Любовь после смерти

С каждым днем становилось все холоднее и холоднее. Уже в октябре земля по ночам замерзала, а остатки травы искрились инеем. Забот у нас почти не было. Так, мелкие «домашние» дела. Уборка территории, дежурство по кухне, сидение на вышке по ночам. Вот это мое самое нелюбимое. Уж лучше мешок картошки почистить, чем ночью пялиться в непроглядную тьму. Но картошки у нас не очень много. Мы в основном перебиваемся тушенкой и крупами, которые еще пригодны в пищу. Из больших дел — заготовка дров. Все деревья на территории части мы уже вырубили, раскололи на чурбаки и сложили в поленницы, соорудив навес на улице. Но этого будет недостаточно для зимовки. Нам надо отапливать казарму, готовить еду, да еще и мыться хотя бы раз в две недели. На это уйдет много дров. Очень много дров. Пока на улице днем держится относительный плюс, Маслов решает предпринять еще одну вылазку — к ближайшим липам, благо их много растет рядом с базой. Орудовать приходится вручную, долго взмахивать довольно тяжелым топором, а потом отпиливать ветки двуручной пилой. Мы делаем пять таких ходок, в трех напарываясь на зомби. В первый раз они громко визжат, и мы, покидав топоры и пилы, укладываем их автоматными очередями. Никто не пострадал, к счастью. Второй раз, после особо холодной ночи, ходячих всего двое, но они какие-то вялые и даже не нападают. Так, бредут парой невдалеке от нас. Мы провожаем их настороженными взглядами и только спустя минут тридцать после их ухода принимаемся снова пилить и рубить. А вот в третий раз случается что-то странное. Ночь перед этим снова холодная, промозглая, хороший хозяин собаку из дома не выпустит, как говорится. Но мы не собаки и утром, по холодку, топаем за очередной порцией дров. Кто-то скажет: «А чего вы летом дровами не запаслись?», а мы ответим: «Мы вообще-то первый раз в такую жопную жопу попали, умник ты хренов! И еще не в курсе были что к чему. Вот в следующий раз уже точно будем знать, что делать». Так вот, третий странный раз… Мы прошли мимо канавы, мимо которой проходили уже четыре раза, и там всегда было пусто. — Герц, смотри! — окликнул меня Артем. — Че там? — я вернулся к нему из начала колонны. — Зомбарь. Действительно, в канаве валялся уродец. — Дохлый, что ли? — почесал голову Тимофей. — Они, вообще-то, все дохлые, — скривил лицо Никита. Эта шутка была у нас настолько заезженная, что «Аншлаг» просто отдыхает. — Может его расстрелять? — предложил Артем. — На всякий случай. — Патроны надо экономить, — заметил я. — Нам зимовать еще. По сугробам хрен поскачешь за боезапасом. Да и некуда. — Надо было до тюрячки доехать, как только вся эта хуйня началась, — вкинул мысль Виктор. — У них тоже патронов много должно было быть. — Ага, доехать до тюрячки и сдохнуть там от зэковской пули, — хмыкнул я. — Знаю я, че там творилось в начале. Я сначала туда сунуться хотел, но смекнул, что с сидельцами мне не по пути. — Ну а с этим-то че делать? — Артем после укуса зомбака и своего чудесного исцеления стал крайне мнительным и осторожным. — Пусть валяется, — я же проявил сейчас удивительную безалаберность. Наверное потому, что ночь хорошо провел. В Диме. И расслабился чрезмерно. — Че он, встанет что ли? Встал. И попер на нас. Хорошо, что небыстро. Я сноровисто обтюкивал не очень большим топориком ветки на срубленной липе. Кто-то отдыхал, кто-то так же, как я, работал, кто-то бродил в паре шагов, следя за периметром. — Герц! Берегись! — ударил мне в спину бешеный крик, и я понял, что мне конец. Сердце екнуло где-то в горле, мурашки пробежали по спине, и волосы зашевелились во всех местах. Твою мать, расслабился. Из оружия при себе только топор. Любимый пистолет без патронов остался на базе. Шанс, что я попаду в мертвяка, минимален. В хоррор-муви жертвы обычно не отбиваются, но я не намерен становиться легкой добычей. Разворачиваюсь и как раз вовремя — зомбак уже в трех шагах. С такого расстояния я доброшу. И если не прикончу с первого удара, то хоть его заторможу. Кажется, что время замедляется, я даже успеваю увидеть, как вращается брошенный мною топор. Красиво. Он делает два оборота и втыкается бегущему прямо в голову, ровно по центру лба. Тварь неприятно чавкает, замирает и кулем падает вниз. Мертвяк мертв. — Герц! — подлетают ко мне с разных сторон ребята. — Ты че, мать его, Рембо? — Терминатор, епта! — Охуеть можно. Топором, с одного удара! Мастер. — Дебил я тупой, — огрызаюсь я и иду вытаскивать топор из гнилой черепушки. — Подставился, как сопляк. Патроны пожалел и вот результат. Если в следующий раз увидим такого же «спящего» упыря, контрольный ему в бо́шку. Для верности. — А этот-то как ожил? — резонно спрашивает Артем. — Дохлее дохлого ведь был. — А хуй его знает, — сплюнул я на тушу. — Солнышко напекло, вот он и растаял, наверное. *** За холодной осенью сразу же пришла снежная зима. Снег повалил уже в ноябре. В первых числах, прямо как в детстве. Я помню, как просыпался в первый день каникул, выглядывал в окно и видел, что земля и деревья покрыты тонким пока что слоем снега. Температура с каждым днем стабильно падала, и снег тоже падал. Так что к декабрю мы получили высоченные сугробы на территории. Снег был белый, на удивление чистый и искрящийся. Очень красиво. И это мое очередное воспоминание из детства. Глухая деревня в Архангельской области. Раннее утро, солнце только-только показало первые лучи, и заискрило вокруг, что глазам больно. Сейчас все то же самое — ярко, ослепляюще. Мир вокруг нас словно впал в спячку. За забором — ни шевеления, ни движения. Но это и не удивительно. Снега там, наверное, по пояс, может больше. И если на территории мы дорожки себе чистим периодически, то там, на целине, этим заниматься некому. Но зато можно сразу заметить не подкрадывается ли кто-нибудь к базе. На белом видно хорошо и далеко. И следы тоже четко видно. Их нет. Просто нет. Никого вокруг базы нет. Изредка, в начале зимы, мы слышали очень отдаленные дикие вопли. Замирали на своих постах, сжимали оружие в руках и ждали. Но никто не приходил — ни живые, ни мертвые. Жизнь на базе шла медленно и размеренно. Мы чистили снег, готовили еду, общались. Собирались всем своим немногочисленным составом, садились тесно в кружок и вспоминали мирные дни. А иногда слушали бесконечную сказку, которую рассказывала Инна Евгеньевна, в прошлом преподаватель литературы в одном из университетов. Ее мелодичный голос окутывал нас, уводил в дальние дали, где бесстрашный королевич боролся с древними чудовищами, чтобы спасти прекрасную принцессу из башни дракона. Причем слушали все, раскрыв рот, и малыши, и взрослые. Все мы немного истосковались по сказкам, и хотелось простых понятных эмоций. Дима все так же возился с детьми и проводил много времени со своими друзьями. И временами мне казалось, что никаких зомби и нет, что мы с ним просто живем вместе, он работает воспитателем в детском саду и в свободное время играет в группе, а я прихожу на его выступления в небольшие концертные залы или бары. Интересно, а в обычной жизни я бы обратил на него внимание? Скорее всего, нет, прошел бы мимо, так и не узнав, какой он нежный, добрый, отзывчивый, несмотря на его фобии. Я чувствую, что он тянется к людям, но настороженно, как робкий олененок. Мой Бэмби. Мы с ним много разговариваем. Уже после отбоя, который у нас весьма ранний — чего электричество зря жечь. Устраиваемся на кровати в обнимку, потому что так теплее, и тихонько говорим. Обо всем: о прошлой жизни, о детстве, о мечтах и планах и о настоящем, а иногда и о будущем. — Саш, как думаешь, это когда-нибудь закончится? — Не знаю. Мы не знаем, как эта шняга началась, а ты спрашиваешь закончится ли она… — В макдак хочется, — после продолжительного молчания вздыхает парень. — Я, наверное, лет сто бургер не ел. Я улыбаюсь в темноту и глажу его по голове. Ребенок, какой же он ребенок. Он открывается мне постепенно, в каких-то мелочах. Например, он как-то пришел в комнату с исколотыми пальцами. Кожа на подушечках была в небольших зацепках и проколах. Я недоуменно поглядел на любовника, а он, немного смутившись, заметил: — Мы с Варечкой целый день пытались сшить зайца. У них с детьми каждый день какие-нибудь занятия: они и поют, и читают те немногочисленные книги, что нам удалось достать, и что-то мастерят руками. Все взрослые, которые могут ребятишек чему-то научить — вовлечены. Никто не отказывается, всем это только в радость. Я бы тоже был не против повозиться с мелкими, но единственное мое умение — это собирать автомат на скорость, а малышам это без надобности. Пока. А вот Дима с ними постоянно. Поет, читает, шьет, как оказалось. Варечка — его любимица, пятилетняя кроха. Серьезная и задумчивая. У нее погибли родители, и в убежище она попала за компанию со своими соседями — им посчастливилось встретить наш патруль почти в самом начале пиздеца. Так что Варвара для всех как дочь полка. — У нас было сегодня задание, — принялся объяснять Дима, — сделать какую-нибудь игрушку. Вика раздала материалы, показала, как сделать выкройку, как иголку держать. А у нас с Варей не все сразу получилось. Вот мы и просидели дольше всех. Но все равно заяц вышел что надо! В конце он расплылся в счастливой улыбке. Держу пари, что Диме самому хотелось забрать этого зайца. Я тогда посмотрел на него и отметил, как он весь светится изнутри. Как радуется детским успехам, да и своим тоже. Как помогает малышам. И подумал, что не созданы такие светлые люди для жизни в такой жопе, в которую мы попали. Дима еще что-то говорил, видимо, в подробностях расписывал все этапы изготовления игрушки, но я не слушал. Смотрел, как шевелятся его губы, как горят огнем глаза и как взмахивают исколотые иголкой руки. И понимал, что, похоже, я в него влип по самую макушку. *** Какой бы пиздец не творился вокруг, время бежало вперед. И на носу у нас новый год. Любимый праздник, который мы решили обязательно отпраздновать. Дать людям частичку прошлой жизни и порадовать детишек, ведь на время нашествия мертвяков дни рождения, по понятным причинам, были забыты. А новый год это прекрасный повод отметить все и сразу. По мудрому решению Маслова у нас осталась одна единственная елка перед зданием казармы. И только сейчас мы поняли, почему полкан запретил ее рубить. Он точно знал, где и как мы проведем зиму. Поражаюсь его проницательности. Вот только игрушек у нас не было. Одни лишь пустые жестянки из-под тушенки. Мы по возможности их отмыли, дети обмотали бумагой из глянцевых журналов, какими-то яркими лоскутками, и это все великолепие отправилось на главную нашу елку. И даже получилось нарядно. Повара на кухне готовили какое-то подобие праздничного ужина. Творческий актив — что-то типа концерта. А все остальные, незанятые ни там, ни там, чистили территорию — снова намело снега. Во второй половине дня, после скромного обеда, я вернулся в нашу комнату на короткий тихий час, который Маслов объявил по всей базе. Только дежурные на вышке остались. Небольшой отдых нам не помешает, ведь новой год мы решили встречать ровно в полночь. Да, ограничимся короткой концертной программой и ужином, дождемся символического боя часов и отправимся спать. Дима вертелся там перед небольшим зеркалом, в котором пытался разглядеть себя. На нем была его любимая розовая толстовка, черные узкие джинсы, и он перекидывал туда-сюда свои длиннющие волосы. Они стали еще длиннее, кажется, доросли уже до задницы. До моей любимой костлявой задницы. — Оставь на боку, — с ходу предложил я, позевывая. Тяжелый физический труд чувствовался — тело немного ломило, и спать хотелось. — Ты думаешь? — задумчиво отозвался Дима, приладив волосы сбоку. Они были чистые, расчесанные и ароматные. Вчера был банный день по случаю праздника, и Дима серьезно поработал со своими волосами. Я подошел к нему сзади и ткнулся носом в затылок. — Ты чисто Рапунцель стал. — А раньше был Спящей красавицей, — хихикнул он. — Ты и сейчас красавица. Точнее красавиц, — я опять зевнул. Если в ближайшие две минуты я не лягу, то засну стоя. — Куда ты, кстати, намылился? Тихий час же. — У нас репетиция. Надо еще распеться, а то я хриплю в последнее время. — Снова репетиция, — проворчал я и отправился на кровать. — Мне ревновать начать? — Ты что, дурачок что ли? — вспыхнул Дима и круто развернулся, уперев руки в бока. — Это мои друзья! — М-м-м! — вытянулся я с наслаждением и посмотрел на парня из-под прикрытых век. Он стоял рядом, с красными щеками и метал глазами молнии. Чисто фурия! Такой красивый, блин, сексуальный, когда злится. Так, если я продолжу думать в таком ключе, то сон совсем уйдет. — Я просто рассчитывал, что мы поспим вместе. — Ночью поспим, — моментально сменил гнев на милость Дима и присел рядом, погладил меня по щеке. — Отдыхай, я ненадолго. — Угу, — отозвался я сквозь дрему. Кажется он что-то негромко поет, звучит, как колыбельная, и убаюкивает, как колыбельная. Как же хорошо! *** Концерт начался в девять, и в небольшом актовом зале нашей части яблоку негде было упасть. Здесь тоже висели какие-то самодельные украшения: гирлянды из бумаги под потолком, снежинки на окнах и раритетная мишура, каким-то чудом обнаруженная на дальнем складе. Мы стащили сюда всю доступную нам мебель для сидения — табуретки, стулья, скамьи. Разместились в тесноте и приготовились культурно просвещаться. Я уж и не помню, когда последний раз был на концерте. Когда-то очень-очень давно. Вроде бы в первый год после армии, поперся в клуб на удачно заехавших в город Tander cat и все. Потом вирус, зомби, апокалипсис. Первым номером шел детский хор под аккомпанемент невесть как оказавшегося в воинской части пианино. Играла им все та же Инна Евгеньевна, мастерица на все руки. Дети пели чистенько и слажено. Потом они же танцевали. Потом читали стихи. Каждый номер встречали просто громом аплодисментов. Удивительная, волшебная атмосфера единения. Ближе к концу на сцену вышли Дима и его мини-группа из двух человек. У Димы гитара, один из парней держал в руках деревянную дощечку и резиновую киянку — и чего только на складе не найдешь — у второго ничего не было. Они расположились и заиграли. Как выяснилось, тот, что с молотком, изображал барабан. Выглядело это довольно забавно, но когда Дима запел, все позабыли о странном наборе их инструментов. Мне всегда нравилось, как Дима поет. Он иногда тихонько распевался у нас в комнате, чуть хрипло и завораживающе. Сейчас же звучал чисто и звонко. Он спел пару песен, подыгрывая себе, и передал гитару второму парню. Третьей была песня, которую он пел тогда у костра, после укуса зомби. Люди ее вспомнили и как-то потянулись к сцене. Места и так было мало, и получилось, что у Димы под ногами заволновалось людское море. Он пел, прикрыв глаза, стоя у края, а когда закончил и распахнул свои озера, то вздрогнул, попятился назад и чуть не упал — его поддержал «барабанщик». Он обменялись какими-то короткими неслышными репликами, и на некоторое время Дима скрылся. Его друзья снова заиграли, отвлекая зрителей от исчезновения солиста. Я выбрался из общей массы и быстро нашел Диму. Он курил около открытого окна в одном из пустых кабинетов. — Дим! — позвал я, он опять вздрогнул. — Ты как? — Нормально, все нормально, — мотнул он головой. — Точно? — я подошел поближе. — Да, — Дима затушил окурок о подоконник, буквально растер его в ничто и закрыл окно. Пальцы у него подрагивали, и глаза блестели от слез. Волосы он оставил сбоку, только заплел в кривенькую косу и украсил мишурой. Я дотронулся до торчащего красного кончика. — Это Варенька заплела, — шмыгнул носом Дима. — Сказала, что на празднике должен быть дед мороз. И раз у меня нет бороды, то пусть будет какое-то подобие красного колпака. Я чуть улыбнулся и погладил его по плечу, потому потянул к себе и обнял. — Толпа, — прошептал он. — Не люблю толпу. Много людей, пустые глаза. Так и ждешь, что раздавят, растопчут, не заметят. Это… это случилось на одном из концертов. Мы тогда были популярны, народу собирали много, человек по двести приходило. Я пел, ничего не замечал вокруг, подошел слишком близко к краю сцены, и меня просто стащили вниз фанаты. Зацепили за ноги и дернули. Я упал, ударился больно, а они трогали меня, кричали, хлопали по плечам, кто-то даже хотел порвать на мне одежду, чтобы унести с собой кусок моей майки. Каждый хотел ко мне прикоснуться. Мерзко. И страшно. Как же это было страшно. Дима передернулся у меня в руках и прижался теснее. Да, стремное происшествие. — А после еще одного концерта на меня напали возле клуба, где мы выступали. Причем, я видел этих людей в зале. А они просто подошли ко мне, когда я курил около черного входа, пырнули ножом и избили. Зачем? Что я им сделал? Не понимаю до сих пор. И как-то страшно стало доверять людям. А когда их вокруг меня много — у меня паника. Я привык ко всем здесь, на базе. Знакомых людей я не так сильно боюсь, но иногда прошлое всплывает. Как сейчас, например. — Ничего страшного, это бывает, — погладил я его по голове и чмокнул в висок. — Теперь тебе нечего бояться, я рядом. — Спасибо, — Дима отлепился от меня и доверительно заглянул в глаза. — Спасибо. Я переложил ладонь ему на щеку, огладив большим пальцем скулу. В полумраке комнаты — горела лампочка в коридоре, она давала немного света, но все же — я видел Димины глаза олененка, трогательного, милого и испуганного. Заслуживающего любви и достойной жизни. — Я люблю тебя, Бэмби, — прошептал я, зачарованный моментом. — Я тоже люблю тебя, — отозвался он и приблизился для поцелуя. Счастливое окончание тяжелого года. Мы заслужили. *** Февраль выдался особо холодным и снежным. На улице мело и кружило, редкая ночь обходилась без завываний ветра и пригоршней снега в стекло. Звук был такой, будто кто-то кидает в окно мелкие камушки. Мой впечатлительный Бэмби плохо спал, часто просыпался, подолгу просиживая, прижавшись спиной к стене и следя за копошением чего-то в темном окне, а днем естественно клевал носом. Я просыпался вместе с ним, долго его успокаивал, укачивал, как ребенка, укладывал к себе под бок и крепко обнимал. В ночи же, когда я дежурил, Дима не спал вовсе. Сегодня выло так, будто у нас под окнами собралась стая волков. Я немного утомился за день от раскидывания снега и поэтому крепко спал. Но меня как будто что-то толкнуло, заставляя открыть глаза и попытаться разглядеть, что происходит. Это был Дима. Он снова лунатил. Только не сидел болванчиком около стены, натянув рукава толстовки на пальцы, а активно царапал руки с каким-то маниакальным упорством. — Дим, Дим! — крутанулся я на кровати, зацепил с пола фонарик и врубил его. — Остановись! Что ты делаешь?! Луч фонаря осветил бледное лицо с лихорадочным румянцем на щеках и диким блеском в глазах и в кровь разодранные предплечья. — Дима! — я схватил его ладони, сжимая в своих, и чуть встряхнул. — Очнись! Это я, Саша. Я с тобой. — Са… Саша, — пробормотал Дима и крепко зажмурил глаза. Его трясло, он шумно дышал и всхлипывал. — Дима, Дима, — все звал я его, — ну чего ты? Я же с тобой, я же рядом. Тебе опять приснился какой-то кошмар? Он судорожно затряс головой. — Расскажешь? Снова согласие. — Давай сначала обработаем твои руки. Хорошо? — Да, — прошелестел парень мне в ответ. Фонарик остался валяться на кровати, куда я его и уронил, а я занялся бинтами и перекисью — небольшой неприкосновенный запас именно для таких вот случаев. Промокнул выступившую кровь, залил все вмиг зашипевшим лекарством и забинтовал чистыми новыми кусочками. Порядок. Еще дал Диме сделать маленький глоток спирта, совсем чуть-чуть. Он поморщился и икнул. — Гадость какая. — Гадость, — согласился я, но обрадовался, что он немного успокоился и расслабился. Мой олененок посидел немного с ровной спиной, а потом скукожился, оперся локтями о сложенные кренделем колени и уронил голову. Я его не торопил, давал возможность собраться с силами. — Мне уже давно снятся эти сны. Кошмары, — тихо начал он. — Еще с детства. Я очень впечатлительный был, тихий, мечтатель. А таких обычно не любят. Да со мной и дружили-то только Серый да Виталик. Только благодаря им я как-то держался. Мы вместе о многом мечтали, песни писали, пробовали с музыкой, хотели чего-то добиться, вылезти из этой беспросветности. Но не получалось. Неудача за неудачей, провал за провалом. Дима поколупал пальцем торчащий кусочек бинта, разлохматив его еще больше. Вздохнул, опять помедлил, явно возвращаясь в памяти во времена своей юности. — Я тогда совсем сломался, выгорел. Ничего не хотелось: ни есть, ни пить, ни жить. И это пиздец, как страшно — не хотеть жить в семнадцать. А вокруг все смеялись, влюблялись, гуляли и наслаждались этим миром. А я с трудом по утрам с постели вставал. В зеркало даже не смотрел — не хотел еще больше расстраиваться. Но нашлись помощники. Знаешь, эти доброжелатели, которые шепчут в ухо «У меня есть то, что тебе надо, то, что поможет забыться». Пробуешь один раз и действительно, помогает. Тело становится легким-легким, голова пустой, и никаких проблем вокруг. Только пустота и легкость. Но чем дальше, тем больше надо, чтобы все забыть. Снова пауза. Да, я хорошо знаю, что это за доброжелатели. Их раньше много толклось по клубам и тусовкам. Много всего и на любой вкус. Каждому свое, подходи, выбирай! Вот только это никогда не было правильным решением. Это не выход, это только больше проблем. Я смотрел на низко склоненную Димину голову. Он сглатывал копящиеся во рту горькие воспоминания и продолжал: — Тогда меня нашли ребята. В каком-то притоне, в полурабстве за дозу. Как-то выкупили, вытащили, выходили. Не знаю, чего им это стоило. Они заставили меня забыть дурь, заставили снова писать и петь. Меня ломало, но я играл. Вроде нормально было первое время, но после очередной ломки, в порыве отчаяния, я впервые порезал руки. И стало как-то… легче? Я смотрел на капающую кровь и чувствовал, как с ней из моего тела уходили боль и страдание. А их место занимали легкость и пустота. Все становилось четко и понятно, я в тот момент твердо знал, что мне надо делать. Продолжать петь. Писать песни, играть, собирать залы, колесить по стране. Вот только кошмары мои усилились. Не знаю от чего. От дури или просто от моего психического состояния. Я вижу смерть. Вижу трупы, вижу, как всех убивают зомби. Как они врываются на базу и сжирают женщин, детей, солдат. Тебя. Обгладывают твои кости и скалятся прогнившими черными зубами. Дима прижал ладони к лицу и почти уткнулся лбом в кровать. Я дрогнул и положил ладонь ему на затылок. От такого рассказа мне самому стало не по себе. — После таких снов я просыпаюсь весь в слезах, — глухо продолжил он. — И единственное, что помогает мне прийти в себя — это боль. Когда я режу руки, я чувствую, что в реальности, что сон закончился и все зомби остались там. Мне ничего не угрожает. «Оплот» стоит, дети сопят в своих кроватях, а ты жив и рядом. — Я в любом случае буду рядом, — сглотнул я. — Я тебя не оставлю, даже если меня будут жрать зомби. Если надо будет, я их голыми руками разорву, но к тебе вернусь. — Ты как Терминатор? — Дима поднял на меня заплаканное лицо. — Всегда вил би бэк? — Да, Бэмби, да. *** Весной повеяло в середине марта. Просто я однажды вышел утром из казармы и вдохнул тонкий аромат весеннего ветра. Знаете, как это бывает? Вчера еще зима и горы снега, а сегодня уже солнышко начинает пригревать и то особое весеннее тепло в воздухе. Закапали капели, снег начал таять и проседать. И дети устроили во дворе настоящий город снеговиков. Они налепили их целый взвод и всяких: и маленьких, и больших, и крепких, и худосочных, а из оставшегося снега сделали две крепости, между которыми завязался нешуточный снежный бой. Опять-таки с привлечением всех желающих. В этот день над базой звучал звонкий смех, слышались радостные крики, гомон и восторги от очередного успешного попадания. Я улыбался, глядя на это со стороны, когда мне в спину ударился снежок. Я развернулся и наткнулся на улыбающегося Диму. Он прятал за спиной руки и выглядел как сама невинность. — Это не я, — воскликнул он. — Ага. А в руках что? — прищурился я. — Ничего! — он вытянул вперед пустые руки, а около его ног шмякнулся комок снега. — Упс. — Ну держись, — я наклонился и прихватил пригоршню. — Может не надо? — он отступил на шаг и приготовился дать деру. — Ты сам напросился, — катал я крепкий комок. — Мамочки! — совершенно немужественно завизжал Дима и помчался прочь, в сторону одной из крепостей. — А ну стой! — я кинулся следом. — Ребята! — завопили защитники крепости. — Наших бьют! Мне навстречу вывалилась целая ватага гомонящих детей и взрослых. Дима затерялся где-то среди них. — Ура! — раздалось сзади, и вторая крепость пошла в рукопашную на первую. Я оказался меж двух огней и чудом выкатился из столкновения, падая в отдалении на снег. — Попался! — Дима приземлился сверху. — Моли о пощаде. — Оплотовцы не сдаются! — я перевернулся вместе с Димой, подминая его под себя и зажимая коленями его бедра. Парень распластался на снегу и улыбался, пока я удерживал его руки над головой. Снова я завис в созерцательном моменте. Дима сейчас был такой веселый, такой живой. Яркий задорный, с красными от холода щеками и лезущей на глаза шапкой. Он вдруг подался наверх и быстро чмокнул меня в губы. — Ты чего? — ошарашено выдал я. — Ничего, — задорно улыбнулся он и чмокнул меня еще раз, заставив выпустить его руки. Я отвлекся буквально на секунду и снова оказался на лопатках. — Я все-таки победил! — радостно вскинул он руки вверх. — Ты не честно играешь, — фыркнул я. — На войне все средства хороши, — отмахнулся он, встал сам и помог подняться мне. — Ну что, еще заход? Он кивнул на кучу малу неподалеку. Оттуда слышался визг и хохот. — Не, я пас, — сморщил я нос. — Неужто старичок устал? — скорчил Дима мордашку. — Это кто тут старичок! — гневно отозвался я. — Мне всего двадцать четыре! — Я все равно моложе, — вместе с ответом Дима показал мне язык. — Мне в июле только двадцать два будет. — Мне тоже в июле, только двадцать пять, — расплылся я в радостной улыбке. — Классно, в одном месяце. А теперь догоняй, старичок! И он побежал в сторону свалки, с ходу вливаясь в общую массу. Да, ему определенно пошла на пользу эта наша зимовка. Вспоминая, каким зажатым и пугливым он был в первые дни на базе, я сейчас вижу прогресс. Только и старичка ему с рук не спущу. Лучше спущу с него штаны и выпорю. *** Снег полностью растаял в начале апреля. Немного еще холодило, но температура уверенно поднималась. Распускались первые листочки, и зеленела травка. Дышать было на удивление хорошо и легко. И в городе стояла оглушающая тишина. За зиму мы привыкли к свисту ветра и колкому снегу в окна, поэтому шелест листвы воспринимался как нечто тихое. Мы усилили наши дежурные группы, потому что ожидали нового нашествия мертвяков, но их не было. Даже криков не было слышно. Кто знает, что с ними произошло за зиму? Нужна была разведка. Мы долго с Масловым ломали голову, когда и как лучше выйти в город, в какую сторону пойти, что с собой взять, ведь патронов у нас было не так уж и много. Разведчики должны будут двигаться быстро и бесшумно, и пройти по возможности максимально много. — До вокзала? — спросил я, разглядывая старую, еще советскую карту, разложенную у полкана на столе. Многих объектов на ней нет, и что-то мы дорисовывали от руки в начале нашего заточения. — Я думаю до реки, — пожевал Маслов губами. — Это большой крюк получится, — нахмурился я. — Не один день пути. Двигаться придется медленно. Большую группу тащить нет ни смысла, ни возможностей. — В одиночку надо идти, — поднял он на меня глаза. У меня ёкнуло. Одному, в городе, среди пустых зданий и мутантов — это жесть. Почему-то вспомнились давние Димины слова про мои кости и глодающих их зомбаков. Но я же обещал ему, что в любом случае вернусь… — Я пойду, — кивнул я. — Попрощаюсь только. Ожидаемо Дима заплакал, как только я сказал ему про вылазку. Забился в уголок кровати и уткнулся лицом в подушку, а мне пришлось долго расковыривать его страдающий комок и утешать. — Я же Терминатор! — я гладил любимого по спине. — Я же обещал, что всегда буду возвращаться к тебе. — Не уходи! — гнусавил он и цеплялся за меня трясущимися пальцами. — Дим, это всего на три дня! Максимум. Обещаю тебе, что ты даже не заметишь, как я обернусь. — Мне страшно! — Ничего со мной не случится, — я говорил так уверенно, потому что верил, что все обойдется. — Да и потом, со мной будет твоя кровь. Ты ведь одолжишь мне пару миллилитров? — Хоть всю бери, — шмыгнул Дима носом. — Всю не надо, но спасибо за это, — я чмокнул его в губы. — Я люблю тебя, Бэмби. — Я тоже тебя люблю. *** Меня провожали всей базой. Как в последний путь, честное слово. От этого даже не по себе стало. Люди молчали, хмурились, переминались с ноги на ногу. Мои парни все норовили увязаться со мной, но я велел им оставаться на базе и при любых раскладах защищать ее жителей, не важно — вернусь я или нет. Дима краснел носом и держал на руках Вареньку. Она обнимала его за шею и глядела на меня своими серьезными серыми глазенками. Тоже понимала куда и зачем я ухожу. Так, мне пора, иначе я так никуда и не уйду. Я коротко махнул всем рукой, развернулся и потопал за ворота. Было очень странно оказаться на просторе после почти пяти месяцев в ограниченном пространстве воинской части. Я шел очень медленно, оглядываясь и прислушиваясь. Тишина, вокруг меня на многие километры тишина и пустота. Да я и сам почти не издавал звуков. Все снаряжение прочно закреплено, нигде ничего не звякает и не бряцает. Только подошвы моих верных берцев чуть шуршат по дороге. Это было похоже на обычную прогулку. Утром первого января, когда утомленные празднованием люди спят по домам, с той лишь разницей, что сейчас очень многие спят вечным сном. Я шел той же дорогой, которой мы ходили осенью за продуктами. Мимо большого «Спортмастера», мимо того дома, где укусили Артема, мимо «Ашана» и «Ленты». Мне надо было пройти весь этот длинный широкий проспект до конца, обойти вокзал и выйти к реке. Пятнадцать минут на машине, сорок на автобусе или пара дней пёхом. С максимальными предосторожностями. Первые непонятки встретились уже через три километра от базы, около больницы. Это место еще в первый раз было пугающим, а после холодной долгой зимы стало еще более жутким. Я заметил на дороге впереди себя какую-то кучу средних размеров, которой в прошлый наш, осенний проход тут совершенно точно не было. Я вскинул автомат и замедлился. Сходить с дороги не имело смысла. Я, конечно, виден тут как на ладони, но и сам хорошо вижу вперед и назад. Да и если кто-то устроил тут засаду, то уже давно меня разглядел. Я крался и целился, ожидая нападения в любую секунду, но куча не шевелилась. Остановился я в трех шагах от нее, разглядывая неожиданное препятствие. И передернулся от отвращения. Это были зомбаки. Штук пять. Они лежали друг на друге, словно их кто-то сюда сложил. Но это же бред. Мучительно долго текли минуты. Никто не двигался, я ждал действий от уродцев, а они видимо отдыхали под ярким весенним солнышком. Я сглотнул и вспомнил последнюю убитую мною перед зимовкой тварь. Он тогда тоже просто мирно отдыхал в канаве, а я проигнорировал его и чуть не поплатился своей жизнью за такое пренебрежение и невнимательность. Может и эти такие же. Сейчас растают и кинутся за мной. И в этом случае шанс выжить минимален. Я знал, что иду на риск, я осознанно согласился, но помирать ой как не хочется! Поэтому аккуратно перевешиваю автомат на спину, чтобы не мешался и вооружаюсь тем самым топориком, что тогда спас мне жизнь. Пять быстрых резких взмахов, и теперь гады точно не встанут — я прорубил им дополнительное отверстие в их и без того дырявой черепушке. Можно шагать дальше. Каждый шаг, как лотерея — а что я еще встречу на пути — джекпот или зеро? Или так в игровых автоматах? Ладно, не суть. Главное, что я неторопливо иду вперед и оглядываюсь назад, слушаю и смотрю. И встречаю на пути еще несколько таких же могильников, как первый. Зомби, несколько штук, непременно кучей, будто они искали способ согреться. Странно. Я стараюсь об этом не думать, моя главная задача это разведка. Ну и, как выяснилось, уничтожение вот таких вот «захоронений». Я взял довольно неплохой темп и уже через четыре часа оказался около вокзала. Обошел его по дуге — это просто город в городе со всеми его разъездами, тупиковыми ветками, отстойниками и прочими укромными закутками. Там потеряться — раз плюнуть. Чтобы его почистить, надо большую группу собирать, а в одиночку я могу бродить по рельсам очень и очень долго. Тишина уже начинает немножко давить на уши. Я трясу головой и широко открываю рот, чтобы избавиться от ощущения заложенности. Помогает, и я решаю сделать перерыв. До реки идти всего ничего, практически два шага, и я никуда не опоздаю, если посижу и выпью глоток воды. Ноги гудят, пипец! И глаза устали от непрерывного наблюдения. Прикрываю их всего на пару секунд и тут же распахиваю, потому что страховочного человека нет, и в случае чего меня могут застать врасплох. Хотя, кто? Вокруг никого, я один. Я делаю последние шаги, выруливаю из-за угла здания и вижу Оку. Она течет медленно и лениво, как текла сотни и тысячи лет назад. Ей все равно, что людишки, поселившиеся по ее берегам, передохли в прошлом году почти полностью. Она катится к Волге, это главная и единственная ее задача сейчас. Площадь с памятником Ленину тоже пустая. Сбоку высится серая громада отеля. Некоторые окна выбиты, и оконные проемы зияют чернотой. Интересно, сколько всего из отеля вынесли мародеры? И осталось ли внутри что-то ценное? Но вот отель позади, как и мои мысли о нем. Здесь массовых спальных мест зомби не обнаруживается, но я не теряю бдительности, удерживая автомат в боевом положении. Я все еще помню единственную свою промашку. На фоне серого и страшного отеля нарядное здание ярмарки выглядит как инопланетный корабль, которому здесь совсем не место. Я приникаю к ограде и рассматриваю территорию — чисто, и некуда приложить мой топорик. Чисто теоретически, это здание могло тоже послужить неплохим укрытием. Оно большое, прочное, огорожено забором. Хотя, не думаю, что там есть своя котельная для отопления и помывочная зона. Только два продуктовых под боком — «Перекресток» и «Магнит». Мне почему-то кажется, что укрыться еще можно было в церквях, как раз собор Александра Невского маячит на горизонте, там и электричество свое должно быть, и отопление, и погреба с соленьями и прочим, и на стадионе. Вон его шайба чуть левее собора. Там точно полно нужных сооружений. И места много. На поле, например, можно картошку выращивать. А совсем рядом «Касторама» и «Ашан». Но проверять я, конечно, не пойду. Мне бы домой, к своим… Меня там Дима ждет. Ночую я в отеле, забившись в какую-то служебную комнатку с исчезновением первых солнечных лучей. Шататься по городу ночью все еще опасно. И если с зомбаками вроде более-менее все понятно — они перемерзли зимой и пока не оттаяли, то с другими выжившими могут быть непонятки. На свой страх и риск я грею на походном таганке тушенку и впервые за день перекусываю. Завтрак не в счет, он давным-давно переварился. Сплю чутко, вполглаза, просыпаясь через каждые полчаса, но это все лишнее — меня никто не тревожит. Такое впечатление, что я вообще один в этом мире. Домой я решаю вернуться тем же путем, что и пришел, только первую часть маршрута иду не по Советской улице, а лезу дворами через Должанскую, чтобы посмотреть, что там творится. Есть, еще парочка кучек уже не ходячих, с которыми я быстро разделываюсь. Ну, вроде все, готово, можно и домой рулить. А потом собирать группу и топать уже на верхушку, искать наших «правителей». И за яйца их всех на ближайшем суку повесить, мудил. Если, конечно, они в Москву или куда еще не свалили. Я иду мимо жилых домов уже чуть более расслабленно и спокойно. Не перестаю контролировать все вокруг, но немного прибавляю шаг. Погода радует, солнышко светит пока ласково, не жарко, мне комфортно в моем камуфляже. Сегодня даже как-то берцы скрипят повеселее. Я стараюсь не думать об «умерших» зомбаках, просто, когда дойду до базы, выложу всю информацию Маслову и доку. Может на троих чего и надумаем. Сейчас же я хочу просто быстрее добраться до базы. Очередная ограда, невысокий хлипенький заборчик, желтое здание на заднике, во дворе лесенки, горки, турники. Скорее всего школа. Но внимание мое привлекает какой-то предмет, валяющийся рядом с мусорным контейнером. Заборчик словно специально сделан так, чтобы через него было удобно перелазить — перекрестья идут как на лестнице. Я ловко перебираюсь и спрыгиваю на территории. Привычно замираю, водя стволом из стороны в сторону. Отсюда зомби умотали. Даже после смерти никто не горит желанием оставаться в школе. Я подбираюсь ближе к предмету и негромко удивленно присвистываю, потому что это самокат. Настоящий, мать его, самокат! Целый, с двумя колесами и рулем. Я подхватываю его и еще раз внимательно осматриваю — обычный, не электрический. Самый простецкий, на котором отталкиваться придется ногой, но это какой-никакой транспорт. Хочется заорать во всю глотку от радости и высадить в воздух весь автоматный рожок. Я сдерживаю себя и просто улыбаюсь, как дурачок. Вот, наконец, передо мной и прямая, длинная дорога домой, чистая, ровная, относительно безопасная. Я устанавливаю ногу на самокат, покручиваю ручки на манер мотоциклетных, подрыкиваю себе шепотом и сильно отталкиваюсь. Сразу же захватывает дух, и мой железный конь, погрохатывая на выбоинах в асфальте, несется вперед. Вот теперь это точно сюр! Я посреди апокалипсиса, в пустом, покинутом городе, с непонятно почему передохшими зомбаками, качу по дороге на самокате. Мой фильм ужасов плавно перетекает в тупенький подростковый постапок, где группа юнцов, без каких-либо специальных знаний, навыков и умений, крошит тварей направо и налево. Дорога пуста от горизонта до горизонта, мне совсем срывает башню, и я, наплевав на осторожность, ору во все горло: — По дороге с облаками, по дороге с облаками, очень нравится, когда мы возвращаемся назад! Чистое хулиганство, которое может быть чревато опасными последствиями. Но я сегодня настолько лакимэн, что несусь вперед на всех парах и распеваю песни. Замолкаю только на подъезде к базе, но думаю, услышали меня очень давно. В тишине любой шорох слышно, а уж мое эпичное «Домой, домой, пора домой!» и подавно. И правда, меня уже встречают, причем с распахнутыми воротами. — Привет честно́й компании! — ору я и закладываю лихой вираж. — Че-каво?! Дежурные убирают автоматы, ржут и матерятся одновременно. К воротам стекаются свободные люди. И если провожали меня, как покойника, то встречают, как героя, не меньше. За всеми спинами я замечаю маячащего Диму. Он бледный, кусает губы и только когда видит меня, успокаивается. Выдыхает и продирается поближе ко мне. Я еле сдерживаюсь, чтобы не начать его целовать прямо здесь, при всех, но знаю, что он застесняется и распереживается. Поэтому лишь коротко его обнимаю и похлопываю по спине. — Я же сказал, что вернусь, Бэмби. *** — То есть как — замерзли и сдохли? — округлил глаза Маслов и подался вперед. Я только что рассказал ему, что творится в городе. — Они же и так дохлые! — А я знаю? Смотрю — куча, подхожу — зомбаки. Не шевелятся, не жрут меня. Я им бошки-то топориком и переколол, — пожал я плечами. — Дошел до Александра Невского, но там все тихо и спокойно. Дальше не пошел. Подумал, что на стадионе могли люди засесть или в церкви, но решил один не соваться. А то мало ли что… — Да, с этим ты прав, — Маслов забарабанил пальцами по столу. — Особенно про церковников. Док, твои предположения. — Сдохли и хорошо, — меланхолично отозвался док. — Это я и так понял. Но почему сдохли? И не оживут ли снова? — Я не вирусолог, — хмыкнул док. — И не зомболог, чтобы теории выдвигать, почему они откинулись. Могу только предположить, что когда температура упала, жидкость внутри ходячих замерзла. Короче говоря, мозг у них замерз. Но это опять-таки только мои догадки. Мы достоверно точно не знаем, почему вирус мутировал, и так же не узнаем, почему мутанты замерзли и умерли. — А они могут отогреться на солнце и растаять? — поинтересовался я. — Вряд ли. Мозг же у них поврежден. — Но добить все же стоит? — уточнил Маслов. — Если вам делать нечего, — пожал плечами док. — Ладно, я все понял, — протянул полкан и потер подбородок — значит, думать будет. — Спасибо, Герц. Выручил нас всех, молодец. А теперь — отдыхай. — Это я всегда с удовольствием, — осклабился я. Первым делом я плотно поел, а потом отправился в комнату. У меня законный отсыпной. Наверное, уже завтра Маслов вышлет группу на зачистку территории, а значит, я должен быть в форме. В комнате пусто, я вешаю куртку на гвоздь, как вдруг ураганом влетает Дима. Он обхватывает меня руками, судорожно целует, куда попадет, и бормочет: — Герц, Герц, Герц! Как же я соскучился! Заснуть не мог, за тебя переживал. Родной мой, любимый! Не уходи больше один, я просто не выдержу еще таких нервов. Он шарит по мне руками, избавляя от одежды. Бухается на колени и быстро вбирает вялый пока член в рот. Я прикладываюсь затылком о дверь и еле могу устоять на ногах от Диминого напора и усердия. Он сосет быстро и жадно, причмокивая и капая слюной на пол. Безумие, просто безумие. Я тяну его наверх, хочу поднять с пола, но он отбивается и бормочет: — Нет-нет, я так, я хочу так, — и заглатывает почти до горла. Ожидаемо давится и кашляет. Но продолжает. Я уже на грани, дышу короткими жадными всхрипами, а когда кончаю, запускаю пятерню Диме в волосы и сжимаю. Он не отстраняется, наоборот, двигается ближе, ловя каждую каплю семени. Интересно, кто больше чокнулся — он или я? Наверное, мы оба, потому что я все-таки его поднимаю и глубоко целую, ощущая вкус своей спермы. Запускаю руку Диме в штаны и быстро довожу его до разрядки, крепко держа рукой за шею. — Я всегда вернусь за тобой, Бэмби. *** Новый выход Маслов назначает через три дня. Я как раз успеваю отдохнуть и разработать маршрут. Мы идем в верхнюю часть города по метромосту, по автомобильной его части, вырубая по пути все встретившиеся могильники зомби. И берем для этого с собой ножи и топоры. Автоматы, конечно, тоже присутствуют. Группа та же, что и ходила за покупками. Плюс Дима. Он сделал круглые глазки и выпятил нижнюю губу. — Ладно, — растаял я. — Только держись ко мне поближе. Ни на шаг в сторону. — Конечно! — он чмокнул меня в губы. До моста мы добираемся сегодня относительно быстро, всего два часа ходьбы, и замираем у его подножья. Туда наверх я не ходил, поэтому не знаю, что нас ждет. Но идти надо. Я перехватываю автомат поудобнее, коротко оглядываюсь на Диму, который все это время бодро топал рядом, ни разу не сбившись с шага, и двигаюсь первым. На мосту есть два довольно крутых поворота, которых я и опасаюсь. И небезосновательно. Уже за первым маячит знакомая мне горка. Жестом велю всем остановиться и долго выцеливаю мертвяков. Но они реально мертвяки. Ребята подбираются ближе и впервые видят трупы трупов. — Че, просто бо́шку проломить? — спрашивает Виктор. — Да, — примериваюсь я и тюкаю ближайшему ко мне по кумполу. Готов. — А точно они не встанут? — поджимает губы Никита. — Ну, как тот, осенью? — Если им башку раздолбать, то не встанут, — успокаиваю я, расправляясь уже со вторым, пока ребята тупят. — Давайте, налетайте! Не все мне одному развлекаться. Остальных обрабатывают уже парни и кривятся от липкой жижи, что вытекает из голов зомбаков. — Это типа их мозг? — кривится Тимофей, пытаясь обтереть нож о перила моста. — Испортишь, — бросаю ему. — Подожди, до того берега дойдем, травой оботрешь. И да, наверное, мозг. — А почему такой? — В душе не ебу, — сознаюсь я и киваю, — топаем дальше. Дальше у нас еще несколько кучек. Они всем кажутся странными, мы даже предполагаем, а не стали ли зомби соображать перед смертью. Иначе, зачем им собираться по пять и валиться друг на друга кучей. — Может, это остаточные рефлексы, — негромко замечает Дима и тушуется, когда все смотрят на него. — Ну, типа они помнят, что если холодно, надо согреться, а вместе теплее. Он передергивает плечами и опускает глаза. — Ну, — тянет Артем, — звучит как будто логично. — Сейчас бы логику в действиях зомби искать, — фыркает Никита. — Передохли и хорошо. — Ладно, хорош базарить, — велю я. — Потопали дальше. Конец моста уже близко, но мы не можем заставить себя идти быстрее, потому что виды открываются просто шикарные. Тихая, спокойная река, голубое небо с редкими облачками, высотки на низком берегу. И если бы не оглушающая тишина и отсутствие машин, можно было бы подумать, что все хорошо, что мы не выживали в прошлом году, брошенные один на один с ходячими мертвецами. Каждый замирает в какой-то своей точке и смотрит вдаль. Каждый вспоминает свою прежнюю жизнь, родных, любимых, наверняка, каждый кого-то потерял в этой свистопляске. Все молчат, прощаются с прошлым и думают о будущем. Мое будущее стоит рядом и тоже смотрит, только не на дома, а вверх, в далекое притягательное голубое небо. Потом поворачивает голову ко мне, и уже я вижу это небо в его глазах. Дима улыбается. Пока неясно, что нас ждет там, на горе, что нас ждет завтра или послезавтра. Как будет налаживаться наша разрушенная жизнь. Но одно я знаю точно. Пока Дима мне улыбается, моя жизнь будет идти.