Шанс

      Поход в театр с Дино запланирован на воскресенье. Сегодня только четверг, а Люцифер уже натянул на свою моську недовольное выражение лица и общается со мной односложными предложениями, поэтому идея попросить его о помощи отпала сама собой. К тому же он уже несколько раз давал мне понять, что я не должна лезть в жизнь Вероники, потому что: во-первых — это не мое дело, во-вторых — у меня нет на это времени, ведь я должна спасать себя.       Но чем меньше дней мне остается, тем чаще я вижу во снах воспоминания из жизни Вероники. И я не просто их вижу, я будто проживаю их, чувствуя все ее ощущения, понимая все ее мысли и ощущая дикую потребность в этом загадочном Джереми. Так что теперь это касается меня напрямую и это уже мое дело. Я просто не могу остаться в стороне, зная, что не предприняла попыток хотя бы разобраться, в чем причина их расставания, и, возможно, помочь им обрести друг друга вновь.       В конце концов, у меня есть на это время, потому что… А что еще мне остается делать в оставшиеся почти две недели? План со слезами на камеру не сработал, зато когда я уже отчаялась, когда не верила и не ждала, слеза появилась сама собой. Мои действия никак не способствуют этому, поэтому я приняла решение просто жить, просто наслаждаться моментами, общаться с друзьями, возможно навещу родителей под каким-нибудь предлогом. И да, мне еще нужно помочь Дино с бумагами.       И я очень хочу помочь Веронике, потому что та боль, что живет в ее сердце, передается и мне, я чувствую, как ей тяжело, и я должна ей помочь.       Интернет оказался бесполезен в поисках информации о Джереми Стоуне. Поисковик выдал несколько ссылок на соцсети, две из которых, судя по моим-Вероникиным воспоминаниям принадлежали нужному мне Джеру, но не обновлялись уже несколько лет. И никакой информации о его нынешнем местоположении.       Пролистав кучу фотографий, я узнала много нового о бывшем парне Вероники. Кроме того, что он красавчик и обладает харизмой, которая передается даже через фото на экране телефона, он еще и безумно талантлив. К его увлечениям совершенно точно можно причислить страсть к готовке и музыке, и вторая явно превосходит первую, потому что каждое второе фото имеет соответствующую тематику. Вот Джер увлеченно перебирает струны на гитаре, вот он стоит у микрофона, прикрыв глаза, вот он на сцене вместе с группой на каком-то выступлении, а вот эти же ребята все вместе сфотографировались после в гримерке. И таких фоток сотни, и везде он выглядит очень счастливым и явно кайфующим от своей жизни. Но даже этот радостный и вдохновленный взгляд, обращенные со сцены в зал, не идет ни в какое сравнение с тем, которым он смотрит на Веронику на всех остальных фотографиях. Вот где настоящий восторг, любовь и счастье.       Как странно, что после их расставания он не удалил совместные фото, а просто забросил страницы. Здесь ведь столько всего собрано, вся его жизнь. Неужели их расставание было настолько болезненным для них обоих, что Джереми все оставил, а Вероника теперь живет как отшельник.       Что же вы такого сделали друг другу, ребята?       Мне кажется, я знаю, кто может помочь мне узнать что-нибудь об этом парне.              

***

             — Здравствуйте.       — В Бога и лотерею не верю, печенье не люблю, набор ножей не нужен. До свидания.       Щель в двери, через которую я едва смогла различить говорившую со мной пожилую женщину, с треском захлопнулась прямо перед моим носом. Я ожидала, что легко не будет, но чтобы настолько…       Снова стучусь, уже грубее и настойчивее, чем в первый раз. По ту сторону раздается шарканье и неразборчивое бормотание, очень напоминающее нецензурную брань. Уши обдает жаром; кажется, эта милая старушка сейчас проклинает меня.       — Я ничего не продаю и не проповедаю. Я просто хочу с вами поговорить о Джереми Стоуне. Меня зовут Вероника Стенс, — громко проговариваю в надежде, что это поможет старушке принять правильное решение и открыть эту чертову дверь.       — Как ты сказала тебя зовут? — в щелке снова мелькнула копна ярко рыжих волос старушки.       — Вероника Стенс. Вы помните меня?       Глаза бабули расширились от удивления. Она помедлила пару мгновений, закрыла дверь, а затем раздался щелчок открывающегося замка, и дверь приглашающе распахнулась передо мной.       — Вероника, деточка, конечно я тебя помню. Проходи скорей, нечего на пороге топтаться. Столько лет прошло, глаза у бабки совсем не те стали, да и ты вон как повзрослела, не узнать совсем. Красавица, глаз не оторвать. Ну, давай, проходи в гостиную, а я чай заварю.       Приземистая пожилая женщина лет семидесяти с причудливой прической на голове и в не менее причудливом наряде засеменила на кухню, я же воспользовалась ее приглашением и пошла в противоположную комнату. Гостиная была маленькая и уютная, в воздухе будто веяло теплом и семейным очагом. Одну из стен полностью завешивали рамки с фотографиями. Не удержавшись от любопытства, я начала рассматривать их. На каждом была изображена Маргарет Уилкес — хозяйка дома — в окружении разных ребятишек.       — Вся моя жизнь в этих детях, — с невозможной теплотой в голосе произнесла она, проходя в комнату и ставя поднос с заварником и чашками на столик у дивана.       Я улыбнулась ей и продолжила разглядывать фотографии, выискивая Веронику. Маргарет подошла ко мне сзади и тоже начала бродить взглядом по снимкам. На ее губах играла ностальгическая улыбка.       — Тридцать семь выпусков. Шестьсот двадцать девять ребят. Столько у меня вас было, и я помню каждого своего ребенка. Вы все такие разные и такие особенные. Нашла себя? — Я кивнула, указывая на одну из фотографий, где была запечатлена счастливая Вероника, держащая за руку не менее счастливого Джереми. — Вы с Джереми были как два сиамских близнеца — вообще не отлипали друг от друга. Мы даже опасались, как бы чего не случилось до вашего выпуска. — Я растерянно выпучила глаза, не понимая, о чем говорит старушка, на что она усмехнулась и руками показала круглый живот. Я ощутила, как кровь прилила к щекам и тут же отвернулась, слыша за спиной ее тихий смех.       — А вы не знаете, где сейчас Джереми? — задала я волнующий меня вопрос.       — Я думала, ты мне расскажешь. Неужели расстались? — она обеспокоенно посмотрела на меня, и по взгляду я прочитала, что ей действительно не все равно. Я кивнула. — Ай-яй-яй, как нехорошо. Вы же были такой красивой парой, так смотрели друг на друга, заботились, ухаживали. Глядя на вас, мы понимали, что, вот она, настоящая любовь. Я уж думала, вы давно поженились и уже нянчите ребятишек. Как же так вышло?       Мы присели на диван. Маргарет передала мне чашку, и я тут же уткнулась в нее носом, непозволительно долго отпивая напиток, игнорируя его температуру и будущие ожоги на языке и губах. Я не знала, что ей ответить. Мне не были известны подробности отношений Вероники и Джереми, как и не были известны причины и детали их расставания.       — Так случилось, — выдавила я из себя, понимая, что такой ответ больше похож на отговорку, выражающую нежелание говорить на эту тему, что явно задело старушку. — Мы поссорились, и он уехал, а теперь я хочу его найти и помириться, ведь понимаю, насколько глупо мы себя повели. И я подумала, что, возможно, он навещал вас, и вы знаете, где он теперь живет.       — Как жаль, что я ничем не могу тебе помочь. Он не приходил ко мне уже очень давно. — Лицо Маргарет вмиг осунулось, а плечи поникли. Я решила приободрить ее и легонько обняла. — Вы, молодежь, разбредаетесь кто куда и редко вспоминаете нас, воспитателей.       Я почувствовала укол совести, хотя, казалось бы, и не должна, ведь ко мне это фактически не относится. Но все равно стыдно и по-человечески жалко эту женщину. Видя ее любовь и трепетное отношение к своим воспитанникам, я понимаю, каково ей, когда они забывают о том, кто их воспитал и выпустил во взрослую жизнь.       — Я обещаю найти его и привести к вам в гости, — сказала я, хотя в душе понимала, что этого может не случиться, если удача не упадет мне в руки с небес.       «А это идея».        — Ты хорошая девочка, Вероника, и я очень хочу, чтобы ты была счастлива. Прости назойливую бабку за то, что лезу не в свое дело, но твое счастье — в этом парне, — она указала на улыбающегося с фотографии Джереми. — Когда вы были вместе, то светились от счастья. Я не вижу в тебе сейчас этого, и это меня пугает. Не стоит отказываться от любви из-за ссор и разногласий, ведь все это пустое. Слушай свое сердце, оно ведь тянется к нему и обязательно тебя приведет туда, куда нужно. У вас все будет хорошо, вот увидишь.       Сухие губы коснулись моей щеки, а ладонь крепко сжала мою, передавая силу ее слов и мыслей мне, воодушевляя и добавляя уверенности. Я сделаю это ради Вероники и Джереми. Ради их счастья. И я уже знаю, кто поможет мне с этим.              

***

             Дыхалку перехватывает, а в боку пронзительно колит.       Я не остановлюсь.       Еще немного. Я знаю, что смогу, просто надо немножко потерпеть и откроется второе дыхание. Еще чуть-чуть. Еще один круг. Еще…       — Я не могу больше, — протяжно стону и сгибаюсь пополам, хватая ртом воздух.       Спорт — явно не сильная сторона Вероники, о чем я догадывалась, но не думала, что все настолько сильно запущено. Идея подтянуть ее мышцы уже не кажется мне такой хорошей, как раньше. Мышцы ее, а мучаюсь я. Так нечестно.       «А жить ее жизнью — честно?»       Судорожно оглядываюсь по сторонам. Поздний вечер, а потому на стадионе практически никого нет, за исключением повернутых на спорте качков и… просто повернутых, то есть меня.       Наверное, показалось от недостатка кислорода в мозгу. Но теперь стало как-то не по себе, и это удивительным образом придало мне сил, так что я вновь возвращаюсь на беговую дорожку и легким бегом, не торопясь, продолжаю вечернюю тренировку.       «Быстрее».       Снова раздается эхом где-то у самого уха. Я оборачиваюсь, но вблизи меня ожидаемого никого нет.       С трудом сглатываю. Становится жутко.       Увеличиваю скорость. Дыхание пропорционально ускоряется и становится более громким. Звуки собственных вдохов и выдохов заглушают остальной шум вокруг. Но вдруг к нему присоединяется еще одно учащенное глубокое дыхание, звучащее почти в унисон с моим.       Вот теперь мне по-настоящему страшно. Что есть сил бегу вперед, выжимая из тела Вероники все до последней капли. Завтра, скорее всего, не смогу оторвать одеревеневшие от излишней физической нагрузки конечности от постели, но это волнует меня сейчас в последнюю очередь.       Вдох.       Вдох.       Выдох.       Выдох.       Чье-то дыхание вторит моему, и я уже не сомневаюсь в его реальности. Крупная дрожь пробивает тело, ноги становятся ватными, и стоит мне в очередной раз повернуть голову, чтобы удостовериться, что возле меня все-таки никого нет, как лодыжка неровно встречается с дорожным покрытием и заваливается вбок, а вместе с ней и все мое тело, совершенно неграциозно растягиваясь вдоль беговой дорожки.       — Ауч…       Ладони болезненно проезжаются по шероховатой поверхности, отзываясь жжением.       — Черт, — звучит уже совершенно отчетливо надо мной.       Боль вмиг притупляется новой волной испуга. Задираю голову наверх, чуть вскрикнув от неожиданности, но с облегчением выдыхаю.       — Бонт, твою мать, зачем так пугать? — На место страха теперь уверенно приходит злость.       — Прости, я не хотел, — ангел виновато протянул ко мне руки и помог подняться на ноги. — Не думал, что ты такая неуклюжая. Я ведь просто хотел пошутить.       Я недовольно фыркнула, на что он лишь пожал плечами.       — Обхохочешься. Я чуть дубу не дала со страху. И где ты вообще понабрался таких шуточек? Еще ангелом себя называет, — пробубнила я, отряхиваясь.       Бонт отстранился и подозрительно замолчал. Он смотрел словно сквозь меня, погрузившись глубоко в себя. По его лицу было сложно сказать, о чем он думает, но мне показалось, что мои слова как-то задели его.       — Я не ангел, — он настолько тихо это произнес, что я не была уверена, были ли эти слова адресованы мне или просто брошены в пустоту.       — В смысле? — все же решила спросить я.       Теперь он смотрел на меня, и его взгляд был таким вымученным, что внутри меня что-то ёкнуло. Минутное молчание, в течение которого Бонт сосредоточенно думал над чем-то, будто принимая важное для себя решение — довериться мне или нет.       — Я не совсем ангел, — прочистив горло, начал он. — Я нефилим.       — Прости, я не…       — Это ребенок, рожденный от союза ангела и демона, обладающий силой обеих сторон, — пояснил он, опережая мой вопрос.       — Но твои крылья, они же белые. И весь твой внешний вид явно говорит о том, что ты ангел. — Я не могла перестать ошарашенно смотреть на него. — Как такое возможно? Ты совершенно не похож на представителя адского мира, в отличие от… — Я поняла, что из демонов знаю только одного. Сравнение грубое, но все же, — Люцифера.       Плечи Бонта заметно поникли, подбородок опустился вниз. Тема была явно не из приятных для него, но он сам решил об этом заговорить.       Он сделал несколько неторопливых шагов вперед, и я поспешила присоединиться к нему. Так мы шли какое-то время, медленно и в абсолютной тишине, когда он вдруг снова заговорил:       — На небесах запрещены союзы между ангелами и демонами. Закон Равновесия был введен из-за того, что у таких пар рождаются мертвые дети. Якобы две сущности не могу существовать в одном теле, и это убивает ребенка в первые часы после рождения, а зачастую еще в утробе матери, убивая при этом еще и саму мать. Это по официальной версии.       — А что на самом деле происходит с такими детьми? — Я слабо понимала, к чему клонит Бонт, но чувствовала, что этот разговор необходим ему.       — Они рождаются нефилимами, которые в силу двойственности своей натуры обладают гораздо большей силой, чем чистокровные ангелы и демоны, и поэтому высшие боятся их. Вот в чем истинная причина запрета на связь ангелов и демонов — страх власть имущих потерять свое влияние. Только и всего.       — И что делают с такими детьми? — Мне было страшно задавать этот вопрос после услышанного, но если Бонт — нефилим и он здесь, живой, значит, все не так плохо, да?       Горькая усмешка на его губах не вселяет мне надежду.       — Родителей судят и…отправляют в небытие — убивают, если говорить по-вашему, — его лицо скривилось в отвращении, — а у детей выявляют, к какой стороне они склоняются больше, и запечатывают вторую так, чтобы она не смогла проявить себя в теле нефилима. У меня, как видишь, победил ангел, — снова кривая усмешка.       — Ужасно… — Мой мозг пытался осознать услышанное, но воображение выдавало страшные картинки. Убийство родителей за то, что их ребенок не такой как все, подавление части личности этого ребенка и навязывание быть тем, кем ты являешься лишь наполовину. Люди бывают жестоки, но небесные создания ничуть не лучше нас. — И все это случилось с тобой?       — Да, — немигающий взгляд устремлен вперед. — Я остался один, будучи еще совсем ребенком, мою вторую сущность заперли глубоко внутри, а вокруг меня окружали люди, которые меня боялись и ненавидели за то, что я сильнее их. Но никто из них даже отдаленно не представлял, каково это — жить, постоянно чувствуя себя другим, не на своем месте, никому не нужным и никчемным. И за любой промах, любую ошибку — шквал осуждений и предрассудков. «Он же нефилим, от такого добра не жди, даже от ангела». И так ко мне относился каждый. Кроме Люцифера.       От неожиданности такого заявления я застыла на месте. Мне точно не послышалось?       — Люцифер?       — Да. Мы росли с ним вместе. Детство небесных очень похоже на ваше: детский сад, школа и так далее. Мы с ним познакомились еще в саду. Весть о том, кто я такой и кем были мои родители, быстро распространилась по всему небесному миру; еще бы, я ведь первый нефилим за многие сотни лет, а дело моих родителей было громким и резонансным. И родители других детей быстро нащебетали своим чадушкам, чтобы те держались от меня подальше, ведь я злой и опасный выродок. Детки послушно исполняли наказ старших, не забывая при этом лишний раз в издевательской форме напоминать мне о том, кто я и где мое место.       Он рассказывал о своем трудном детстве очень спокойно, но глаза выдавали грусть и боль. Мне захотелось обнять его, облегчить страдания прожитых лет и поддержать, но я понимала, что сострадание — не лучшее лекарство в этой ситуации, ведь он справился с этим, пережил, раз может рассказывать о таком посторонним, поэтому я лишь молча продолжила плыть по неспокойным волнам его воспоминаний.       — Однажды мне надоело быть тихим и спокойно выносить все насмешки и оскорбления в свой адрес. Я ответил одному ангелочку, который, к слову, был ядовитей многих демонят. Между нами завязалась драка. Наказали, естественно, меня — поставили в угол в пустой темной комнате. Когда воспитатель ушел, я со злости пнул стену и нецензурно ругнулся. Из противоположного угла комнаты донесся детский, но не по годам твердый голос:              — Полностью согласен: наша воспитательница та еще бл*ть. Я видел, как они с охранником уединяются в его каморке во время тихого часа. Папа говорит, что они там занимаются непристойными, но очень приятными вещами, и что через пару лет он расскажет мне, чем именно.       Я сначала испугался; не ожидал, что здесь есть еще кто-то, кроме меня. Но энергия пацаненка, разговаривавшего со мной, мне понравилась. Я не чувствовал от него враждебности или брезгливости, которые были моими неотъемлемыми спутниками по жизни. Только интерес и азарт.       — И как ты мог это видеть, если правилами запрещено ходить по зданию во время тихого часа?       — А ты здесь оказался именно из-за соблюдения правил, да?       — Не твое дело, — огрызнулся я, чувствуя в себе разгорающийся гнев демонской сущности.       — Это что? — Парень приблизился; в темноте я не видел его, но ощущал, что дистанция между нами сократилась. — Твоя энергия…она изменилась. Ты разве не ангел?       — Я нефилим! Чудовище! Монстр! Убегай, несись прочь отсюда, пока я не убил тебя! — выкрикнул я в сердцах, чувствуя, как слезы горечи душат.       Но пацан даже не сдвинулся с места, лишь бросил восхищенное »крутяяяк».              — Люцифер единственный, кто не боялся меня и принимал таким, какой я есть, старательно доставая из меня все демонское и подтрунивая над ангельской сущностью, — на лице Бонта сияла добрая улыбка. Впервые за все время его рассказа. — Он настоящая заноза в заднице, истинный демон и с ним я постоянно оказывался втянут в какие-то проблемы, что еще больше сгущало краски над моим существованием, но при этом он всегда, в любой ситуации был за меня. Во многом благодаря ему мне удавалось нормально существовать, ведь задирам, которые считали меня «не таким», мы теперь вместе давали отпор и чисто по-демонски: пуская в ход кулаки и с ярким эмоциональным окрасом слова.       Мне нравилось его слушать. Я не перебивала, не задавала вопросов и лезла с комментариями, просто наслаждаясь рассказом такой далекой, но почему-то такой знакомой истории. Слишком жизненной и земной.       — Ты, наверно, думаешь, зачем я тебе это все рассказал? — Я подняла глаза на ангела. Пока я слушала, даже не задумалась о причинах его откровений. Мы остановились. — Люцифер мне как брат, самый близкий из всех небесных созданий, единственный, кто видит меня таким, какой я есть на самом деле, и принимает меня таким. Я, не раздумывая, брошусь за ним в пропасть и сделаю все, что он попросит, даже если это нарушает все земные и небесные законы. — Он как-то странно покосился на меня. — По какой-то причине ты значишь для него многое, поэтому я откликнулся на твой зов и поэтому я здесь. Но ты явно хочешь попросить меня о чем-то, что Люцифер не одобрит и не сделает, иначе здесь был бы он, а не я.       Закусываю губу от столь точного попадания в цель. После всего, что он только что рассказал мне, будет очень сложно уговорить его помочь мне.       — Верно. — На его лице отразилось удивление. Я решила говорить, как есть. Не вижу смысла юлить, это все равно ничего не даст. — На самом деле это не что-то запрещенное, просто Люцифер не захочет мне помогать, а у самой у меня не достаточно ресурсов и времени. Мне нужна информация о бывшем парне Вероники.       — Зачем? — кажется, он даже не удивился. Видимо, моя просьба не выглядит чем-то ужасным и неправильным в его глазах. Уже неплохо.       — Она страдает, Бонт. Я вижу ее воспоминания во снах, те, где она была счастлива с Джереми, и ощущаю всю ее боль, которая мучает ее изо дня в день. Вот здесь, — прикладываю ладонь к груди. — Я хочу помочь ей. Обещаю не вмешиваться и не нарушать правил. Мне просто нужно узнать, где он сейчас живет. Я смогу их свести или хотя бы попытаюсь. Мне недолго осталось быть в этом теле. Я устрою их встречу, как раз когда душа Вероники вернется. Пойми, я просто не могу жить и знать, что она так страдает, а я даже не предприняла попытки ей как-то помочь.       Я вложила в свою просьбу все чувства, которые испытывала: безысходность, сострадание и жгучее желание помочь.       Он колеблется, взвешивая все за и против моей просьбы. Я нервничаю. Бонт — моя единственная надежда. Если сейчас он мне откажет, я больше ничего не смогу сделать для Вероники. Но ведь я могу, мне нужно только узнать, где Джереми…       — Люцифер все равно об этом узнает и открутит нам с тобой головы. Ты ведь понимаешь это? — с лукавой ухмылкой спросил он после длительного обдумывания моей просьбы.       — Я готова рискнуть, — подхватываю его настроение. — А ты?       — Обещаешь обойтись без глупостей?       — Клянусь, — не задумываясь, обещаю я.       — Зная тебя, верится с трудом. — Я совершенно точно уловила промелькнувший огонек азарта в его глазах. Точно демоненок. — Я выполню твою просьбу.       Я не поверила своим ушам. Хотелось прыгать и кричать от счастья, но я побоялась его спугнуть своим необузданным порывом, поэтому лишь благодарно улыбнулась.       — Спасибо, — проговорила, и, не выдержав, все же заключила его в объятия. — Ты особенный, это правда. Но это не делает тебя плохим, — прошептала уже намного тише слова, которые значат очень многое.       Он неловко ответил на мой порыв, слегка огладив плечи и хмыкнув на ухо. Его глаза излучали свет, в то время как губы были растянуты в лукавой ухмылке. Двойственность его натуры сквозила буквально в каждом его движении, но теперь он не пытался это скрыть от меня.       Я отстранилась, выпуская его из объятий, силясь все-таки задать последний мучающий меня вопрос:       — Почему ты мне помогаешь?       Бонт как-то двусмысленно улыбнулся.       — Ты особенная, Вики. Тебе удалось сделать то, что не удавалось никому прежде. — Затем его глаза едва заметно полыхнули бледно-алым. — А еще, Люцифер будет в бешенстве, узнав, что ты обратилась ко мне за помощью в обход него. Это моя маленькая месть ему за Майами.       Подмигнув, ангел исчез в воздухе, подбросив мне напоследок до кучи еще несколько вопросов, вместо однозначного ответа на мой последний.       Что значит «тебе удалось сделать то, что не удавалось другим»? Он это о слезе говорил? Но ведь были и те, кто прошел это испытание, значит, я далеко не первая. Тогда что он имел в виду? Почему я «особенная»?       И что, черт возьми, случилось в Майами?!              

***

             — Джулия, добрый день.       — Привет, Рони. Ты сегодня рано. Все хорошо?       Губы кривовато растянулись в улыбке. Все ли у меня хорошо? Ну, если мой план сработал, и я загубила один из красивейших и дорогущих цветков в зале, то да — я вполне могу назвать себя счастливой, ведь мой план приходит в действие. Идиотская и аморальная затея, но на другие у меня просто нет времени. Я должна действовать быстро, пока еще есть такая возможность.       А план мой прост: я подливаю отраву в цветок, он за несколько дней чахнет, я это замечаю, сообщаю кому-нибудь из начальства и с видом эксперта заявляю, что во всем виновато новое средство для подкормки и нужно в срочном порядке их все пересадить в новую землю, чтобы избежать новых жертв. Чувствую себя цветочным Гитлером, но, надеюсь, за такое не отправляют в ад. Надо будет уточнить этот вопрос у Люцифера.       — Да…да, все отлично, спасибо. Джулия, я заметила, что пальма, которая стоит на входе, выглядит крайне нездорово. Мне кажется, она увядает.       Пара взволнованных слов, брошенных женщине о ее детище, и она уже несется к нему, бегая вокруг и причитая о несчастной судьбе бедного растения. Что сказать — пальме действительно не повезло оказаться частью моего коварного плана по возвращению печати, но во всем есть положительные стороны: план сработал. Весь день мы на пару с Джулией выкапывали растения и пересаживали их в новые горшки с обновленной землей, пока Моника старательно обходила нас стороной, предпочитая носиться по залу с подносом, а Ади с Сэмом тихо посмеивались моему «энтузиазму», словно не верили в мой исключительно альтруистический порыв. Их взгляды были настолько двузначными, что у меня начинала закрадываться мысль, а не догадались ли они, что увядшая пальма — моих рук дело?       Когда весь цветник ресторана был «спасен» от неизвестного врага, я тонко намекнула, что хорошо бы пересадить абсолютно все растения, до которых можно дотянуться, включая и те, что находятся в квартире Дино.       — Ты знаешь, а это отличная идея. Раз уж мы уже начали и все равно по локоть в земле, почему бы и не обновить все растения. К тому же у Дино их немного, так что быстро управимся. Пойду, попрошу его, чтобы он спустил их сюда. — Она чуть приблизилась и, понизив голос, чтобы нас никто не услышал (в чем, собственно, не было никакой необходимости, потому что возле нас все равно никого не было), заговорчески произнесла: — У него там такая чистота и порядок, что я в жизни не решусь пересаживать цветы у него в квартире.       Хихикнув, словно нашкодившая девочка, Джулия убежала в сторону кабинета Дино, оставляя меня в странном смятении. Кажется, я знаю, чем так сильно зацепила эта женщина серьезного Фабьена — своей детской непоседливостью. Они идеально дополняют друг друга.       Спустя десять минут в комнату прошествовали довольная Джулия и ничего не понимающий Дино, в руках которого был огромный горшок с прекрасным фикусом.       Я нервно закусила губу. Я точно помню, что спрятала печать в горшок с драценой.       Где моя драцена, Дино?!       — Вы серьезно хотите пересадить мои цветы? Зачем? — блондин недоверчиво покосился на меня.       — Потому что так надо, племянничек. Давай, тащи сюда остальные, а мы пока с Вероникой займемся этим малышом, — последнее слово прозвучало очень натужно, когда Джулия попыталась приподнять увесистого «малыша».       — Хорошо, я принесу, — он перехватил горшок у нее из рук, взглядом спрашивая, куда она собиралась его переставить, — только мне потребуется помощь. Вероника, можно тебя попросить?       — Да, конечно, — я со всей готовностью последовала за ним. Так точно не пропущу нужный мне цветок.       Драцена, я иду за тобой.       В квартире Дино все было так же, как и в последний раз, когда я была здесь, за исключением разве что разложенных в легком беспорядке бумаг на столе и небрежно брошенного на диване пледа с подушкой, словно кто-то тут спал.       — У меня немного не прибрано, прости, — виновато улыбнулся он. — Последнее время не до уборки. Работы много.       — Настолько, что нет времени добраться до кровати, и ты спишь на диване? — Бестактно с моей стороны задавать такой вопрос боссу, но сейчас меня больше беспокоило его здоровье.       — Волнуешься за меня? — Его глаза заигрывающе блеснули голубизной, а губы растянулись в соблазнительной улыбке.       Я почувствовала, как щеки начинают гореть. Вот же бессовестный обольститель. Готова поспорить, он прекрасно осведомлен о том, какой эффект производит на противоположный пол и сейчас наглым образом пользуется этим.       — Конечно, волнуюсь. Не выспавшийся начальник — злой начальник, а злой начальник всегда найдет, к чему придраться и за что отчитать сотрудников.       Вроде отвертелась, хотя по его реакции не уверена, что он мне поверил.       — Обещаю быть душкой, даже если не выспался, — сказал он и подмигнул, проходя в спальню.       Я же предпочла остаться в гостиной, пытаясь отделаться от настойчивой мысли, что Динотьен в открытую со мной заигрывает, и это вводит меня в ступор. Мне приятно его внимание, доброжелательность ко мне и стремление помочь, но это все как-то…неправильно. И попахивает харассментом, между прочим, что на него совсем не похоже. Дино не стал бы так рисковать, не имея серьезных на то причин. Неужели ему действительно нравится Вероника? Но ведь это я! Значит, ему нравлюсь я в чужом обличии.       Боже, у меня сейчас голова лопнет от всего этого!       — И кому же пришла в голову эта замечательная идея? — Я вздрогнула от неожиданности, когда дю Вилль внезапно оказался у меня за спиной и резко вывел из задумчивости своим голосом у самого уха.       — Что, прости? — Я развернулась, протягивая руки и принимая от него небольшой горшок с длинным кактусом.       Я помню этого экзотичного колючку; родители Дино привезли его из Каира много лет назад. Тогда он был лишь маленьким отростком, зато сейчас вымахал в небольшое деревце.       — Просто любопытно — это прихоть Джулии или ей кто-то подсказал эту замечательную идею?       Я медленно плелась за Дино и чуть не вскрикнула победное «ура!», когда он подхватил увесистый горшок с той самой драценой и направился с ней в сторону выхода.       — А есть разница?       — Просто любопытно.       — Спрашиваешь как начальник или как… — я замешкалась, не зная, в каком еще статусе для меня Дино. Друг? Слишком громкое заявление для наших нынешних отношений. Приятель? Тоже не то. Знакомый? Звучит как-то обидно…       — Просто интересуюсь, — почувствовав мое замешательство, он пришел мне на помощь, избавляя от необходимости подбирать определение нашим взаимоотношениям.       — Тогда я могу не отвечать, — задорно проговорила я.       — Знаешь, с твоим приходом здесь все…изменилось, — вдруг начал он. Я непонимающе уставилась на спину голубоглазого, который продолжал идти передо мной. — Это место словно ожило, как будто в него вновь вдохнули жизнь. Я не знаю, как правильно это описать, поэтому говорю, как чувствую. Спасибо за это.       Он быстро продолжил спускаться по ступенькам, я же замедлилась, чуть ли не останавливаясь от его неожиданного признания. Я не знала, что ему ответить, поэтому выпалила первую пришедшую в голову чушь:       — Не хочешь остаться и помочь?       Мысленно залепила себе ладонью в лоб. Конечно, он же просто мечтает извазюкаться в грязи вместо того, чтобы решать рабочие вопросы.       — Почему бы и нет, — он ловко принялся закатывать рукава рубашки, и я почти засмотрелась на это гипнотическое действие, отдернув себя за секунду до того, как он вновь повернулся ко мне. — А где Джулия?       Только после его слов я поняла, что мы в комнате совершенно одни. Веселой женщины и след простыл, а я сама предложила Дино остаться со мной здесь. Наедине.       — Кажется, ты лишилась своей напарницы, и я как раз вовремя. — Он усмехнулся. — Давай, показывай, что нужно делать.       Я отдала на растерзание Дино ту самую драцену, ведь она больше и тяжелее, а сама начала показывать ему, что и как делать на примере кактуса. Решила, что будет лучше, если он собственноручно найдет печать. Тогда я точно не попаду под подозрение.       Садовник из Дино оказался не очень умелый, поэтому в скором времени я отложила кактус, переключив все свое внимание на драцену и растерянного мужчину. Это было очень забавное зрелище, как он буквально по сантиметру откапывал землю, держа маленькую садовую лопатку двумя пальцами. Он был настолько сосредоточен на этом процессе, что не отвлекался даже на прядь волос, которая спадала ему на глаза и мешала обзору. Я позволила себе вольность и убрала ее назад, едва ощутимо прикоснувшись пальцами ко лбу блондина. Дино дрогнул и бросил на меня взгляд, от которого мои щеки неминуемо зарумянились. Между нами возникла неловкая пауза, в которую, кажется, оба перестали дышать.       Я тяжело сглотнула и неуверенно произнесла:       — Давай я помогу.       Его кивок в знак согласия. Неловкость момента еще какое-то время сохранялась, но потом рабочий процесс захватил обоих, вытесняя стеснение и двусмысленность всего, что между нами происходило.       Мы вместе откопали корни растения и начали бережно вытаскивать его из горшка и переносить в другой, когда из растительных сплетений что-то выпало и звонко ударилось о пол.       «Наконец-то», — подумала я, глазами устремляясь вниз.       Освободив руки, Дино поднял выпавший предмет и сосредоточенно принялся его изучать, подставляя на свет.       — Не может быть… — прошептал он.       — Что там? — я подошла поближе и с искренним удивлением смотрела на свою печать, словно видела ту впервые.       Блондин подозрительно покосился на меня, отчего мне захотелось забиться в угол, но я стойко выдержала его взгляд, не выдав своих эмоций. Чтобы он сейчас себе не напридумывал, все равно нет никаких доказательств, что это я все подстроила, поэтому любое его предположение будет звучать как чистой воды бред, и он явно понимает это, поэтому лишь поджимает губы, а затем и вовсе начинает довольно улыбаться.       — Что это? — опасливо интересуюсь, кивая на предмет в его руке.       — Это то, что решит одну очень большую нашу проблему и создаст другую для нехороших людей.       Не скрываю ответной улыбки, отзываясь на его настрой.       Он все правильно понял и все правильно сделает. В этом нет никаких сомнений.       Мой план сработал.