Бамбук

      Шэнь Юань всегда был из тех, кто на вопрос «расскажи что-нибудь о себе?» набирает в рот воды. Как ему описать себя до переселения? Он был… обычным?       Он не может сказать, что испытывал недостатка в деньгах или любви. Возможно, лишь немного хотел, чтобы родители больше времени уделяли дому, а не попыткам разобраться в своих многочисленных любовниках и любовницах, но это не так важно. Потому что двое его старших братьев и младшая сестра — лучшие, кого он мог только пожелать, никто не сможет оспорить это! Шэнь Юань вполне мог бы назвать себя избалованным в комфорте и заботе.       Но сам он не был чем-то выдающимся.       Может, имей он лучшую иммунную систему и большее количество амбиций и желания проявить себя?.. Но он провел почти все детство, подхватывая каждую сезонную и не только болячку, какую только мог. А потом вырос, и ситуация улучшилась, но все же… Шэнь Юань получил педагогическое образование, потому что хотел работать с детьми в детских садах, однако первые две недели долгожданной работы расстроили мечту: малыши с их еще более слабым иммунитетом, потому что они впервые тесно знакомились с внешним миром вне семьи и дома, и его собственный оказались явно плохо совместимы между собой. Шэнь Юаню запомнилось, как он выводил щебечущую и пищащую стайку за собой рано утром на прогулку во двор. Земля была темная и набухшая от ночного дождя, а воздух — влажным и остро наполненным запахами травы и сырости, а еще цвели акации у забора. Он оттряхивал ветки от капель и рассказывал любопытным крохам о том, что это за куст такой. А еще показывал им, как есть его цветы. Наверное, уже тогда можно было понять, что «учитель» из него не выйдет, да?       Сейчас Шэнь Юань смеется.       Так что он может рассказать о себе такого? У него паршивый вкус к литературе? После неудачи с воспитательством он проводил дни в ленивом безделье, поглощая многочисленные сериалы и веб-романы, вовлекаясь в интернет-споры и так же быстро теряя к ним интерес, переходя к следующим. Иногда помогал в работе своим братьям, занятым семейным бизнесом, потому что не даром же занимал свою «больничную» юность, совершенствуясь в рисовании, и имел хотя бы минимальное представление о том, как работает реклама и чем именно можно зацепить («вполне сносно, было бы глупо не использовать твои навыки», — ах, от его эргэ это был лучший комплимент из возможных).       Однако в «спорах», в которые Шэнь Юань ввязывался с непомерным энтузиазмом, стоило выйти очередной главе «Пути гордого бессмертного демона», тот так и не разочаровался…       Шэнь Юань со стуком опускает пустую пиалу на стол и поднимает глаза.       Он рассказывает Бинхэ все.       О своей нелепой смерти, о переселении, о Системе, о баллах, о наказаниях. Как долго он видел окружающих себя людей не более, чем книжными героями — с заданными судьбами и моделями поведения, — даже если при этом стремился те изменить. По возможности. Как сопутствующий результат, потому что в первую очередь не хотел умирать сам. Всегда думал лишь о себе? Он привязался к Бинхэ — к своей маленькой овечке с пушистыми волосами, — правда привязался, ему нравилось видеть его улыбку, слышать смех, учить его, разговаривать с ним, когда тот достигал чего-либо, когда смотрел на него своими сияющими глазами и искал одобрения…       Но Шэнь Юань даже не попробовал набрать баллы, чтобы откупиться от Системы и отменить миссию с Бездной. Даже если это оказалось бы бесполезно, потому что в самый решающий момент Система просто увеличила бы их количество?.. Неважно. Он не мог знать. Он не попробовал. Он не подготовил для Бинхэ с собой никаких припасов и подсказок (он ведь прочел почти сотню глав о путешествии оригинального главного героя в этом гиблом месте), он даже просто не поговорил с ним. Нет. Вместо этого Шэнь Юань заставил своего всегда такого липкого и доверчиво смотрящего на него ученика поверить, что ненавидит его. Что демоническая кровь как-то делает того хуже. Отвратительнее. Незаслуживающим внимания и прощения. И чего эта его «забота» стоила?       Шэнь Юань сцепляет руки на коленях перед собой и смотрит на них. Выкручивает в разные стороны, заламывая.       Спас ли он кого-то бескорыстно?       Он привязал маленького доверчивого ребенка, который очень мало видел в своей жизни тепла и заботы, к себе. Наслаждаясь тем, как тот готовил для него, как убирался в их доме, как помогал с делами хозяина пика, как всегда был готов помочь, как хвастался ему первому каждым достижением и как откровенно благоговел. Перед ним. Перед тем же человеком, который ранее позволял над ним издеваться и ненавидел? А потом Шэнь Юань просто пронзил это открытое искреннее сердце и толкнул… толкнул… своею рукой? Чем он лучше оригинального Шэнь Цинцю?       Рванный беззвучный вздох.       — … — голос не слышно.       Намного-намного хуже…       Шэнь Юань сжимает пальцы так, что костяшки белеют. И расплываются. Картинка перед глазами от пристального взгляда перед собой как-то темнеет по краям.       — Шиц…зунь?       «Спас» ли он хоть кого-то?       Чужая большая и сильная ладонь ложится поверх его сцепленных рук, и Шэнь Юань вздрагивает, поднимая голову.       — Шицзунь.       Шэнь Юань фокусируется на предметах вокруг: низкий стол, шкаф, кресла, чайный сервиз, курильница для благовоний, масляная лампа, книги — много-много книг…       Он делает вдох, пока Ло Бинхэ молчаливо смотрит на него, не пытаясь как-то утешить, лишь не отпуская его рук, пока те не расслабляются и не расцепляют «замок», ложась на колени. Потом только тот, наконец, поднимает уже остывшую чашку с чаем с пола и подносит к губам, выдыхая на ее поверхность медленно.       Маленький глоток.       Пауза.       Потом еще один.       Неспешно.       — Шицзунь… боялся меня? — звучит как вопрос, но на самом деле другой не ждет ответа. Больше звучит, как попытка зацепиться хоть за какую-то мысль в том разрозненном после открывшейся правды хаосе в голове. Подобрать слова.       Шэнь Юань понимает очень хорошо.       — Не тебя. Я боялся образа, который жил в моей голове. Который еще не сбылся, но я уже считал его реальным.       По глазам его ученика в ответ ничего нельзя прочесть. И почему-то это особенно задевает Шэнь Юаня, будто иглой колет. Может, где-то в подсознании он все же надеялся, что другой тут же бросится заверять его: «Шицзунь ни в чем не виноват» и «Шицзунь, все это не имеет никакого значения».       Имеет.       Шэнь Юань не может просто сказать, что он не причинил Бинхэ боли, и так оно и станет как по волшебству.       Он ведь сказал другому человеку, что его жизнь, вероятно, придумана кем-то другим? Так это или нет? Раньше Шэнь Юань бы сказал, что «да», но сейчас не уверен. Что Бинхэ все эти годы судили по какому-то образу? И ожидали от него соответствия?       Тогда как на самом деле…       — Нигде в этом мире не существует большей радости для меня, чем знать, что мое падение в Бездну спасло жизнь Шицзуня, — Ло Бинхэ смотрит на него прямо, произнося слова с твердостью и весомостью единственно верной истины. — Даже если бы можно было обернуть тот день, и я бы знал, что не упасть даст мне самую «лучшую» жизнь, этот ученик бы прыгнул сам. Если бы Шицзунь только попросил, этот ученик прыгнул бы, не сомневаясь, — ставит он специально ударение на последних словах, уверенный, спокойный и честный, что Шэнь Юань просто не знает, как справиться с дыханием и громким биением сердца в ушах.       — Этот мастер не сказал тогда, в Водной тюрьме, что сожалеет, потому что решил, что слова не имеют значения, ведь они не могут изменить ничего.       — Но слова имеют большое значение, — возражает его ученик неожиданно проницательно и мягко. — Этот ученик хотел услышать только их.       Такой ищущий одобрения, искренний главный герой. Как Шэнь Юань мог забыть? Что его Ло Бинхэ, который учился и рос под его крылом, всегда был таким?       Он разглаживает мягкую зеленую ткань на коленях — отзвуки праздника с Цюндин становятся совсем редкими и далекими. Небо уже не расцвечивают залпы фейерверков, ночь за полшичэня до рассвета — темная и глухая, свет от ламп из бамбукового домика не способен ее осветить.       Шэнь Юань хочет что-то сказать, но не может подобрать слова. Хочет объясниться как-то еще, но он уже сказал, что Система не позволила бы ему раскрыть всю правду тогда. Но это не оправдание, почему он промолчал вообще. Вина разъедает как когда-то — в первые годы после того, как он столкнул Бинхэ вниз. Когда Шэнь Цинцю не мог нормально спать, не мог перестать оглядываться за спину. Как там сплетничали другие? Будто потерял душу?       Бинхэ смотрит на него темными глазами.       — Шицзунь меня любит?       — Да.       Любил его, когда еще знал лишь в виде слов на страницах романа, потому что продолжал читать, несмотря на все сюжетные дыры, нелепости и откровенно низкопробные и предсказуемые штампы и повороты, тонны сомнительных сцен с па-па-па и столь же множество гневных сообщений на читательских форумах. Шэнь Юань на самом деле никогда не разочаровывался в главном герое. Хотя видя перед собой сейчас настоящего Бинхэ — сильного, красивого и затмевающего звезды, — он никогда больше не хотел сравнивать его с книжной версией.       Любит? Без сомнений.       — Так же, как я люблю Шицзуня?       — Я не знаю.       Шэнь Юань бросает взгляд в открытое окно и улавливает маленькую белую точку, мелькнувшую из темноты и тут же растаявшую внутри комнаты. И еще одну за ней. Хорошо, что сюда зимний холод не способен пробраться из-за хороших заклинаний. Он смотрит на своего «ученика», открывает рот, чтобы исправиться, но тут же закрывает обратно, потому что понимает, что ему нечего исправлять в своих словах. Рассеянно склоняет голову к плечу, будто прислушиваясь к чему-то, и неловко поводит плечами. Тонкие брови хмурятся, сходясь к переносице.       Шэнь Юань действительно не знает.       — Я всегда восхищался тем тобой, о котором читал. Отвечать на боль во сто крат и платить за добро большим добром. Меня восхищал главный герой, который не отступал от своего принципа. Сколько бы ни ожесточалось «твое» сердце или сколько бы жестокости ни происходило вокруг «тебя»… Я никогда не чувствовал, что они не заслужены. Кто виноват, что мир таков? — Шэнь Цинцю произносит ровно, смотря сквозь полуопущенные ресницы. — И увидев тебя впервые вживую, еще ребенком, я привязался лишь еще больше. Я хотел, чтобы ты хорошо ко мне относился, да, но я также хотел, чтобы ты не чувствовал боли или лишений. Иметь тебя учеником — для меня не могло быть большей чести. И увидеть, как ты вырос… — тут Шэнь Цинцю останавливается и поднимает взгляд, его уголки губ подергиваются, превращаясь в маленькую полупрозрачную неловкую, по его мнению, улыбку. — Сильнее моего иррационального страха было лишь восхищение тем, каким прекрасным и сильным вырос Бинхэ. Но я ни разу за эти годы… не думал о том, чтобы быть с тобой. Как партнер по совершенствованию? Даже в юности на тебя засматривались девушки и даже юноши… — тут Шэнь Юань слегка осекается, чувствуя, как щеки теплеют против воли, — да, завидовали, но лишь потому что чувствовали, что уступают. Уверен, если бы Бинхэ захотел, то и они бы не устояли. И тебе суждено было подняться, обзавестись гаремом из сотен прекрасных цветов… Как бы этот старый «Шицзунь» мог вообще представить себя на их месте?       А еще Шэнь Юань в принципе не задумывался о том, чтобы завести с кем-то отношения. «Потому что, если я все равно «обречен» умереть, не лучше ли было бы, чтобы никто не остался по мне горевать?»       — …хочу ли я вообще отношений? Нужно ли мне это? Я не думал об этом. Я не знаю.       Ло Бинхэ слушает его внимательно, с выражением преувеличенной серьезности на лице, несколько эмоций сменяют себя на нем очень быстро, пока Шэнь Юань подбирает слова, чувствуя себя слишком растерянным, смущенным и неловким: недовольство, воодушевление, тут же расстройство, хмурое выражение сменяют легкая грусть, тепло, понимание… от которого Шэнь Юаню хочется отвернуться и прикрыть лицо веером.       Глядя в глаза своего ученика, Шэнь Юань бы сказал, что звезды состоят из воды. Гладкие и мерцающие. И бесконечно темные.       Как бы абсурдно это ни звучало.       — Значит, я совсем не знаю Шицзуня, — горько, как чай, который Шэнь Юань на самом деле не умеет заваривать, но Ло Бинхэ его допивает.       — Этот Шэнь не тот, кто достиг бессмертия, не тот, кто поднялся в Цанцюн, кого выбрали хозяином Цинцзин, кого выбрал Сюя, — он смотрит на свои руки, смотрит сквозь пальцы. — Не тот возвышенный и спокойный человек, чей образ поддерживает. Уверенный, умный и умелый, каким кажется, — руки изящные и холеные, трудно представить, что за ними скрывается кровавая, полная огня история о лишениях, тоске, несправедливости и рабской жизни. Впрочем, размышлять о том, что справедливо или несправедливо в отношении оригинального хозяина тела Шэнь Юань сейчас не готов, да и не судья он ему.       Бинхэ опускает темноволосую голову, глядя в свою опустевшую чашку, пряча выражение лица, пока Шэнь Юань вдруг не улавливает дрожь в этих широких, закутанных в черное и серебро плечах, протягивая в беспокойстве руку, чтобы коснуться — «Бинхэ?», — прежде чем его ученик перетряхивает ими и резко мотает головой, трет глаза тыльной стороной ладони грубо и зло. А потом повторяет движение вновь с еще большим неистовством.       На светлой коже остается влажный след.       И Шэнь Юань моргает, выдыхая.       — Бинхэ, ты плачешь?       — Шицзунь, не смотрите.       «Упрямый ребенок», — Шэнь Юань царапает кончиками зубов нижнюю губу с тяжело опускающимся сердцем. Это не то, как Бинхэ плакал раньше, когда продолжал смотреть ему прямо в глаза, чтобы Шэнь Юань обязательно увидел его слезы. Вместо этого тот еще ниже опускает голову, обнажая затылок, и прячет мокрую ладонь в складках распростертых вокруг одежд, неловко вытирая ее о них. Шэнь Юань вдруг узнает этот жест, потому что это его собственная привычка — так прятать руки, когда расстроен или полон тревоги.       «Такой глупый-глупый главный герой», — сердце сжимается в груди.       — Разве Бинхэ не стал известен как могущественный Повелитель демонов? — он журит с мягкой улыбкой, больше не сомневаясь в том, чтобы окончательно протянуть руки, забрать чашку, отставив ее в сторону, и, наконец, притянуть вяло дернувшее плечом тело к своему плечу. — Этот мастер не помнит, чтобы Бинхэ перед кем-либо еще так проливал слезы. Кто его научил этому все-таки?       Волосы его ученика пахнут дымом и можжевельником, сухим чайным листом, теплом и солью, его плечи под прикосновениями рук вздрагивают и тут же твердеют, чтобы в следующее мгновение мелко пронзительно затрястись, словно попытка сдержаться не удается.       — Шан Цинхуа сказал, что я могу понравиться Шицзуню, если буду казаться жалким, милым и послушным. Как в юности, — прерывистый всхлипывающий голос глушится в мягких слоях одежд Шэнь Юаня, и тому очень сильно хочется найти и прижать к стене Самолета, чтобы потребовать ответов, но еще больше возникает желание извиниться, потому что он в самом деле понимает. — Этот ученик не в силах вернуться в прошлое, но он подумал, что хотя бы это приблизит его к желаемому. Шицзунь ведь любил меня, когда я был ребенком.       Так просто и честно.       И Шэнь Юань понимает, о чем говорит другой.       Много лет по пикам распространялись слухи об отчужденном бессмертном лорде Цинцзин — среди прохладных теней от бамбука с пронзительным изгибом губ за мягкими движениями веера — и его любимом ученике, который следовал за ним везде и всюду, как хорошенькая маленькая послушная овечка, и без устали восклицал «Шицзунь-Шицзунь-Шицзунь». Эти слухи даже добрались до обычных людей, живущих у подножия хребта. Другие лорды не раз потешались и подшучивали над Шэнь Цинцю из-за этого, но безобидно.       И Шэнь Юаню нравилось то время. Он бы хотел, чтобы оно никогда не заканчивалось. В какой именно момент он решил, что это в прошлом? Что ничего из того времени нельзя больше вернуть? Отделил этого Ло Бинхэ, который сейчас находился в его руках, от его юной версии? Выставил так, будто тот не может больше иметь ничего, что имел в юности? Тепло и заботу своего учителя? Место среди других учеников? Привязанность. Защиту. Поддержку.       «И мягкие похлопывания по голове», — думает он с болезненной нежностью, поглаживая ладонью темноволосую макушку, ощущая, как другой под прикосновением замирает и издает нечеткий звук. — «Признание».       Он знает «когда». Когда как раз испортил в этой истории все, что так стремился исправить — на пылающем краю Бесконечной Бездны.       — Я подвел тебя.       Шэнь Юань кусает губы и смотрит поверх чужой головы, белые пятнышки на фоне черноты ночи за открытым окном становятся чаще и быстрее, пока мелкая посыпь, будто сахар, не начинает падать с неба, покрывая собой весь Цинцзин.       Принимать решения сложно, намного проще — сидеть и ничего не делать? Так говорят? Однако совесть — худший из врагов.       Говорить еще сложнее, но нужно. Шэнь Юань смотрит на свои бледные пальцы из яблоневого дерева и понимает это слишком хорошо.       — Я не показал тебе, что твоя жизнь бесценна. Что собственные желания и чувства Бинхэ имеют такое же значение, как у любого другого живущего. Что ничего в тебе не делает тебя плохим или хорошим само по себе. Лишь мы сами — своими поступками — создаем свою суть.       В такой обстановке: в мягкой, как пастель, не тревожной тишине бамбукового дома, пока мир за окном не светлеет до медовой акварели, бледно-голубой и прозрачный, а свет масляных ламп не перестает играть роль, окончательно угасая — они говорят еще о многом. Неспешно и не повышая голоса. Первый такой спокойный разговор между ними за восемь лет.       — Этот мастер не определяет твою жизнь, и если Бинхэ все-таки захочет остаться — он может. Его шицзунь больше не станет решать, что для Бинхэ лучше. И не оттолкнет его. Но я все же хотел бы, чтобы Бинхэ нашел еще один смысл в жизни, кроме желания «служить» кому-либо, даже если это ради «любви». Посмотрел на мир, понял, что ему нравится делать… и решил, чего он действительно хочет. И если он захочет вернуться сюда — его дом на Цинцзин никуда не денется. Этот мастер обещает.       «Я бы хотел, чтобы такой разговор не был последним».       Снег продолжал падать над Цинцзин. Белый, как чистый лист.