Бамбук

      В настоящем.       — Шэнь шисюн очень много держал в голове все это время. И не мог позволить себе думать, да? — Му Цинфан потирает точку между бровей и выдыхает. Он выглядит расстроенным.       Хотя Шэнь Цинцю и разрешил звать себя «Шэнь Юанем», ни от кого из узнавших правду он так и не услышал иного обращения, будто он и не предоставил им такой удобный шанс обозначить его место и отношение к нему.       А Лю Цингэ — вообще очень красноречивый пример.       «Такой упрямый «шиди», — фыркает себе под нос и легонько закатывает глаза, вспоминая (очень невоспитанный жест с точки зрения местного общества), когда позже возвращается в бамбуковым дом после тренировки с учениками, которую нагло переложил на Лю Цингэ.       Под его пристальным наблюдением, разумеется, потому что Шэнь Цинцю не доверяет, чтобы хозяин Байчжань относился к ученикам Цинцзин так же, как к своим собственным. Даже если те и выработали уже некую форму привыкания: ловящие азарт от того, как их избивают, и даже благодарящие за оказанное внимание.       Шэнь Цинцю пересекает усыпанные мелкой мраморной крошкой изящные дорожки и распутывает, наконец, ленту, удерживающую закатанными рукава: чувство одновременно и облегчения, потому что так привычнее и ветерок приятно путается в ткани, и сожаления, потому что ничем не прикрытые руки очень удобны и для того, чтобы держать кисть, и для того, чтобы использовать меч.       Возможно, есть что-то в излюбленных наручах, которые носит сам Лю Цингэ, даже если практической пользы в них мало. Может, стоит рассмотреть идею заказать у Аньдин одежду похожего стиля?       «Это надо обдумать», — Шэнь Цинцю задумчиво постукивает пальцами по подбородку. Почему ему раньше не приходила эта идея?       Время — к обеду, хотя колокол еще и не успел прозвонить.       — Я не «шисюн» для лорда Му.       — Шэнь-сюн ненавидит это обращение? — печаль становится явнее, мужчина опускает ладонь от лица и смотрит на него внимательно. — Или думает, что он не заслуживает его? Он отказывает этому Му в праве самому решать, кого считать достойным называть своим шисюном?       И это его главный лекарь Цяньцао журил за упрямство, когда Шэнь Цинцю отказывался от того, что ему нужно с кем-то поговорить о своей жизни, обо всем, что с ним успело случиться. И что ему не нужна помощь. И что с ним все в порядке. «В конце концов, сколько мне лет? На что это будет похоже? На жалобы? Разве господин Му не считает этого Шэня достаточно взрослым человеком, чтобы не ныть о малейших трудностях?»       К счастью, Му Цинфан умеет быть впечатляюще убедительным, при этом сохраняя терпение и ровный тон голоса, когда того хочет.       Еще один невпечатленный смешливый фырк под нос.       Возможно, Шэнь Юань может в чем-то понять своего предшественника. Шэнь Цинцю окружен смехотворно упрямыми людьми.       На подходе к бамбуковому домику Шэнь Цинцю останавливается и неспешно оглядывает вокруг. Снег сошел, будто и следа не осталось. Пропали грязь, неприятная слякоть и голая земля, хотя в некоторых местах трава все еще очень молодая и нежная. Кое-где почва вскопана: там не так давно ученики Цинцзин лично высадили однолетние цветы, травы и заменили те старые, что все-таки не перенесли зиму. Шэнь Цинцю сидел на корточках вместе с ними, не беспокоясь, как темно-зеленые тяжелые одежды разливались вокруг него полукругом. Нетерпеливые проросшие луковицы и семена, любезно предоставленные пиком Аньдин — высажены каждый на свое обозначенное место. Любопытные вопросы от учеников обо всем подряд, спрятанное за облаками солнце, вода, принесенная из колодца. Мягкая сырая и прохладная земля под кончиками пальцев.       Сейчас Шэнь Цинцю смотрит на посадку и одобрительно кивает, видя, что все луковицы прижились [1]. О ростках из семян еще рано говорить, но у них все шансы. Ученики в данный момент направляются к общей столовой, а потом еще до вечера будут заняты либо самостоятельными, либо аудиторными занятиями, но даже так кто-нибудь обязательно пройдется проверить «сад».       Шэнь Цинцю ловит прядь волос, поднятую порывом, и заправляет за ухо.       Бамбук шумит: ветер постоянно цепляется за него и создает устойчивый «гул», к которому привыкаешь, как к стрекотанию сверчков под окном или звуку поездов, когда живешь недалеко от железнодорожной станции — это не тот шум, который портит впечатление безмятежности. Даже ученики здесь знают, что громко не значит лучше слышно, наверное, поэтому так сразу заметно, когда нарушители с других пиков («кхм-кхм, не будем некультурно указывать пальцем») вторгаются к ним.       На Цинцзин всегда спокойно. Это покой души.       Предпочитая проводить дни в четырех стенах, потому что улицы мегаполиса слишком суетные, запутанные и многолюдные, оставаться в постели до вечера, даже если давно выспался, читать дешевые романы, рисовать для удовольствия, спокойное размеренное существование, потому что Шэнь Юань никогда не имел особых амбиций и не желал «сорвать звезду с неба»… Просто делать свое дело. Может, это эгоистично, но то, что окружает его сейчас – именно то, чего он когда-либо хотел.       И он знает, что Ло Бинхэ тоже всегда любил это в Цинцзин. Даже в оригинале, когда он спал в холодном сарае и зализывал раны — эмоциональные, физические, — так и не покинув его, пока не оказался в Бездне. А потом безмятежность этого места стала будто насмешкой над тем, о чем он мечтал, когда впервые ступил на пик. Его «Бинмэй» тоже сохранил этот образ близко к сердцу, только не исказил и не возненавидел. И любит до сих пор. Шэнь Цинцю думает об этом, и ему нужно помотать головой, чтобы избавиться от вновь вспыхнувшего чувства вины за то, что он предложил другому покинуть пик. Даже если это к лучшему? Хотя кто может сказать, что лучше, а что нет?       Почему он все же не отказался от имени? Ну, с этим проще.       — Братан, Шэнь Цзю никогда не любил это имя, — Шэнь Юань не знает, благодарить ему «горе»-писателя хотя бы раз или ругать за еще один камешек в двойном дне всей этой «глупой» истории и ее персонажей.       «Интересно, как там Бинхэ в этот момент?»

***

      Вновь принявшись за оставленные накануне рабочие бумаги, Шэнь Цинцю тем не менее не удается сосредоточиться надолго, когда в дверь стучат. Это очень отдает дежавю и становится еще явнее, когда на пороге, стоит Шэнь Цинцю бросить умеренно громкое «входите», оказывается тот же ученик, что приносил ему завтрак утром.       — Этот ученик извиняется за беспокойство, он принес обед.       Снова с подносом и тем же старательно серьезным выражением лица, как будто юноша слишком сосредоточен на своих действиях, чтобы не споткнуться или как-то еще не выставить себя глупо, и при этом старается выглядеть естественно.       Шэнь Цинцю, оглядываясь через плечо, как и утром прикусывает маленькую улыбку в уголках губ.       Однако примерно почтительный и тихо пересекший комнату до середины ученик не сдерживает выражения, когда замечает на низком обеденном столе давно остывший завтрак, где из всего съеденного — лишь соевое молоко.       — Шицзунь так и не позавтракал!       «О-ой», — Шэнь Цинцю кашляет и мгновенно отворачивается, чтобы вернуться к увлеченному перебору свитков на полке. Ответственный и заслуживающий доверия взрослый — вот образ, который он поддерживает!       — Нин шицзе говорит, что шицзунь обязательно должен хорошо питаться, — в голос пробираются огорченные нотки.       И, оборачиваясь, Шэнь Цинцю видит, как другой сперва осторожно одной рукой сдвигает чашки и чайник на столике, чтобы получить возможность поставить принесенное, забирает несъеденное и еще немного подвигает свежий поднос бедром; на юношеском лице хмурый излом бровей под неряшливой челкой смешивается с легким расстроенным дерганьем челюсти.       Ах, ребенок, наверное, сам собирал для него завтрак. И обед тоже. Обычно этим занимаются Нин Инъин или Мин Фань, а они довольно привыкли к тому, что Шэнь Цинцю может рассеянно отмахнуться в духе «да-да, этот мастер обязательно прислушается» и забыть. И он даже осмелится сказать, что по крайней мере Нин Инъин в такие моменты испытывает скорее раздражение, чем обиду. Потому что смело позволяет себе грозить остаться, пока не убедится лично, что тарелки пусты. Другие его ученики не привыкли и на такое вряд ли способны. Хотя, вероятнее всего, еду все же приготовили повара, но… Шэнь Цинцю все равно ощущает желание утешить огорчившегося ребенка.       Может, немного пригладить эти топорщащиеся в нескольких местах волосы: они выглядят достаточно мягкими, но нуждающимися в хорошей расческе.       Он обходит ученика в центре комнаты, чтобы положить на рабочий стол у окна искомый свиток. Среди всех бумаг, хранящихся на полках, находятся многочисленные отчеты учеников с ночных охот, заметки о самых разных гуляющих по миру слухах и письма личных информаторов Шэнь Цзю, со многими из которых Шэнь Юань ни разу не общался лично, но которые, что характерно, выразили радость при «его» воскрешении. Шэнь Юань не может не восхититься налаженной системой законного лорда Цинцзин, и как она сейчас помогает ему справляться с обязанностями тактика и заместителя главы школы (даже если с самим Юэ Цинъюанем они не говорили лично уже ровно три месяца).       — Этот мой ученик… — кончиками пальцев небрежно подвигает книги и бумаги в сторону, открывая лежащий как раз для таких ситуаций под рукой список учеников, и довольно быстро выцепляет взглядом нужное имя, слегка приоткрывая губы с беззвучным «О…». — Ин Шуюню [2] пришлось отвлечь себя от занятий ради этого мастера?       Бросьте в Шэнь Цинцю камень за то, что ему иногда требуется подсказка, чтобы вспомнить имена своих учеников? Он правда работает над этим! А этот конкретный ребенок… Шэнь Цинцю стыдно, что сейчас он, можно сказать, впервые говорит с ним лицом к лицу, если не считать приветственную церемонию, присутствия на занятиях и случайных встреч на дорожках пика. Он принял мальчика на второй год после падения Бинхэ в Бездну… Сколько ему сейчас? Только исполнилось семнадцать?       Ах, это значит, что до недавнего отбора тот был самым младшим учеником Цинцзин. Шэнь Цинцю не очень ответственно подходил к обязанностям, которые достались ему после переселения, да?       Те три года прошли как в тумане, а потом Шэнь Цинцю и вовсе «умер» на пять лет. Может, ученику повезло бы больше, окажись он на другой вершине, где его новоявленный хозяин не скинул бы его на старших соучеников, слишком предающийся своей меланхолии и коротающий дни у кургана для осколков меча (к концу третьего года реже, чем в самом начале, но все же).       Запоздалая мысль цепляется за разум Шэнь Цинцю, и он хмурится, и спрашивает на всякий случай, даже если уверен в том, что смог пресечь возможную травлю на пике:       — Скажи, твои шисюны и шицзе не поручают тебе слишком много работы по хозяйству?       Светло-серые — мальчишка вообще довольно выразительный и симпатичный, даже с этим лохматым хвостом, из которого выбивается слишком много волос, вздернутый нос, мелкие веснушки и четкая линия челюсти без слишком острых изгибов, он практически взрослый даже по меркам родного мира Шэнь Юаня (как же быстро прошло время) — глаза распахиваются, но вместо малейшего испуга или дискомфорта они выражают искреннее недоумение, а потом Ин Шуюнь будто понимает, что имеет в виду Шэнь Цинцю, и энергично мотает головой, спеша уверить:       — Нет-нет-нет, шицзунь, все шисюны и шицзе этого ученика очень лояльны к нему! И никогда не злоупотребляли своим старшинством! — он едва не подпрыгивает на носках, даже делает несколько шагов навстречу. — У шицзуня ни в коем случае нет причин думать так о них. Этот ученик вызвался доставить завтрак, потому что временно не посещает часть занятий… этот ученик недавно перенес небольшое отклонение ци, — на последнем признании юноша неловко тушуется в своей внезапной эмоциональности и возвращается к прежнему сдержанному поведению.       Однако Шэнь Цинцю цепляется за признание и встревоженно шагает навстречу, перехватывая мягко ученика за запястье и прижимая пальцы к точке пульса, прощупывая чужие меридианы, такие же молодые и нежные, как трава за окном.       — Отклонение ци? Ученик посетил Цяньцао?       Ин Шуюнь издает неразборчивый писк и послушно замирает, его щеки окрашиваются слегка розовым.       — Главный ученик Цяньцао осмотрел этого ученика и сказал, что все в порядке. Но стоит немного дать себе отдохнуть от тренировок и попыток закрепить ядро.       Шэнь Цинцю облегченно выдыхает и отпускает чужое запястье. Если так, то хорошо. Он вполне доверяет Му Цинфану и его подопечным, чтобы те судили.       — Очень хорошо, — одобрительно гудит, возвращаясь обратно к столу, и проводит рукой по затылку, не задумываясь.       Расправляет плечи, чуть оттягивает назад для разминки — где-то под лопаткой застрял напряженный комок, а волнения, определенно, не идут на пользу. Но все-таки так хорошо, когда шею и спину не прикрывают волосы. Ему давно стоило взять пример с Лю Цингэ, даже если тот, кажется, оказался сбит с толку внезапным изменением в «имидже владыки пика Цинцзин», впрочем, как и все его ученики.       Шэнь Цинцю немного раздражен этим, но нежно.       После утренних занятий он чувствует себя в очень приподнятом настроении. Почти игривая демонстрация, на которую он без угрызений совести сподобил Лю Цингэ — больше техничный показ форм и движений, чтобы наглядно продемонстрировать ошибки и способы их исправить, намеренно замедленный и неслитный, — все равно разогнала кровь и цепляющуюся из-за раннего подъема негу.       Пытаться соревноваться с Богом Войны Байчжань в мастерстве — гиблое дело, но сегодня его упорно настаивающий, чтобы его звали именно так, шиди оказался на редкость рассеянным. Шэнь Цинцю нашел это почти слишком умилительным, чтобы удержаться и не подразнить.       Ученик моргает по-совиному, и так же кивает головой. Ах, такие забавные дети.       — Однако ученик согласен с Нин шицзе! Шицзунь все-таки должен поесть, — не смотря на все усилия ученик довольно быстро вспоминает причину своего нахождения здесь.       Хм, может, если Шэнь Цинцю сделает достаточно возвышенный и невозмутимый вид, никто не догадается, что он малодушно пытался перевести внимание?       — Нин Инъин слишком печется, — он вздыхает, бросая взгляд на тарелки, и не чувствует воодушевления. — Заклинатели моего уровня совершенствования способны обойтись без еды намного дольше, но этот шицзунь не может не чувствовать благодарность за такую заботу о нем.       Наверное, Шэнь Цинцю слишком избаловался после готовки Ло Бинхэ, а ведь он знал, что так и будет! Но он ведь и не рассчитывал прожить долго после. Хотя даже те три года ожидания были мучительны в этом плане. Традиционная еда Цинцзин не ужасна, нет, она определенно полезная и подходит для заклинателей, специализирующихся на духовном совершенствовании. Однако она… скучная?       Шэнь Цинцю чуть склоняет голову к плечу, рассматривая тарелки. Бледный цвет, потому что мало специй, мягкий и пресный вкус лично для Шэнь Цинцю, который никогда не был поклонником травы и овощей, а мясо предпочитал как основное блюдо, а не просто добавку.       «Может, хотя бы креветки? И сварить в остром бульоне…»       Нет, вид этой еды определенно не вызывает слюнотечения.       Шэнь Цинцю сам не замечает, как вздыхает, пока Ин Шуюнь вновь не подает голос — он тоже внимательно разглядывает еду, прослеживая за взглядом учителя, и напряженно хмурится, прежде чем делает правильный вывод.       — Если шицзуню не нравится традиционная еда Цинцзин, тогда шицзунь должен присоединиться к нам в общем зале! — он тут же запинается и в смущении отводит взгляд, щеки его уже очевидно нагреваются, но продолжает. — Те шисюны и шицзе, у которых есть свободный пропуск, часто приносят к столу угощения из ресторанов и трактиров у подножия хребта.       «О, как!» — брови Шэнь Цинцю поднимаются вверх. — «И дай угадаю, ни один из ваших шифу вас не ловил, маленькие хитрецы?»       Естественно, ведь на Цинцзин самая распространенная практика, когда наиболее преуспевающие в том или ином предмете ученики ведут классы, причем вне зависимости от их возраста. Те же наставники, которые наняты со стороны — предпочитают проживать в городе у подножия: кто со своими супругами и детьми, кто, заботясь о престарелых родителях.       А ведь по умолчанию свободный пропуск предполагает, что ученик использует его, чтобы откликаться на просьбы о помощи жителей или выходить на ночные охоты без прямого разрешения Шэнь Цинцю. Такие есть не у всех.       И брови Шэнь Цинцю поднимаются еще выше, потому что Ин Шуюнь, вновь зажегшись глазами, переступает с ноги на ногу и теребит все еще удерживаемый поднос, будто на самом деле сдерживает желание схватиться за мантию Шэнь Цинцю и подергать, зазывая.       — Точно! Это хорошая идея! Ну же, пойдемте, шицзунь! Вы можете наказать этого ученика за дерзость, но Мин шисюн обещал принести к обеду «Львиные головы» и курицу «Бань-Бань» [3]. Этот ученик сделает все что угодно, но после обеда!       Хм, может быть, Шэнь Цинцю и погорячился, когда посчитал этих своих детей хрупкими и застенчивыми.