Между вчера и завтра

Так продолжалось несколько дней, а затем и недель. Как так, Ольга и сама не объяснила бы. Никак. Как в бреду. Она задушила всё в себе и жила дальше. Делала вид. Это было не сложно — когда-то она прошла и через что похуже: тогда все было слишком остро, слишком больно, слишком близко. Пришлось научиться не думать, не чувствовать, не вспоминать. А сейчас-то что? Она и вспомнить не успела. Лишь отголоски. Про себя она всё знала, а чужая душа потёмки. Пусть Танька сама разбирается со своей совестью. Сына только жалко было. Больше они не приходили, а если бы и захотели, Ольга нашла бы способ слиться. Но, видимо, конфликт завис в воздухе и не разрешался. Олег тогда спросил у неё, что случилось, она только плечами пожала, мол, ничего, просто Таня твоя поспешила уйти, у неё и спроси. Что там Таня ему ответила, она не знала, но больше он ничего не спрашивал. Но и не появлялся. А если Танька понарассказала ему там, и теперь Ольга сына вообще не увидит? От этой мысли Ольге было больно — и так не блистала в материнстве, и только все начало налаживаться, как опять пошло наперекосяк. С другой стороны, Ольга малодушничала: если Олег снова от неё отказался, то пусть лучше так, чем она бы ему в чём-то признавалась и что-то объясняла. Она всегда думала, что он больше похож на отца, а вон оно как — по сердцу в неё пошёл. И тем обиднее ей было и за него, и за себя — ну почему уже второй раз эта женщина на них свалилась? Почему и она, и её сын должны из-за неё страдать? Замкнутый круг мыслей. Ольга уже две недели не поднимала головы из-за ноутбука — брала больше подработок, чем обычно. Да, обычно она набирала себе мелких задач для души, поскольку какую-никакую подушку безопасности скопила, а на основном месте появлялась пару раз в неделю, но теперь она сидела, как в молодости. Без продыху. Вот когда она так работала в молодости, тогда они с Танькой и познакомились. Чёрт. Ольга сняла очки, помассировала переносицу и встала, чтобы размяться и налить себе чаю — кофе плохо сказывался на давлении. Она была уже на пути на кухню — и вдруг услышала звонок в дверь. Разум ей сразу подсказал не открывать, а сердце забилось, как сумасшедшее. Поэтому вдвойне стоило не открывать. — Ты что здесь делаешь?! — возмутилась она праведно, конечно же, открыв и, конечно же, увидев Таньку на пороге. — Поговорить нужно, — нейтрально ответила та и хотела было войти, но как будто одернула саму себя и застыла, ожидая разрешения. Ольга задумалась и всё же разрешила. Поговорить следовало. Если бы речь шла только о ней, то и к едрене фене эту Таньку, но оставался ещё Олег, а он — уже совсем другое. — Ну говори, — сделала широкий жест она, усадив Татьяну за стол на кухне. Та сразу достала сигареты и задымила, на курево разрешения не спросив. — Олег мне предложение сделал, — просто сказала Таня, и Ольга от неожиданности чуть не уронила чашку, которую только успела взять в руки. Какая-то вечная у неё проблема с посудой. И с Танькой. — Дурак, — меланхолично заметила Ольга, словно типичная матушка из древнего фольклора. — И ты согласилась? — уже более толково продолжила она. — Попросила время подумать, — Таня выпустила кольцо дыма и посмотрела прямо на неё. Ну пусть смотрит, в их возрасте такие уловки больше смешили, чем впечатляли. — И что планируешь надумать? — Ольга усмехнулась и все-таки заварила себе чай. Вроде даже зелёный. Неважно — ей просто нужно было занять руки, чтобы не наделать ими чего-нибудь такого, о чём потом бы пожалела. — А ты любой вариант примешь? — в выражении лица Таньки была одновременно злоба и в то же время какая-то дикая нелепая надежда, от которой Ольге хотелось смеяться. — А причём здесь я? — холодно поинтересовалась она и тоже села за стол. — Здесь главное Олег, мой сын. Если ты его любишь, то выходи, конечно. Он отличный парень, совсем не в меня, на руках тебя носить будет. — Ольга говорила так спокойно, что губы Тани поджались от увиденного равнодушия, а может, и от собственной боли. — Но мы-то обе знаем, что ни хрена ты его не любишь, и я никогда, никогда, слышишь, не позволю ему жизнь сломать. Не бывать этой свадьбе, не допущу ни за что. Может, когда он маленький был, ты и не видела от меня любви к нему, но это мой ребёнок, и я за него убью. И тогда, и сейчас, — закончила Ольга уже совсем другим тоном и стукнула кружкой по столу, отчего Таня вздрогнула и передернула плечами. — Всё не так, Оля, — она поникла и опустила голову. Как будто на десять лет сразу постарела. — Зря ты так говоришь. Я всегда видела, что ты его любишь. Ты ночами не спала, чтобы у него всё было. Лекарства ему доставала из-за границы, когда у него та странная тяжёлая аллергия была. Игрушки ему всегда из командировок везла. Любое увлечение его поддерживала, даже когда он в пять лет бабочками увлёкся, сразу ему альбом дорогущий купила с ними засушенными. Я всё помню, — наверное, она думала, что это трогательно, но с каждым словом у Ольги в душе поднималась буря и желание придушить её на месте. — И поэтому ты решила замуж за него выйти. За моего, чёрт возьми, сына. Которому я игрушки покупала вместе с тобой. Сумасшедшая ты сука! — она закричала, подскочила и чуть было не замахнулась, но задохнулась и тяжело опустилась на место. Это какой-то кошмар, бред, игра больного воображения. Этого не может быть. — Всё не так, — повторила Таня, с грустью наблюдая, как она в буквальном смысле хватается за сердце. Пепел от сигарет сыпался на дорогую скатерть, и за это Ольге тоже хотелось ей въехать. — Ты говоришь, не похож он на тебя. Похож, — на такие слова Ольга отчётливо заскрежетала зубами. — Внешне, наверное, тоже. Тёмненький, высокий, и волосы волнистые. Глаза твои, — Татьяну будто осенило, и она даже застыла на мгновение, не шевелясь. — Но я не задумывалась. Я не знала. Не узнала его, конечно. Я его последний раз видела почти двадцать лет назад, ребёнком, — она сделала паузу, переводя дух. — Он понравился мне просто. Сначала без всякой задней мысли — приятный парень, грамотный. Потом ухаживать начал. Я не поняла даже — молодой же совсем. А когда поняла, оценила ещё больше. И встречаться когда начали, я не думала, что серьёзно. Какое серьёзно? Двадцать пять лет разницы, — она вздохнула, затушила сигарету и тут же достала новую. — Но тянуло меня к нему. Очень. Понимаешь, я с ним как будто дома оказывалась. Мне очень тяжело было без тебя. — Прекрати, — не то приказала, не то взмолилась Ольга. Она впилась ногтями в собственную руку до крови. Не хотелось верить в то, что она слышала, не хотелось ощущать сочувствие. Какое сочувствие? Это Танька её бросила, а не наоборот. Но она верила почему-то и ничего поделать с собой не могла. — Но это правда, — Таня посмотрела на неё одновременно с мукой и теплотой. — Меня ничто другое рядом с ним не интересовало. Мы строили с ним семью. Пытались. Я подумала, что наконец-то меня отпустило, наконец-то у меня свой человек, наконец-то мне хорошо. Я про его семью даже не спрашивала. Эгоистично, но меня и это не интересовало. Сказал как-то, что с матерью почти не общается, и ладно. Потом начал общаться, но особо не рассказывал. Я не лезла — дело его. А потом он решил нас познакомить, — Таня помрачнела, вспоминая. Руки у неё задрожали, как и губы. Странное впечатление — вроде взрослая, бабка почти, а плакала, словно ребёнок. И Ольга вдруг подумала, что и не видела её плачущей. Танька всегда была боевой, веселой, громкой, предпочитала не впадать в грусть и апатию лишний раз. Всегда бегала, танцевала, порхала. Пока не исчезла. А теперь вот сидела у неё на кухне — постаревшая, измученная, расстроенная. Ольга снова ругала себя за сострадание к ней. Ну когда она уже научится в первую очередь думать о сыне и его благе, а не о своих любовях?! Вот бог её и наказывал. — Ну и ты и тогда не догадалась? — спросила она. А сама-то догадалась? А с чего бы? Олег от неё так всё скрывал, что, когда он решил наконец-то невесту к ней привести, она на радостях даже имя не узнала. Он раньше не делился, а тогда уже вроде и неважно стало — придут, представит, какая разница, Маша или Наташа. — Да мне в голову не могло прийти! Фото он мне не показывал, у тебя бывал нечасто. Знала только, что Ольга ты, но сколько тех Ольг в нашей стране-то, а фамилия у него другая, — Татьяна снова помолчала, будто думая, продолжать или нет. Тяжело ей давалось — ну не могла Ольга этого не видеть, не могла. — Хотя я должна признать, что подумала о тебе, когда услышала имя. Как не подумать, — наконец признала она. — Ты что решила-то, Таня? Ты же решила, — Ольга устало откинулась на спинку стула. Чай у неё в кружке остыл, а Танина сигарета как раз дошла до фильтра. Как же это всё ужасно. Было бы так, если бы отец Олега не погиб, когда ему едва исполнилось два? Хороший был человек, она за ним, как за каменной стеной себя чувствовала. Вряд ли стала бы обманывать, не связалась бы с Танькой, а даже если и ушла бы от него к ней, у Олега осталась бы поддержка, мужской пример, жизнь сложилась бы по-другому. А так мучился с двумя бабами, которые и не любили его по-настоящему. Её мальчик, добрый и заботливый, несмотря ни на что. — Я подумала... Я подумала... — Таня бросила сигарету на стол и закрыла лицо руками, чтобы не расплакаться, вернуть самообладание. — Я подумала выйти за него. Я знаю, ты мне шанса не дашь, а с ним мне хорошо, — она говорила глухо, пряча глаза и сотрясаясь мелкой дрожью. Сердце Ольги разрывалось на части, и держалась она из последних сил. — Я буду заботиться о нём, обещаю. Сделаю всё возможное. А когда детей захочет, отпущу, — и Таня заплакала. — Таня... — пробормотала Ольга. Жалость в ней выросла до невообразимых размеров. Не та жалость, которая унижает, мол, бедненький он, несчастненький, дурачок-калека, а глубокое, искреннее сочувствие, желание помочь, поддержать, сделать хоть что-нибудь, понимание всего того, что чувствует другой человек. Чужая боль, как своя. И своя где-то там, где уже не важна. — Я не могу тебя второй раз лишиться. Не могу, — Таня зарыдала, и Ольга едва не умерла на месте — слава богу, она не видела этого раньше, и лучше бы вообще не видела никогда. Это было невыносимо. Просто смотреть на неё. — Таня, ну, Таня, успокойся, я прошу тебя, — наплевав на всё, она кинулась к ней, села рядом и прижала к себе. Таня обливалась слезами у неё на груди, и Ольга поцеловала её в макушку, обняла, покачала. Столько лет прошло, а чувства всё те же. Они и познакомились примерно так же. Ольге было дерьмово, даже мысли самоубиться посещали — не тянула высокую должность и маленького ребёнка, да и смерть мужа едва пережить успела, а тут она: — Здравствуйте, Ольга Юрьевна, я Таня, — и руку протянула. Ольга взяла её, пожала и вдруг успокоилась, резко и в один момент. С тех пор все мысли были о Тане. Рядом с ней ничего не страшно было. И она никогда не попрекала ничем, не расстраивалась, не унывала. Ольга даже иногда думала, что поверхностная она, не умела просто, но нет — глубже всех оказалась. Ближе. Умнее. Желаннее. И не плакала никогда. Никогда. Может, и несла она сейчас чушь, и эгоистична была — всегда, и плакала от жалости к себе только, но как от неё отказаться? Как вышвырнуть за дверь? А сына к ней как отпустить? Мол, обижать она его не будет. Не игрушка он, а человек. Но он же её любит. И ей, Ольге, теперь решать как-то всё, обоим что-то говорить, как-то поддерживать, как-то отговаривать. А может, все-таки выгнать Таньку, припомнить ей былое и нынешнее? Ведь было что. Очень было. Но Танька плакала у неё на груди впервые в жизни, и Ольга не в силах была вынести её слёзы. И она поцеловала её. В губы.