Пять долгих ночей

Я крепко держу его сердце В обожжённых солнцем руках*

      Вот и все. Ты сделал выбор. И пусть пропасть все еще зияет за твоей спиной, пусть над твоей жизнью все еще висит угроза, ты больше не бежишь к ней с распростертыми объятиями. Желание сдохнуть наконец не перекрывает желание жить.       И я горжусь тобой. Пусть и догадывался в глубине души, что мы придем именно к этому в конце концов. Пусть и ждал с нетерпением, когда ты наконец решишься на то, чтобы мне довериться и шагнуть назад. Это все куда важнее боли от падения, правда? Прошлое можно победить, если делать это не в одиночку. Если делать это с тем, кого ты против самого себя полюбил. И я не знаю, насколько крепко это чувство, насколько долго оно в тебе проживет, но обещаю искренне. Обещаю, когда наш путь на землю с этой крыши закончится, я подарю тебе сердце. Больше, чем сердце. Я подарю тебе себя всего, каждую клеточку не только тела, но и души. Если ты, конечно же, все еще будешь этого хотеть. Ты заслужил.       Мы возвышаемся над миром, пока солнце за нашими спинами совершает харакири, и я наконец могу разглядеть твою красоту, подернутую этим кровавым светом. И ты помесь Люцифера с греческим божеством. Я и до этого знал, что ты невероятный, но сейчас буквально чувствую это кожей. Спасибо, что ты выбрал меня. Спасибо, что дал шанс подарить тебе шанс. И спасибо, что остался. Я не позволю тебе пожалеть… ***       Сигаретный дым чеканил от соседних домов и вместо того, чтобы рассеиваться, собирался в сплошную непроглядную стену. Антон курил уже пятую за последний час и не собирался останавливаться. Мысли предателями вились в голове с такой скоростью, что хотелось ее прострелить, чтобы не слышать больше никогда этого гомона. Даже пистолет в его мире было не так уж сложно достать. Только вот Шаст был трусом.       Трусом… Самым настоящим, если так подумать. Шанс на нормальную жизнь. Был вчера. И куда он его дел? Послал нахуй вместе с мужчиной, который одним воспоминанием о себе разрывал его внутренности на кровавые салюты, вспарывал живот и доставал оттуда всех треклятых бабочек. Ну не еблан ли? Очевидно, он законченное ссыкло. Антон, естественно, а не этот мужчина.       Парень и сам не знал, что именно его остановило от того, чтобы согласиться. Привычка? Наверное. Вся его жизнь сводилась к тому, чтобы пострадать. От матери, от отчима, от наркоты, от клиентов. От самого себя, в конце концов. И теперь вот — от Арсения. Что будет с ним, если из его серого существования вынуть последнюю отдушину — боль? Он превратится в ничто… И именно этого Антон боялся до липкого, гнилостного кома в горле, который все никак не получалось сглотнуть.       С того разговора с Поповым прошли сутки, и парень правда надеялся, что как только выйдет из больницы, сможет тут же мужчину забыть и вернуться к привычной жизни, состоящей из приходов, секса, бессонных ночей и стирающихся в полудреме дней. И он правда попытался восстановиться в своей блеклости. Вот только самокрутка Димы неожиданно заставила его заплакать вместо того, чтобы почувствовать эйфорию. А люди под ним и над ним, чужие липкие от пота тела теперь казались чем-то отвратительным, пошлым, несравнимым с тем, что он прошел за такой маленький промежуток с Арсением. И сам мужчина… он не выходил у него из головы. Как и до полуночной сессии, от мыслей о нем не спасало ничего.       И думы о том, чтобы вернуться, были. Каждый час, с завидной регулярностью. И тогда он снова курил, кашляя чуть ли не кровью от количества табака внутри, потому что хватит об этом размышлять, дурак, тебе это не нужно. Потому что Арсений четко дал понять, что ответных чувств к тебе не испытывает, разве не так? Да, он сказал что-то про симпатию, но только для того, чтобы заставить тебя остаться в клинике и пройти детокс. Ты ему нахуй не нужен, Антош, закатай губу, а то совсем уже размечтался. А тебе не нужна его терапия. Ты и так отлично справляешься сам с собой. Справляешься же? Да, не отличаешь снов от реальности уже пару долгих лет, ненавидишь то, как выглядишь, не доверяешь людям. Да, тебя регулярно тошнит, хочется сброситься с крыши или застрелиться. Да, на тебя косится даже кокаинщица Ира, и да, ты веришь, что не достоин любви. Но у всех же так, да?       Нет. Антон просто искренне боялся признаться себе, что… боится. Вот такая тавтология, которая снова закольцовывает его мысли на слове «трус». И в очередной раз пускает по кругу вместе с очередной сигаретой.       — Привет, — дверь на крышу за его спиной открылась, и из-за нее показалась короткостриженая голова Эда. — Мимо ехал, увидел тебя на крыше, решил подняться. Думал, ты сигануть хочешь, пересрал сначала знатно, а потом решил, что ты не такой.       Зачем-то объяснился, вставая рядом и тоже доставая из кармана весенней куртки пачку. Затянулся с Антоном почти синхронно и перевел взгляд на горящий на горизонте мир.       — Ты же не хотел прыгать, да? — на всякий случай уточнил, и у парня почему-то появилось болезненное желание истерически расхохотаться.       — Не. Просто закончил с работой и решил, что мне нужна тишина, — честно признался Шаст, украдкой глядя на чужие руки, покрытые татуировками, красиво сжимающие дымящую сигарету между пальцев.       — Мысли зажрали? — Эд был поразительно чутким, Антон давно это понял. Но каждый раз, когда мужчина читал его, как открытую книгу, в голову забивалось подозрение, а не телепат ли он, так точно этот хамоватый, дворовый таксист его понимал.       — Если честно, да, — парень повернулся к Эду лицом, облокачиваясь спиной о железные прутья перегородки.       — Расскажешь? — мужчина явно готов был выслушать, и Антон решил, что почему бы и да. Эд уже много раз спасал его советом, и сейчас готов был помогать.       — Я запутался, — честно признался он, глядя в угольно черные глаза напротив. — Вчера признался Арсу в любви. Это мой клиент, тот самый с Петроги.       — Помню, — отозвался Эд. — И он че?       — Сказал, что не может принять меня сейчас, но предложил пройти детокс, избавиться от… — Антон не смог выдавить слово «зависимость», вместо этого неопределенно махнул рукой и закончил, — … всего этого. Сказал, что мы сможем попробовать, когда я стану «здоровым», — он показал в воздухе кавычки. — Но разве это не попытка меня переделать под себя? Если он не любит меня таким, то к чему все это?       Эд вдохнул особенно много дыма, закашлялся и закрыл глаза, пытаясь удержать на ресницах непроизвольно выступившие слезы.       — У меня иногда и вправду складывается ощущение, что судьба хочет, чтобы я находил тебя в этом огромном городе в самые важные моменты, — пробормотал он, так и не поднимая век. — Потому что ты очень напоминаешь мне меня лет десять назад. Знаешь, я тоже думал, что попытка спасти — это попытка перелопатить. Типа с хуя ли я должен меняться под какую-то твою мораль? Почему нельзя просто любить? Когда Егор пытался проповедовать мне свою полицейскую догму, я готов был его растерзать. «Не кради больше, тюрьма — это место не для таких, как ты. Ты адреналиновый наркоман, и это не нормально. Это нужно прорабатывать, и я готов помочь» — меня от всех этих его слов тошнило. Я каждый раз спрашивал его: «С какого такого хуя ты вообще решаешь, где мне место? Может быть именно тут, среди грязных, злых мужиков, убийц, воров и насильников, мне как раз нужно находиться?» Я его ненавидел за эти попытки сделать из меня кого-то, кем я, по собственному авторитетному мнению, никогда не являлся.       — И что же изменилось? — заинтересованно спросил Антон, смотря на то, как дым от его сигареты переплетается с чужим и образует причудливые узоры.       — Я, — просто отозвался Эд. — Однажды ночью я просто лежал и думал, почему он все это говорит. И пришел к мысли о том, что дело совсем не в том, что он хочет меня изменить или как-то исправить. Он просто хочет, чтобы я был с ним подольше.       — В смысле? — не понял Шаст.       — Любовь проявляется не только в страсти. Ебля никогда не ставилась во главу угла, только если ты не какой-то подросток с буйством гормонов, — объяснил мужчина. — Человек, который любит искренне, будет бояться свою любовь однажды потерять. Мы с тобой оба — люди легковоспламеняемые. Мы оба всегда находимся не только на грани эмоций, но и на грани жизни. Представь, каково им, тем, кто нас выбрал, просыпаться каждое утро с мыслью о том, что в какой-то момент времени нас может просто не стать. Что мы просто сгорим каждый в своей зависимости, обратимся в пепел, и им некого будет любить.       Сердце Антона на этих словах пропустило удар. Он никогда об этом не думал. Он вспомнил взгляд Димы, который тот часто бросал на него во время приходов, вспомнил боль в глазах Арсения, когда тот пытался остановить его ломку. В них читался не просто животный ужас перед чужим страданием, но и боль от возможной потери.       — Я видел его, — между тем тихо признался Эд, открывая глаза и переводя взгляд на окровавленное солнце, распиленное надвое облаками. — Егора. Вчера. Мы случайно встретились в кафе.       — Он узнал тебя? — изумленно и восхищенно спросил Антон.       — Даже после стольких лет, — кивнул мужчина и грустно улыбнулся. — Мы потеряли так много времени, проскитались по миру порознь, но оба так и не научились жить, как нормальные люди. Когда я увидел его, я еще отчетливее ощутил, что все это время во мне не хватало куска души. Просто как будто его когда-то отгрызли, а теперь вот постепенно приращивают обратно. И процесс этот болезненный, потому что приходится наверстывать упущенное. Это самое приятное и одновременно отвратительное чувство — просто быть рядом.       Он замолчал, и в черноте его глаз отразилась солнечная пытка вперемешку с тенями каких-то людей, событий и мест.       Так они и стояли плечом к плечу, докуривая сигарету за сигаретой, скидывая тлеющие бычки на пыльную улицу под ногами, и просто молчали обо всем на свете. И Антон в этой тишине слышал стук своего сердца, поток мыслей, которые теперь бешено вертелись вокруг всего одного предмета, и чужое дыхание.       Когда солнце дотлело наполовину, Эд вдруг развернулся и зашагал к двери.              — Тебе уже пора? — спросил Антон у его спины.       — Ага. Работа не ждет, — отозвался мужчина, даже не повернув головы. — И Антон, — добавил он, уже из теплоты чердачного помещения. — Не упускай времени. Не дай ему пройти впустую, борясь с болью, у которой только одно лекарство. Все закончится хорошо, и я тебе это гарантирую. Тебе просто надо перестать бояться.       Антон спрятал голову в ладони, снова думая о том, что Эд только что в очередной раз озвучил его собственные мысли слово в слово, и выдавил едва различимое:       — Я так и сделаю. Спасибо.       Ему никто не ответил, и, отняв руки от лица, парень заметил, что на крыше он один. Мужчина испарился, и Антону почему-то подумалось, что это была их последняя встреча.       Железной решимости в нем все еще не было, но Шаст выкинул последнюю сигарету, докуренную только на половину, вниз, бросил финальный взгляд на огромный гелиевый шар, каждый день рождающийся и умирающий для этого никчемного мира, и спустился вниз.       Шагая по центральным улицам Питера, парень набрал номер, вросший в подкорку мозга подобно тату, и, не дожидаясь приветствия, отчеканил:       — Привет, Поз. Меня сегодня не будет. И завтра тоже. И еще долго. Может быть никогда больше не будет. Передай Ире и Макару привет.       — Арсений? — послышался единственный вопрос.       Антон не ответил даже, лишь промычал что-то нечленораздельное, призванное быть утвердительным. Он уже хотел сбросить вызов, когда Дима на том конце тихо, едва слышно, бросил:       — Я тобой горжусь.       А потом в трубке завибрировали короткие гудки.       Антон знал, что по щеке после этих слов скатилась одинокая слеза, но пытался не обращать на нее внимание. Он знал, куда шел, и это направление было сейчас важнее всего на свете.       Он добрался до Петроградки быстро, почти срываясь на нервный бег. Он не знал, во сколько Арсений уезжает в клинику и получится ли вообще застать того в квартире, но надеялся, что та же судьба, которая в самые важные моменты сводила его с Эдом, сейчас смилостивится. В последний раз.       Пока Антон набирал знакомый номер квартиры, пальцы дрожали электрическим разрядом. Сердце своим стуком могло бы заменить всю ударную секцию в оркестре. Зато голова была абсолютно пустой. В ней на братской могиле всех загонов, страхов и тревог осталась лишь одна живая мысль, последняя фраза Эда — «все закончится хорошо, я тебе гарантирую. Надо просто перестать бояться».       И он перестал. Будущее будет теплым, он откуда-то это знал. В будущем солнце будет так же ежедневно принимать свою карму, но он, Антон, наконец-то сможет насладиться этим зрелищем не просто в чужих объятьях, а в объятьях любимых.       Домофон издал протяжный писк, соединяя его с квартирой, и впервые вместо привычного «Здравствуйте, Арсений, шлюху вызывали?» он выпалил шорохом ветра:       — Привет, Арс. Я согласен…