его руках. И парень до сих пор не может поверить в то, что теперь вот так. Что они умеют любить вот так, жить вот так, дышать одним воздухом из губ в губы вот так. Что их болезненное притяжение переросло в это. Что теперь не просто синдром жертвы и синдром спасателя, не просто случайная связь дерзкой шлюхи и потерянного в себе клиента, не просто потребность быть друг с другом и друг в друге. А блядство, которое называется любовью.       Оно пришло к ним три года назад. Под аккомпанемент рассвета, в котором растворялся Антон, стоящий у подъездной двери старого дома Арсения на Петроге. Дрожащий Антон, напуганный Антон, собирающийся раз и навсегда изменить свою жизнь.       Первые недели в клинике прошли под эгидой боли. Такой разрывающей и жуткой, что хотелось выть и ломать себе части тела и сердца. Он жалел, так сильно жалел о принятом решении. Сережа — не Арсений, потому что на первых порах тот категорически отказывался браться за терапию Антона, профессиональная этика не позволяла, — обещал, что это пройдет. Он говорил, что станет лучше. Но парень не верил. Его крутило и ломало, и он много плакал. И тогда, когда сознание покидало его окончательно, в галлюцинациях, едва ли утихающих под снотворными, он видел Эда. Таксист, держащий его за руку так крепко, что та хрустела, смотрел ему в зеленые глаза своими пронзительными черными и говорил, что нужно держаться. Осталось чуть-чуть, Антон, у этих страданий будет конец. И в конце, как в детских сказках, будет ебучий горшочек золота. Ты борешься за любовь, помнишь? Так борись, блять, за нее. Борись и не сдавайся на половине пути. Там будет хорошо, уж это-то я тебе гарантирую. Когда все закончится, ты будешь смеяться! И Антон смотрел, как по телу его знакомого незнакомца плавают татуировки — движутся, как карты мира. А еще, он мог поклясться, что за спиной Эда трепыхались в бешеной пляске крылья, а над лицом, забитым чернилами, сиял желтый диск. Уже после детоксикации Антон много говорил об этом с Арсением, а позже и вовсе пытался разыскать Эда и поблагодарить за все, что тот для него сделал. Но в огромном многолюдном Петербурге это было не так-то просто. И парень решил, что может этого таксиста и не существовало вовсе, может он был лишь его наркотической галлюцинацией. Но на каждый религиозный праздник Антон, никогда не веривший ни в бога, ни в Библию, вспоминал Эда, повинуясь какой-то странной интуитивной привычке, и желал ему быть сейчас там, где он счастлив со своим Егором, счастлив так же, как был счастлив он сам благодря, косвенно, их случайной встрече.       Антон пробыл в клинике полгода. Детоксикация длилась около полутора месяцев, с учетом того, насколько сильно он отравил свой организм. Сережа честно говорил, что еще бы чуть-чуть, и парня нашли бы где-нибудь в канаве, синего и холодного. После изъятия токсинов из организма последовали долгие месяцы физической реабилитации и психотерапии. И Арсений всегда был рядом. Первое время он пытался держаться подальше, чтобы не мешать своим врачам выполнять работу и не нарушать профессиональную этику, но в какой-то момент Сережа рассказал ему, что Антон, засыпая, каждую ночь зовет его по имени, зовет к себе, ближе, чтобы не терять, никогда больше не терять кого-то близкого. Возможно, парню тогда снились одни из частых кошмаров, возможно, не снилось ничего. Но он молил мужчину прийти и спасти. И Арсений не смог отказать. С тех пор они каждый вечер просто сидели в палате и разговаривали обо всем на свете. И Антон в такие моменты погружался в свое прошлое с головой и рассказывал про маму и отчима, про своих клиентов — самых отвратительных, про свои приходы и страхи. И его отпускало. И он отпускал. Они так много успели обсудить, что секретов больше не осталось. Ни единой преграды больше не было между ними. Только любовь, возросшая в Арсении и укрепившаяся в Антоне. Теперь мужчина больше не боялся взять ответственность, потому что перестал бояться вовсе. С новым Шастом, тем, который хотел жить, хотел меняться и мечтать, он чувствовал себя в безопасности.       Поэтому, когда Сережа наконец заявил, что состояние стабильно, и встал вопрос, что делать дальше, Арсений заявил, что теперь они будут жить вместе. Купил новую квартиру в Золотом треугольнике, потому что старая слишком напоминала Алену. Та так и не смогла смириться с расставанием и время от времени появлялась в сети с новыми дискредитирующими постами о Попове, и его это бесило, но не так сильно, чтобы что-то предпринимать. Хотелось просто избавиться от воспоминаний о времени, когда он себя не понимал. Антон и Арсений украсили новую квартиру так, чтобы каждый оставил свой след. Поэтому теперь она напоминала перевертыш — работу художника-абстракциониста с одной стороны и сдержанную строгость с другой. И им это нравилось до безумия — потому что было их и только.       Еще во время реабилитации Антон заикнулся, что тоже хочет стать психиатром. Помогать таким же, как он сам, находить себя и причину продолжать жизнь. Арсений пообещал подготовить его к вступительным в ПСПбГМУ и уже через полгода парень блестяще их сдал. По утрам он пропадал на парах, совсем не смущаясь того, что на курсе был самым старшим, а по вечерам подрабатывал в кофейне. Арсений всегда ручался за психическую стабильность своего парня, и, учитывая его авторитет в профессиональной среде, лишних вопросов никто не задавал.       Диму Антон не видел с того самого дня, как позвонил ему в последний раз — запрещала программа реабилитации, да и сам он не горел желанием, пусть и иногда скучал безумно по человеку, который однажды заменил ему отца. До него доходили слухи о том, что мужчина еще сильнее расширил свою сеть, став еще более влиятельным сутенером и наркоторговцем. Иногда в голову Антона закрадывался червячок мысли о том, что, будь у него возможность, он бы мог отговорить Поза от такого способа заработка, объяснить ему, какую ужасную вещь он творит. Но в глубине души он знал, что Дима сам обо всем в курсе и не станет слушать. Ему всегда было дело только до Шаста, потому что в парне он нашел что-то детское и нуждающееся в защите. На остальных Позу было насрать с высокой колокольни. Антон уважал это мнение, пусть и не поддерживал больше. Пусть оно и пугало его до чертиков. Он не желал другим повторения своей судьбы, но понимал, что, в отличие от него, для многих это — сознательный и взвешенный выбор.       А еще до Антона долетел шепоток о том, что Иры не стало всего через пару дней после того, как он добровольно лег в клинику. Он не горевал о ней. Кузнецова всегда знала, на что шла. Парня пугало лишь то, что он мог быть на ее месте. Еще чуть-чуть… так ведь сказал Сережа. Еще чуть-чуть, и он бы вслед за ней отправился под землю. И лишь иногда, самыми долгими ночами Антон вспоминал ее лисью улыбку, похабный флирт и безумный смех, ее синюшные губы и вызывающий макияж и позволял себе одну единственную слезинку в ее память. Он надеялся, что там, где она сейчас, ей лучше, чем на этой блядской планете.       — Эй, — в плечо прилетает легкий тычок. — Чего ты так загрузился?       Антон открывает глаза. Он и не заметил, как опустил веки. В синих радужках напротив — плохо скрываемая тревога. Видимо, он и вправду надолго ушел в себя.              — Вспомнил о прошлом, — Антон признается честно, мотая головой, чтобы сбросить с себя наваждение.       — Зачем? — Арсений выглядит расстроенным. Он прекрасно знает, что все это значит очередную порцию боли для так сильно любимого им человека. — Будь моя воля, я бы и вовсе попросил тебя забыть обо всем этом навсегда. Теперь же все хорошо, разве нет?       — Хорошо, — Антон кивает и отвечает на осторожный поцелуй. Потом выбирается из кольца рук, подходит к двери балкона. Открывает ее и достает из кармана строгих брюк, которые купил с последней зарплаты, пачку безникатиновых сигарет. Какая-то китайская марка. Вместо запаха дыма — стойкий аромат чайных трав. Единственная привычка, от которой он так и не смог отказаться. Нервы, иногда возвращавшиеся еще, требовали выхода, и тогда ему нужно было сунуть что-то в рот. Как бы двусмысленно это не звучало. — Теперь все хорошо, да. Но нельзя забывать, понимаешь? Из боли прошлого мы получаем опыт. Если я забуду, я позволю себе сделать те же ошибки, а этого никак нельзя допустить. Я не хочу повторения. Поэтому помню. Это мой щит.       — Я тебя понял, прости, — Арсений подходит к нему со спины, кладет руки на плечи, разминая затекшие мышцы, а потом резко выхватывает сигарету из тонких пальцев и делает затяжку. — И все-таки это пакость редкостная.       — Так ты мне нормальные не разрешаешь! — притворно возмущается Антон, возвращая себе свое и в наказание кусая парня за губу.       — Не разрешаю, конечно! Еще бы я тебе разрешал снова чем-то травиться, — отзывается Арсений, мягко смеясь. — Ты мне лучше скажи, как последняя сессия с Серегой прошла? А то я так закрутился, что не спросил.       После выписки Антон продолжал раз в неделю посещать терапию с Сережей. Он рассказывал ему все подряд — как прошла его неделя, что он делал на парах, каких клиентов видел в кофейне. Когда разговор касался Арсения, Матвиенко всегда шутил, что не хочет знать про интимную жизнь своего лучшего друга. Но профессионализм и любопытство побеждали, и он слушал о том, как сильно Шаст благодарен своему парню за все на свете — за то, что для него светит солнце, что он может просыпаться по утрам и что ему больше не больно. Антон был искренне счастлив, что в комплекте с Арсением получил в свою жизнь еще и Сережу — несомненно высокого специалиста и просто хорошего друга.       — Сказал, что нам нужно хорошенько потрахаться, — с усмешкой отвечает парень, делая еще одну затяжку.       — Серьезно? — Арсений подхватывает хохот, и в его вопросе — ни капли удивления. Он прижимается близко-близко и целует Антона в шею, отодвигая осторожно высокий ворот белой рубашки.       — Ага, увидел дряхлое привидение в твоем лице, совершенно потерянную жижу в моем лице и прям так и сказал, — тот корчит дурашливую гримасу, откидывая голову на чужое плечо.       — Ну тогда, кто мы такие, чтобы спорить с профессионалом, правильно? — мужчина снова забирает из рук Шаста сигарету, тушит ее о пепельницу, стоящую на подоконнике, а потом с легкостью подхватывает его на руки. Антон, пусть и набрал вес за последние пару лет, все еще был тоньше нормы.       — Эй, — он пытается шуточно протестовать и выбиваться, но в итоге сдается, позволяя Арсению утащить себя в спальню и, словно хрустального, положить на кровать.       А потом было электричество, струящееся по обнаженным телам, нежность с закосом на молебен и страсть с закосом на самый горячий адский котел. И они, присвоившие друг друга уже давным давно, теперь неустанно доказывали свою принадлежнось — губами, руками, кожей. Они врастали, сплавлялись в единый организм, они жили и дышали в унисон. Они спасали и спасались — это был девиз их отношений. Они пришли сюда через страх и боль. И заслужили счастье вопреки. Им не нужно было доказывать это. Но они просто хотели.       И они не знали, что прямо сейчас, сидя на большом облаке над их головами, за ними наблюдает парень, чье тело покрыто татуировками, словно наскольными рисунками истории всего человечества. Он курит сигарету за сигаретой, сжимая их в тонких пальцах, тоже в чернилах, и улыбается как-то совсем блаженно, тепло, гордо и по-отечески.       — Что, опять занимаешься вуайеризмом, дурень? — к нему подходит еще один человек, волосы которого белее снега, а глаза — синее всех на свете морей.       — Наслаждаюсь проделанной работой, ебалай, — отзывается татуированный, делая очередную затяжку и не переставая улыбаться. — Разве это плохо?       — Для тебя для одного смотреть, как люди трахаются, — это выражение гордости своим трудом, — блондин усмехается и садится рядом. — Остальные бы назвали это извращением, знаешь? Я конечно не осуждаю, но ты только не начинай дрочить на них, хорошо?       — Иди к черту, — парень с сигаретой беззлобно толкает собеседника в плечо. — И ты идиот, если думаешь, что на них нужно дрочить. Глянь же, ими нужно восхищаться. Это не порно, это искусство.       Они замирают на облаке бок о бок, глядя вниз, на то, как правильно, словно пазлы, подходят друг другу ноги и губы, как красиво Антон открывает рот в немом стоне, и как его заставляют замолчать требовательным поцелуем, как бледная кожа великолепно контрастирует с мягким загаром, как взгляды, совершенно разные в обычной жизни, сейчас пересекаются на особенно глубоких толчках с выражением единого желания — удовольствия напополам. Как эти двое любят друг друга до исступления, как хотят до онемения и получают с лихвой, но все еще недостаточно.       — Ладно, не буду скрывать, ты проделал потрясающую работу, — наконец признается блондин, невольно продолжая глядеть на открывшуюся картину, не в силах оторваться.       — А я о чем? Это было лучшее мое дело, и я вправе им гордиться, — отзывается его собеседник, опуская на вату облака докуренный бычок и доставая следующую смерть в табачной палочке.       — Да… — второй парень тянет это «да», будто обдумывая что-то, а потом говорит. — Но ты не находишь, что пора их отпустить? Ты сделал все, что должен был, дальше они сами разберутся. А у нас еще уйма работы, — он поднимается и подает руку татуированному, помогая встать тоже.       — Мне так нравится, как ты говоришь это «нас», — тот смеется тихо, довольно и до умопомрачения нежно. — Не могу поверить, что снова его слышу.       — Не делай из этого событие, придурок, — отзывается блондин, но с той же затаенной теплотой, удушливо сладкой.       — Я ждал столетия, чтобы оказаться в этом моменте, дай мне повосхищаться, — говорит его собеседник и, сжав протянутую руку крепко, до электрического разряда между пальцами, поднимается.       — А не надо было падать так надолго, — служит ему ответом. — И вообще, хватит телиться, ебалай, у нас с тобой дел и вправду хоть жопой жуй. Не хочешь же ты опять вниз?       Они обмениваются длинными взглядами, совершенно потерянно нежными, за которыми так много всего неозвученного. По крайней мере в этот момент в словах они не нуждаются. Они наговорили их друг другу уже давно. Теперь только так, глаза в глаза.       — Ладно, ты прав, — говорит татуированный. — Пора их оставить. Они и впрямь теперь способны разобраться со всем на свете, пока остаются вдвоем. А я почему-то уверен — так просто им друг от друга не отделаться. Иначе моя работа окажется напрасной, а ты знаешь, как я это ненавижу.       Он бросает последний взгляд вниз, где два любящих человека делят напополам минуты близости.       А потом они вдвоем, блондин и парень, покрытый татуировками, разворачиваются и уходят вдаль неба. И может показаться, что за их спинами легкий ветерок колышит в крыльях белые перышки.