Никогда такого не было

А раньше, когда засыпали рядом, Влад изо всех сил старался потянуть пару минут и уснуть вторым. Прежде всего, нужно было закрыть окошко. Денису после секса было душно, жарко, хотелось глотнуть свежего воздуха и чтобы подушка, главное, перед сном снова стала прохладной. Окошко было прямо у кровати, во сне Денис замерзал под ним и просыпался простуженным: раз за разом, Влад успел за пару выходных это вкурить и сказал ему, что связь-то очевидная, но Денис сделал вид, что не слышал. В каких-то совсем мелких и легко поправимых вещах был еще упрямей, чем в крупных. Влад взял на заметку и стал закрывать окошко сам, как только у Дениса менялось дыхание, и становилось ясно, что он уснул. Потом Влад ложился совсем близко, на ту же подушку. Вот это было самое приятное. Денис подвигался к нему, был расслабленный, мягкий, его легко было обнимать: как угодно, сколько угодно. Во сне, он клал Владу голову на грудь или прижимался щекой к его плечу. Влад видел на заводе, как металл заливают в форму для отливки. Сам разливался по контурам чужого тела и застывал, ненарушимо. Никогда не было так хорошо: просто оставаться на месте. Не надо было стараться нарочно, чтобы не ерзать и не мешать, не будить его. Наполнялся остужающим, абсолютным покоем. Нигде так не высыпался, как в его постели. На утро после первого захода они сделали вид, что все ок. Продолжили даже, развил тему. Пролетел похмельный день и ещё одна пьяная ночь. За окном тлел рассвет, бледный и нервный, и Влад смотрел на его тело, не отнимал от него руки, впервые толком смог к нему присмотреться, впервые – странная, сонная мысль, - Денис как будто оставил их наедине, и Влад мог это тело изучить в безопасности, в своем темпе. Уже не чувствовал возбуждения, только огромное – неуместное – любопытство. Едва проросшая щетина на его розоватых щеках. Его шея. Плечи, белые. Хотелось их поцеловать. Долгая, пологая линия, от плеча до талии, полет над долиной, плавное, гладкое движение, потом крутой изгиб, круглое бедро, как у девушки. Легкие ноги, узкие лодыжки. Путь от колена до косточки на стопе. Денис сказал, не открывая глаз, когда Влад гладил, едва касаясь, его бледную кожу: - Лучше, чтоб их не было? - А? Толстые, плотные шрамы у него на лодыжках, на обеих, по внутренней стороне, от пятки до колена. Хотел и не хотел их касаться. Не мог оторваться. - Да я не замечаю даже... - Я про волосы, с остальным не сделаешь нихуя. Представил, каково было бы ласкать его ноги, если б кожа была гладкой, как у телочки. Почему-то это показалось даже страннее, чем просто гладить ноги другого мужика. Не нашел, что сказать. Если б какие-то силы остались, наверное, у Влада привстал бы. О том, насколько это все ново, и дико, и не так, как надо (так, как надо, но так, как никогда прежде не было), старался просто не думать. Чувствовал, что башка взорвется, если начать. Пока Дэн спал, Влад вел пальцами над линиями шрамов у него на спине. Когда раздевал его в первый раз, торопился, был пьяный, жадный, счастливый, и в голове, кроме спермы, ничего в тот момент у него не было. Даже не заметил их. От водки плыло перед глазами. От эйфории едва соображал, что делал. Когда все-таки разглядел их – а Денис понял, что он разглядел, - непонятно было, куда рулить и что сказать. А дальше Денис молчал на эту тему, и надо было, наверное, тоже молчать, но Влада не отпускало. Было какое-то эмоциональное несварение. Столько всего внутри бурлило, и все без толку. Никаких соображений. Никаких выводов. Сам не смог бы объяснить – как ему? Страшно, грустно? Жалко? Не слово, а хуйня. Все это была хуйня и тильт. Хуже всего было то, что не мог определиться, в очередной раз: это он слишком сильно – или недостаточно сильно парится? Можно забить? Нельзя? Надо? Денису в итоге предложил: - Если скажешь, кто это сделал, я убью его. Это была какая-то чушь фантастическая, даже в моменте, и при этом Влад понял, как только вот это вырвалось: оно было самым честным, что он мог сказать. Что сказать хотел. Денис – на удивление – не стал стебаться и спускать его на землю, а ответил ровно и просто: - Считай, что я. Взял ладонь Влада, как будто впервые, двумя руками. Вдумчиво, внимательно ее ощупал. Его серые глаза казались бездонными. Разбирая подобные строчки, Влад обычно решал, что за такой словоподбор в 2020 пиздить надо, но тут не мог удержаться. Пауза длилась. Влад падал. Потом Денис сказал: - Я не хочу об этом. Совсем. И Влад неловко кивнул, потому что не знал, как еще поступить. Но просто так забыть о них не получалось. Отдельно мешало то, что на самом деле – не забывал и Денис. Он замечал, когда Влад их трогал. И замечал, когда не трогал. Спросил однажды прямо в процессе: - Совсем противно, да? - Нет, ты чо. Нет! Но ясно было, что момент упущен. Лежали на покрывале, глядя в потолок. Влад чувствовал себя раздавленным. Болезненно сходил стояк. - Я просто – ну – - Я понял, о чем ты – - Я могу футболку надеть, если до того. - Я не… В началке проще было собраться с духом, когда отцу дневник с двойкой нес подписывать. Но все-таки решил сказать на чистоту. - Мне они вообще не мешают – блядь, даже это тупо, пиздец, звучит. Дело не в них. Дело не в них. Но просто как бы – я хуй знает, как правильно зайти. Я на них смотрю – хуево, не смотрю – хуево, и тебе нервно – оно и понятно – и мне тоже… мне… не в своей тарелке короче, вообще, себя чувствую. И я помню, что ты просил про это не базарить больше. А я вроде не базарю – и все равно хуйня. Денис положил руку ему на плечо. Потом встал и вышел, подобрав свои шмотки. Эти два часа они оба просто вырезали из дня, как не было. В другой раз, Влад спросил его: - Ты мне рассказывал, у тебя был… ну, отношенья были, с мужчиной, сильно старше. Это от него? От него в смысле досталось как-то? - Нет. Нет, ни в коем… не морочь себе голову, нет. Он был – есть до сих пор, почему был, - очень… он совсем другой человек, это не в его духе. Нет, он даже… нет. У нас было пару раз, когда он за руками не следил, знаешь, в духе того, что называют затрещиной отцовской, но он бы никогда мне – он ни за что бы мне не стал хуево делать нарочно. Не нарочно – это запросто, блядь, это только в путь, но это другая история. Нет, это – это я скорее ему оставил, своих отметин. Он со мной прожил… сколько… шесть лет, и четыре из них со всей этой ебней возился. - В смысле с твоим… - Диагнозом, ты щас сказать пытался? - Не надо это так называть? Извини, я не – - Да как не называй. Диагноз. Похуй. В общем, со мной он провозился в таких раскладах – четыре года подряд. И ему, конечно, было очень тяжело. Я тогда был – пиздюк совсем, я очень плохо понимал, как это может действовать на человека. Когда ты ничего не можешь. Ничем не помогаешь. Не видишь результата никакого. Да чо я тебе, блядь, рассказываю, тоже. Тебе со всем вот с этим жить сейчас приходится. Влад не сразу сориентировался, куда флипать, сказал: - Мне – не приходится. Я так сам решил. И получилось, как будто со всем остальным он согласился. В таких разговорах он тонул, как мошка в киселе, столько всего надо было сказать, столько всего предугадать и отсечь, он ни над одним текстом так не потел, не представлял, как вот это выдержать в живом времени, без повторных попыток – и нигде не объебаться. В азарте на сцене еще получалось ввернуть ответку экспромтом – и то через раз. Здесь страшно было рисковать, а главное, здесь ну никак нельзя было построить линию атаки – потому, что не атаковал. Оборону выдерживать тоже не получалось. На него вроде как не нападали. Вроде как. В такие моменты не мог понять – они сейчас поссорятся, выходит, или это в порядке вещей? У Дениса был очень спокойный и скучной голос. Оттенки его безразличия Влад изучил досконально и неплохо различал, где был показной игнор, а где он всерьез не парился. Тянуло больше на второе. Но если бы он не парился, этих разговоров бы не было, так? Сам Влад – по-прежнему – не мог въехать, насколько стоит париться ему. А правда была в том, что на него, в общем, все это не "действовало" никак. Не считая таких вот заходов, дни шли мирно и размерено. Влад считал, что в этом признаваться не стоит, но – со всеми неловкими топтаниями, со странностями, с тревогой, с депрессией Дэна, с его настроением, которое колебалось непредсказуемо и под которое не всегда удавалось подстроиться, - для него это было счастливое время. Шутки шутками, почти медовый месяц. Эта новая жизнь затягивала. Дэн. Питер. Его дом. Запах его волос. Запах утра за окном, воронье карканье. Сигареты в пепельнице. Роллы без мазика, кофе без сахара. Огромное полотно огней после заката. Тихие вечера, без пацанов, без пьянок – и без стримов. По всем трем скучал, и в то же время чувствовал, что перерыва не хватало – пиздец. Не хватало моментов тишины: чтобы толком себя расслышать. И времени, когда никто на него не смотрел, и не надо было работать: ни на тусу, ни на камеру. Начал гулять по вечерам, пока Денис спал. Понемногу старался – нащупать себя заново и заново к себе привыкнуть. Чувствовал, что поменялся, поменялся сильно, и не так чтоб уже был с собой знаком. Выходил из дома, нырял на глубину. Как-то раз так увлекся, что дотопал до Финляндского вокзала. Вокруг был туман. Тихо шуршали по лужам редкие тачки. Влад стоял на площади, почти совсем один, только пара женщин что-то искали в телефоне у закрытого метро, и бомж спал на ступеньках у БургерКинга. Ощущение было, как будто творилось что-то очень важное, что-то судьбоносное, хотя ничего ровным счетом не происходило. А Влад смотрел вперед, реку было не видно, но он знал, что она где-то там. И знал, что запомнит этот момент. Рассказал Дэну утром о своей прогулке. Он ответил: - Мне всегда было интересно, откуда там в свое время броневик взялся. Ну в смысле типа. С хуя ли? Слово за слово, оказалось, что как раз там – ровно где Влад стоял – - Предположительно. Предположительно, потому что никаких нормальных фоток оттуда нет, хроники нет и даже записи речи нет полной: это такая, речь Шредингера. Предположительно там, где Влад стоял, Ленин толкал речь с броневика. - Нихуя себе. Мне про бронивичок только батя анекдот рассказывал. Про Бонч-Бруевича. - Бонч-Бруевич с ними не ехал, кстати. По-моему, все уже забывать стал. Они вернулись из Германии – в пломбированном вагоне, потому что война шла, то есть вагон они не могли покидать на всем пробеге. А это те еще расстояньица, если так подумать, особенно когда у тебя в соседних купе жена с любовницей. Я вот щас прикинул, а как прикольно было бы, если бы Крупская не выдержал всех этих блядок веселых и Ленина ножом для маслица пырнула по дороге? Вообще другой двадцатый век весь был бы, и жили бы мы щас в совсем другой стране… не факт, что в лучшей, правда… не суть. Короче, они приехали, и Ленин стал вещать бесперебойно, как Мирон Янович на четвертой фрэшке. Сначала матросам, потом соратникам, а потом в народ. - Ему поэтому там памятник стоит, выходит? - Утро доброе, Владислав. - Ну типа как бы – я тебе так скажу – у нас он речей не толкал. В половине мест, где он воткнут, точно. Но ему похуй. Ильичу похуй, он стоит, по всей России, и в одной Калуге три раза. - А ты видел, на чем он стоит у Финляндского? - На какой-то загогулине. Я не разглядел особо. Загогулина как раз оказалась броневиком, в конструктивистском стиле. - Не похоже, да? Ни на что причем? - Я честно говоря хуй знает, как броневику положено выглядеть. Я всегда думал, то это танк типа или такое чо-то. Нашли фотку реального броневика. - Похоже – знаешь? – на тыр-тыр Митю. На трактор этот. Из Простоквашино. - На ниве революции и красного террора если только. - Ну, знаешь… какие времена, такой и тыр-тыр Митя. Упакован он мощно, конечно… - Я даже не хочу думать, сколько это весело. - А это типа – для охраны? Для безопасности? - Очевидно, но я черт знает, честно говоря, насколько это эффективно было. Тогда какая-то была страсть у первых особ: бронепоезд, броневик… хуй знает, может, это правда помогало, конечно… но чо-то первому владельцу не помогло. Это из царского автопарка Николаевского экспонат – так-то, к слову. Ленин причем остальные тачки потом тоже оттуда конфисковал и прекрасно ездил на них, в свое уже царствование… Денис рассказывал про семнадцатый год, про Арманд, про Моннергейма, про то, что революций было две: - Между прочим-то. Типа вроде как все это знают, а вроде и нихуя. Иногда слушаешь на этот счет дискуссии, у не самых при этом глупых людей – да? – и такое чувство, что у них все как в мультике про Анастасию в голове, в царский дворец врываются злые большевики и начинают плясать гопака на кровавом студне. Влад старался вкидывать вопросики, чтоб не палить примерно тот же багаж. Денис увлекся, про семнадцатый год он мог говорить часами. Начали в девять, под кофеек. Взяв телефон в руки, впервые за весь базар, Влад увидел, что перевалило за полдень. - …как это все странно – да? – я помню, у Славки был сборник… сборник тогдашних публикаций новостных, статей. Мы даже на нем гадали как-то, синие в салат… не суть. Там Керенский из всех щелей, короче. Отец народов просто, надежда России. Ты в курсе вообще, кто это такой? - Вопрос с подвохом, да? - О чем и речь. - Я в школе как бы – честно – ну так себе историю учил. По остаточному. По остаточному принципу. - …и ничего не потерял, так, по большому счету. - Ну подожди… - Вообще все это так смешно и тупо. Ты можешь дохуя себя важным считать, и не один ты будешь так считать, и всем вам будет казаться, что вокруг вас земля вертится и чо-то вы значите, как-то вы будете – влиять на судьбы мира и менять историю, да? А потом сто лет проходит, и кому не похуй, можно вообще про вас не слышать никогда, и ничо не изменится. Жалко только заранее знать нельзя, что в итоге все вот так кончится. Насколько бы блядь жилось спокойнее, без лишний всратых думок и амбиций. Его рассказы Влад слушал, как сказки в детстве. Взял привычку делать фотки интересных домов, старался поближе выбираться к центру. Потом показывал ночной «улов» Денису. Город он знал отлично, не в смысле даже по адресам: он знал его на десять, сто, двести лет вглубь. И пока Денис говорил, Владу казалось, что он тоже – знает больше других. Больше других видит. Забирает помаленьку Питер себе. Оглядываясь назад, на полтора, два года, Влад понимал, что уже был – влюблен, что ли. Прежде, чем до него дошло вообще, что именно с ним происходит, прежде, чем он такие слова научился применять - к себе с другим мужиком. Был влюблен, да. В огромный мир, у него в голове. В то, как легко он пересекал границы – привычного, реального, достаточного. В то, как свободно он брал, что хотел. Как много он знал – о потайных ходах, о том, как вскрывать запертые двери. Влад был влюблен в его записную книжку, в то, как он умел пройти в дамки одним ходом, даже если все остальные к этому времени успевали его списать с доски. Когда Влад шел на отборы РНБ, казалось, что у Чейни в руках были ключи от жизни – о которой Влад только смутно мечтал, и которая все никак не спешила начаться. Потом он понял, что дело было не в ключах: дело было в этих руках. На неделе, по пьяной лавочке, Влад прожег типовский свитшот сигаретой. Подосадовал, что убил последнюю приличную шмотку, в которой не стыдно выйти на тусу. Денис вкинул пару вопросов – типа, что он считает приличным, в плане стрит-вира и тряпок на выход: - А то мягко говоря, у тебя свои критерии, Владислав. Какой у него любимый цвет и, почему-то, насколько он похудел за осень. Потом Денис сделал звонок. Утром съездили в Банковский Переулок (там Влад раньше ни разу не был). Зашли на склад. Кругом была куча цветных пятен, вешалки на колесах, полиэтиленовые чехлы, отдельная куча шмоток прямо на полу, как на хачевском рынке – Влад чуть не наступил на паленую баленсиагу, а потом понял, что это не паль, и прикрыл ебало. Толстовка Supreme, кофта OBEY, Влад быстро и без вопросов мерил то, что Денис давал в руки. Он окликнул телочку, которая их впустила: - Сань, а дашь мне стоник приныканный? - Ты мне такую лекцию загнал, когда предлагала, что тебе точно не отдам. - А это не мне – это белому-православному. Ну посмотри как хорошо будет. Смотри сюда. Влад старался не смущаться под ее взглядом, сделал лицо, она посмеялась, стало попроще. Потом, пока они базарили, Влад аккуратно загуглил ценники и мысленно перекрестился. Сказал Денису на выходе: - Честно говоря, мне страшно думать, сколько я тебе торчу теперь. Не – как бы, спасибо, без базара - - А? По нулям, не заморачивайся. Стоник за 30к лежал в черном пакете для мусора, вместе с другим шмотом, Влад его сунул в рюкзак от греха. Дверь на склад с грохотом захлопнулась. Денис широко зевнул и потянулся, глядя на белое небо. Было около часа, он в такое время обычно крепко спал. - Считай, что это подгон от друзей проекта. Хотя конечно языковой кадавр это тот еще – да? – какие нахуй друзья. Он знал людей, знал номера, знал, где сегодня пиздатая тусовка, знал, где вырубить, где взять жирный бит, у кого до утра можно сделать сведение, чтобы топчик, как быстро поднять бабок, где на славу пожрать, что будет завтра в новостях и какой будет курс рубля. Спонсоры, рекламные агенты, диджеи, рейв-тусовка, старая школа, профессура истфака, операторы, звукари, блогеры, телевизионщики, - огромный поток народа впадал в подземную реку у него под ногами, и он изредка опускал черпак в эту реку, вынимал то, что ему надо, а потом двигал дальше, параллельно ее течению, не ныряя в нее с головой, даже не намочив подошв. Если бы Влада спросили: кем ты хочешь стать, когда вырастешь? – он без шуток ответил бы: Дэном Чейни. Сколько бы в комментах не рофлили про язык Влада в его очке. Непонятным оставалось одно: почему при всем при этот Дэн был несчастлив. Но Влад говорил себе, что до этих материй он пока не дорос. Пока не дорос. Начал читать Хаксли в его квартире. "Альфа развлекается не так, как Дельта". И загоняется тоже, выходит, по-своему. Тот день, когда вместе выбрались в город, Влад запомнил особенно ярко, не только потому, что сменили обстановку, а потом, что Дэн казался совсем прежним – здоровым, живым, заебанным слегка, но в порядке нормы. Гуляли в районе Сенной, взяли кофе по-турецки в сирийском ларьке, вместе с шавой. Шава была охуенная, Дэн свою, правда, не съел, а Влад слупил вторую за него и обожрался под горлышко. Дошли до Дома Бака, просочились во двор. - Нихуя себе. Влад смотрел на галерею, высоко задрав голову. - Вот тут бы снять клипец – да? Какой там Красный Треугольник. - Я Славе предлагал клип сделать во Дворе с Уебищем, он отказался, почему-то. Туда двигать было далеко, пришлось ограничиться фотками с мобилы. Огромный зеленый дракон – уродливый, нелепый, племяш Влада такого бы на раз слепил из пластилина, - распластался на пузе по новенькой плитке. - Ух. - Вот именно. - Ну логично было бы. Король драконов. На фите с противником, так сказать. - Для Славки слишком очевидно показалось, я так думаю. О КПСС он вспоминал часто. Влад старался особо тему не развивать. Не потому даже, что знакомство со "Славкой" оставило чарующее ощущение плевка в ебало. Влад чувствовал подвох. Не смог бы объяснить, в чем было дело, но знал: если копнуть поглубже, им обоим этот разговор не понравится. Листал драконьи фотки. Плавно съехал на его ущербную морду. - А это как вообще? Ну типа? Это ж надо было сваять еще… - Я этим вопросом задаюсь с тех пор, как в первый раз увидел. Мало даже сваять: это еще жильцы тебя потом не должны были линчевать, прямо под этой красотой. И надо сказать, я как-то этот гуманизм не разделяю. - И много у вас таких секретиков в Питере? - Таких – славу богу – один на миллион. К раннему закату добрались до Сен-Жермена. Денис хотел туда дойти, хотел сильно, и казался разочарованным, когда они попали в сад. - Да. Летом здесь, конечно, гораздо красивей. - Мне и щас нравится… - На дурдом похоже, такой, готический. Не помню, как игрушка называлась. Влад ответил на автомате: - Outlast. Сесть было некуда, на мокрых лавочках подтаивал слой снега. У Влада промокли ноги. И все-таки жутко не хотелось уходить. Это место – абсолютно пустое, застывшее, с редкими рыжими окнами и черными проледями на дорожке к спящему фонтану, - Влад потом видел во сне, много раз. Приходил сюда и не мог пересечь белый мертвый двор, ощетинившийся кустарником. Темная ниша подъезда, утопленного между колон, ближе не становилась, сколько бы он не лез вперед. Было мрачно, и странно, и абсолютно мертво, и почему-то при всем при этом он чувствовал, что хотел бы – и мог бы, стоило только еще чуть-чуть постараться, - жить в этом доме. Надо было только попасть в него. - Ладно. Пора заканчивать обзорную экскурсию Масяни по городу, у тебя уже губы синие. Грелись водкой дома. Встали под один душ. Ладони Дениса скользили по мокрой спине Влада, легко и бережно, и когда Влад повернулся, чтобы поцеловал его, казалось, что все дальше будет хорошо: не могло быть иначе. Следующие три дня Дэн почти не вставал. Ночью с третьего на четвертый, пока Влад шатался по набережной, зазвонил телефон. Влад даже подумал, что что-то случилось, но Дэн спросил легко и спокойно: - Ты домой пока не собираешься? - Щас пригнать могу, минут двадцать – только тачку вызову… - Я приеду. Не против же? - Нет, конечно… - Где ты? Влад проверил по карте. Рассвет встретили в Парусах на Адмиралтейской. Над рекой плыл туман. Потом начался снег, и крупные хлопья медленно падали прямо на воду. Под чайником горела свечка, он отбрасывал вокруг себя круг теплого, медового света: как лампочка под абажуром у отца в кабинете. Дэн сказал: - Ну что тут. Пора билет тебе взять, да, я думаю? Затягивать не надо: пока не стало совсем – невыносимо. Влад такой замечательный спектр эмоций в последний раз испытывал, когда в букмекерке мониторил женский баскетбол, и какой-то черт зарядил четыре ляма на кэф 1 к 3, а его команда начала выигрывать.