Полчаса до весны

Утренняя кухня подернута белесой дымкой. Сквозь дымку пробиваются золотые лучи холодного солнца. Малой почти не дышит — любуется. Зато Костя, облокотившись на холодную часть плиты, философствует всласть. — …А я все больше думаю, что даже падение режима ничего не даст. Толпы людей разочаруются в одной идеологии и начнут срочно подыскивать себе другую. Им запретят бороться за права рабочих, они найдут себе новых ущемленных и будут защищать уже их. Будут выступать за права морских черепах, домашних фикусов и памятников Ленину — и постепенно дойдут до абсурда. Так не проще ли оставить все как есть? Саня не хочет оставлять все как есть. Он, правда, думает совсем о другом: о том, какие у Кости красивые пальцы (они изящно подхватывают граненый стакан в момент его падения и сплетаются узлами под пушкинским подбородком в момент внимательного прослушивания Сашкиных речей). О том, какая у Кости интересная стрижка (втайне Малой надеется, что Пушкин косит под Мирей Матье). О том, какой Костя глубокий и вдумчивый. Саша не хочет оставлять все как есть. Он хочет двигаться дальше. — Ау, — Костя щелкает своими (бесподобными) пальцами у глаз Малого. — Что? — Саня дергается, отрываясь от мыслей. — Поздоровайся, маленький, — Костя издевательски сюсюкает и кивает в сторону двери. Там, прислонившись к стене, стоит Пол. Свежий, выспавшийся и уже на все готовый. — Я на минутку, чайник только закипит… Я на смену собираюсь, буду вечером. Или не буду. Если не приду, то я вам как-нибудь об этом скажу. Короче, покеда! Чайника Пол не дожидается, и Костя с Сашкой остаются вдвоем. Саня думает, как они сейчас выпьют чаю, сядут на пол и начнут рубиться в свою единственную игру на приставке. Охваченные пылом, они будут толкаться, касаться локтями и хлопать друг друга по спинам в порыве радости от победы. Устав, лягут рядом, и Костя вскинет свой взгляд на потолок, заложит руки за голову и безмятежно улыбнется, разглядывая узоры неуместной гипсовой лепнины. Сашка засмотрится, а Костя заметит, и тогда они… — Вот я и думаю, может, мы как-нибудь дальше без Пола? Вопрос пронизывает сознание Малого насквозь. Он не сразу понимает, о чем говорит Пушкин. — Как это — без Пола? — Ну я же объясняю, — Костя опускает глаза, потому что барьер стеклянных линз больше не спасает, — Он знается с этим лейтенантишкой, ведет себя как-то слишком открыто… Подозрительный он. Ушел — и слава богу. Может, дальше сам разберется? Сашка забывает все слова и обороты речи. Он перестает чувствовать язык. В своем минутном ступоре он становится воплощением гнева и разочарования. Однако находит в себе силы спросить: — А если его… посадят? — То мы хотя бы не сядем по соседству, Саш, — Костя рационален и стыдится этого. Не то чтобы он имел какие-то личные предрассудки насчет Пола. Просто он боялся за их с Саньком безопасность. Малой представлялся ему младенцем. Далекий Вова Бухаров отправил его в просмоленной корзинке по течению реки, а злой рок прибил эту корзинку к ногам Пушкина, наградив того страшной ответственностью. С тех пор больше всего Костя боится, что Сашка все-таки попадет в полузаконную передрягу. Он видит в Саше вспыльчивого и нерассудительного подростка. А Саша видит в Косте страшного предателя. — Я понял, — кивает Санек. Костя внутренне выдыхает. Он отворачивается обратно к плите и теряет бдительность в кухонной полифонии: вода струится из крана (набежало целое Конго, опять придется удивляться показаниям счетчиков), чайник сердито ворчит, соседский фен подвывает ему в ответ. Костя думает, что он хотел бы уехать куда-нибудь далеко. Уехать на юг, купить себе белые льняные штаны-клеш, вцепиться ладонью в пузатый бокал с коктейлем и лечь в гамак на пляже — и провести там остаток жизни. Последнее время фантазия дорисовывала рядом еще один гамак (поменьше — гамачок), а также маленький домик в тени пальмовых ветвей, прохладный ветерок и живущих по соседству дельфинов, а иногда — вид на стройку с блестящими швеллерами. Хозяин перечисленного в Костиных мечтах не появлялся — и без того был очевиден. Эх, как бы они зажили… Из приятных грез Костю бесцеремонно выдергивает хлопнувшая дверь. Саша идет вперед, не сворачивая. Если Костя так легко может отказаться от Пола — значит, и Сашка ему не то чтобы сильно нужен. А если Сашка не нужен Косте, то Костя Саньку тоже без надобности. А значит, можно нарушить все его глупые запреты и сделать то, о чем давно и робко мечталось — и не отхватить. Вдалеке слышен нестройный хор молодых голосов. «Митинг» — молнией проскакивает у Сашки в сознании. Он долго бежит на звуки и обнаруживает себя во дворе. Двор смотрит на Тверскую — очевидно, он ей перпендикулярен. Вдоль Тверской идет толпа — все с авоськами, полными книг, да с дерматиновыми коричневыми портфелями. Они кричат что-то про власть и свободу. Свободу от цензуры, запретов, навязанной идеологии. Саша разглядывает в политическом шествии собственные проблемы. Ему кажется, будто стоит только руку протянуть — и шествие захлестнет его, объяснит ему, как надо жить и кому стоит верить; будто каждый студент из этой толпы на вопрос о Косте Пушкине кивнет утвердительно, может, даже добавит «знаю такого, славный парень! Только вот трус и предатель». В Сашкином мировоззрении бунтующие переходят из разряда «громкой толпы» в разряд «близких по духу молодых людей». Он глубоко вдыхает и делает несколько шагов вперед, выходя со двора. Мощная рука угрюмого милиционера ловит его почти мгновенно.

***

Около арки Пола ловит мощная рука. Он не пугается — кажется, чувствовал. — Ты мне нужен, — говорит Севастьянов. Пол в удивлении приоткрывает рот, но Севастьянов быстро исправляется. — В смысле, надо поговорить. Пол кивает. Севастьянов опускает голову и прячет руки в карманы своей куртки образца «Белая ночь» (она ему страшно не подходит и лишь подчеркивает обветренные глаза с глубокими темно-синими кругами). Они выбирают самый долгий путь и молчат всю дорогу — в самом деле, им обоим не хочется приближаться к нависшему над ними разговору. В участке тепло и сухо, деревянные половицы приятно скрипят под легкой поступью Пола. У Севастьянова есть свой кабинет, и своего гостя он ведет туда. Лицо Пола, сидящего на мягком подлокотнике кресла, выражает полное спокойствие и открытость ко всему — будто он уже знает, что Севастьянов хочет ему сказать. — Мы не можем… Мы так не можем. Пожалуйста, прости меня, если можешь. Давай забудем об этом. — Это все? — мягко улыбается Пол. — Я просто не хочу, чтобы ты себе чего-то напридумывал. — И поэтому вы привели меня к себе в кабинет, — Пол откровенно издевается, но делает это с таким очаровательным и чистым лукавством, что Севастьянов даже не может рассердиться. — Слушай… Ты хороший парень. Я сильно сожалею о том, что я сделал тогда. Но я не хочу и дальше портить тебе жизнь. — О, вы ее не испортили, — пацан смеется, — Вы сделали ее лучше в сто крат. — Нет. Ты так говоришь, потому что у тебя синдром… копенгагенский… в общем, все скоро в норму придет. Нам в училище рассказывали, — Севастьянов смотрится школьником. Он сутулится, будто бы под тяжестью портфеля, долго и неловко подбирает слова, даже прячет глаза. Пол уже давно для себя все решил. Он встает, не дослушав до конца речь лейтенанта. Подходит вплотную, скользит своими зелеными глазищами по губам Севастьянова, плавно поднимает взор до глаз. Отрывает пятки от пола, оставаясь на носочках, и наклоняется ближе — чувствует, как Севастьянов замирает. Кладет руки на предплечья и шепчет в уголок губы: — Я вас прощаю. Они стоят так несколько минут. Майор Мирзализаде так и не решается войти.

***

Людей в участке немного — милиционер, его помощница да два Сашкиных сокамерника. Один из них — русый, низкий, с посиневшими татуировками на неприкрытом крупном стане, — смотрит на Санька, не отводя хитрых глаз. Саня избегает пристального взгляда как может, то и дело поворачивается в сторону участковых и ищет в глазах темноволосой девушки-помощницы поддержку. Девушка лишь качает головой. Тогда Санек перестает надеяться на помощь и отсаживается в угол. Он берется за прутья руками и много думает. Если бы он не вступился за честь и достоинство Пола, он бы сейчас был дома, играл бы с Костяном в приставку и жевал с ним из одной банки кильку в томате. Интересно, где Костя сейчас? Наверное, смеется над Сашкиной ранимостью. Или ждет, пока он вернется. Или злится. А может, все вместе. Саша так глубоко закапывается в собственные рассуждения, что не замечает азартные смешки с другого края комнаты чужое крупное лицо в непростительно близком от себя расстоянии. — Ша, патлатый, — скалится лицо на Санька, — это у тебя че? Арестант тычет пальцем Саше в грудь. Саша доверчиво наклоняет голову в сторону тычка — и получает неприятный щелчок по носу. Он широко распахивает испуганные глаза (он не испугался щелчка, он испугался того, что может последовать за ним). Главный хулиган заходится хохотом; немного стесняясь, его поддерживает и второй сокамерник. — Ты под девчонку косишь, а? — продолжает раззадоренный зэк, дергая Санька за отросшие волосы. Саша не знает, куда себя деть. Он окружен стеной и решеткой, и эти спутники его ближайших пятнадцати суток безжалостно сжимают кольцо. Саня, пытаясь увернуться от странного внимания, снова смотрит на девушку снаружи. Кажется, на этот раз взгляд получается особенно выразительным — девушка глубоко вздыхает и закатывает глаза. — Орлов, отстань от заключенного. Орлов переключается мгновенно: — А не то что? Поднимите на меня висяк? Да вы только грозитесь! Девушка скрещивает руки на груди. В разговор включается участковый, очевидно, неровно дышащий к своей помощнице: он подходит к решетке, запрокидывает голову назад, чтобы взгляд казался надменнее, и вскидывает брови: — Ты как с женщиной разговариваешь? По слону соскучился? У нас опера давно не практиковались, то-то они обрадуются! Зэк теряет спесь и отходит к сокамернику. Толкает его в бок, чтобы не терять еще и авторитет. Саша благодарно смотрит милиционерам в лица и спрашивает, когда у них смена караула. Девушка прелестно смеется до ямочек на щеках. — У нас нет никаких караулов. Моя смена длится двенадцать часов, а заступила я в два. Вот и считайте. В рестораны не зовите, вам здесь сидеть еще четырнадцать с половиной суток, — Саша чуть обреченно улыбается, кивает и переводит взор на настенные часы. Часы раздражающе тикают на отметке в три-тридцать. Он здесь всего полтора часа, а кажется, будто полжизни. Саня закрывает глаза и начинает путешествовать. Он любил в детстве взять книжку-путеводитель, открыть ее на первой попавшейся странице и повести пальцем по извилистым, нарисованным красным химическим карандашом дорожкам, представляя себя то отважным Куком, что раздает экипажу миски с квашеной капустой и бесстрашно сражается с аборигенами, то великодушным Че Геварой, что пересекает Латинскую Америку на своем мопеде и без перчаток жмет руки больным проказой. Обычно Саша выбирает для своих странствий моря и океаны — этим он компенсирует свое бессобытийное внутриконтинентальное существование. Сегодня все несколько иначе. Он мысленно бредет вдоль Берлинской стены. Он слышит тихую музыку, доносящуюся из чьего-то дома, чувствует на коже трепетное дуновение майского ветерка, вдыхает нежный запах цветущей сирени, а внутри у него все переворачивается от необоснованного предвкушения счастья и свободы — он будто начинает ощущать свою человечность, свою жизнь. Он вглядывается в сумерки и видит очертания знакомой фигуры, высокой, чуть сутулой, словно смущенной собственным масштабом. «Костя» — думает Саша и ускоряет шаг. Он улыбается так широко, что скулы сводит; ветер перебирает его волосы, а запах сирени дополняется тюльпанами и ландышами. Вдруг музыка сменяется грохотом — разогнали какой-то квартирник. Саня понимает: он на коммунистической стороне Германии. Он поворачивается на источник звука и обнаруживает себя в тупике: с трех сторон возведены кирпичные стены с мрачными граффити. Четвертая сторона открыта для прохода, там как раз и стоит Костя. Саша слышит, как неразборчивый топот усиливается, как в общей каше звуков выделяется мерное позвякивание табельного оружия, и хочет побежать к Косте, укрыть его собой от приближающейся толпы цвета хаки, — но в ногах будто встал свинец. Саня не может сдвинуться и начинает кричать Косте, чтобы он побежал без него, — но и голос застревает поперек горла. Саша беспомощно смотрит на друга, встревоженно ждет появления военных, а Костя только улыбается и шепчет одними губами: «Все в порядке, все будет хорошо». Военные все ближе, Саня может разобрать отдельные фразы из их разговора. Его раздирает от беспомощности. Единственная мысль звенит набатом в его голове: «Заберите лучше меня» Помощница участкового делает неловкое движение ногой и стукается о стол. Стол недовольно грохочет. От шума Сашка просыпается. — Стажер Лолаева, пост сдаю, — устало рапортует она, ласково тормоша волосы напарника на прощанье. Саша пытается отделаться от навязчивой мысли провернуть что-то похожее и с Костяном. — Участковый Коваль, пост сдаю, пришлите смену, — улыбаясь, мурчит в рацию милиционер. Фраза врывается в Сашкины рассуждения. Значит, уже два ночи? «А Костя даже не забеспокоился» Саня осекается и старается побыстрее отмести эти мысли: непредсказуемый сосед по-прежнему имеет на него виды, так что все внимание надо сосредоточить на нем. Участковые ушли, новые дежурные еще не появились; междуцарствие — самое подходящее время для нападения. Кажется, это понимает не только Сашка. Орлов хищно глядит на него, хрустит шеей и перебирает толстые татуированные пальцы. Саня продумывает пути отступления, параллельно вспоминая способы сгруппироваться и выученные с бабушкиной помощью молитвы. Однако вместо многочисленных имен святых на ум приходит только одно. Причем, вполне себе мирское. Саша смиряется со своей участью. Он просит только одного — чтобы Костя все-таки пришел. Чтоб простил. Чтоб пустил домой и разрешил остаться. Чтоб не отвернулся разочарованно. Довольный Коваль возвращается внезапно. Его шаркающую кавалерийскую походку сопровождает знакомый Сашкиному уху звон. — Раковских, на выход. Сашка переводит взгляд на сокамерника и не может сдержать ухмылки. Ухмылка покидает его губы, когда перед ним предстает сдержанно-злющий Костя.

***

Если бы они ехали в машине, то Костя бы угнетающе молчал, постукивал по рулю большими пальцами и изредка зыркал в зеркало заднего вида. Но машины у них нет — и Костя давит на Сашу своим молчаливым присутствием в трамвае. Даже входящие пьяницы и бродяги (классический контингент ночных рейсов) стремятся встать подальше от них. Костя смотрит на Сашу чрезвычайно внимательно. Он видит, как свет от фонаря проливается на Сашкино лицо, создавая тень; тень отчаливает от носа и совершает круг по щеке, потом проходится над губой и тонет в полумраке — трамвай заезжает в тоннель. Саша старается не думать. Дома Костя так же молча ставит чайник, пока понурый Саша нервозно (но аккуратно, стараясь не нарваться на гнев владельца) теребит клеенку со стола. Костя ставит на тумбочку рядом с плитой две чашки, кидает выученное количество сахарозаменителя и открывает банку с вареньем. Праздник, как-никак. Он поворачивается лицом к Саше, упирается спиной в предплитье, а взглядом — в парня, складывает руки на груди. Саше очень хочется поерзать и накрыть руками горящие щеки. Злосчастный чайник начинает свистеть. Пытаясь хоть как-то разрядить обстановку, Саня, не отрывая от клеенки глаз, робко пищит: — Чайник вскипел. На самом деле, Саша имеет в виду: «Выключишь чайник?» Костя отвечает моментально. — Да, вскипел. Костя имеет в виду: «Сам выключишь» Саша сокрушенно вздыхает и подходит к плите. Он тянется к выключателю, но Костя оказывается проворнее: одной рукой он останавливает звонкий свист, а другой хватает Санька за плечо. Его гнев превосходит Сашкины ожидания. — Ты почему убежал, идиотина? — ставит Костя вопрос ребром, встряхивая пацана. — Я не думал, что все так обернется… — Мы могли бы все обсудить! — Я не хотел с тобой ничего обсуждать! Я думал, что ты трус и… — Саня осекается. Костя приоткрывает рот, но ничего не отвечает — только отпускает хватку. Сашка боится сделать все еще хуже, поэтому он берется за пушкинское предплечье и продолжает уже спокойнее: — Я думал, что ты трус. Но потом, в клетке, я много размышлял и, наверное, что-то понял. Я понял, что ты боялся не за себя, а за… меня. И тогда я почувствовал себя таким виноватым, ты бы видел! — Хотел бы я посмотреть, — недовольно буркает Костя. Саша неуверенно улыбается и не знает, что еще сказать. Ему кажется, еще одно слово может разрушить их и без того пошатнувшееся доверие. «Надо бы извиниться», — думает Саня, — «все-таки, столько головной боли ему доставил». Но Пушкин снова оказывается быстрее. — Если бы я знал, что ты сразу в участок побежишь, я бы лично Пола из дому никуда не выпускал. — Если бы я знал, что мое освобождение обойдется тебе в три банки кильки, я бы и не подумал бежать. Малой рассыпается в смехе и порывисто обнимает Пушкина. Костя выглядит несколько ошарашенным, но вскоре кладет руки Сане на спину и начинает мягко поглаживать (стараясь избежать уличения в излишней сентиментальности). — Еще раз сбежишь — заставлю прочитать Конституцию СССР. От начала и до конца. — О нет, это слишком жестоко, — улыбается Сашка, незаметно зарываясь носом в соседское плечо.