Уголки твоих-моих воротников

«Нет ничего приятнее исчезающего страха». Ричард Бах

Гермиона закрыла глаза, наивно думая, что когда откроет их — реальность переменится. Что обугленное тело Чарльза под ногами перестанет существовать, а сама она очнётся всё в той же маленькой квартирке, продолжая спешно метаться из стороны в сторону под изучающим взглядом Драко. Что угодно могло бы быть лучше: проснуться в хижине Хагрида, когда решения ещё не были приняты, когда она бредила о любви к Малфою, с пеной у рта доказывая всем (в первую очередь себе самой), что соединяющее их чувство — не просто действие заклятья. Когда слово «любовь» имело диагональное определение, а одно его касание всё ещё могло убить. С ней бы тоже это случилось? То же самое, что произошло с Чарльзом, когда она не выпускала его запястья из своей ладони? Она бы точно так же валялась на полу Хогвартса, если бы Малфой решил поиздеваться? Глаза раскрылись сами. Суженным до размеров хлебной крошки зрачкам надоело покоиться без дела, пока Гермиона тешила себя яркими воспоминаниями, давя нарастающую тревогу в районе затылка. Но, увидев перед собой всю ту же сумасбродную картину, она зажмурила веки с большим напором, обдавая холодом пальцев трещащие с момента пробуждения виски. Положение — не очень, и если быть честной — из ряда вон выходящее. Ситуация — патовая. Паршивый день начинается именно так… Вдох-выдох. Гермиона дала голосам в своей голове пощечину, чтобы те перестали орать в уши просьбами зарыться в одеяло и не вылезать оттуда, пока её не вытащат силой медицинские работники. Под влиянием нахлынувших в один момент эмоций, человек, движимый желанием лишь вернуть всё на круги своя, способен на самые безумные поступки. Гермиона вынудила себя вырваться из потока сумасбродных идей, когда мысль спалить Мунго дотла показалась весьма действенной на фоне других. Девушка вскочила с кровати, а затем почувствовала, как темнота затмила глаза. Ноги обмякли, напоминая, что желудок не получал ни крошки съестного уже в течение недели, и это стало причиной серьёзных нарушений в работе организма. Но разве не к этому она себя готовила добровольными голоданиями, когда предпочтение отдавалось учёбе и самокопанию? Ладони вцепились в металлический край койки. Давясь чувством слабости, Гермиона требовательно посмотрела на околдованного охранника исподлобья. — Помоги мне. И он двинулся так, словно был тряпичной игрушкой, которую дёргают за ниточки. Бородатый мужчина, одетый полностью в чёрный, но от этого не менее удобный костюм с изящными вензелями на рукавах, прошёл вдоль палаты с идеально ровной осанкой и отсутствием разумного взгляда на происходящее. Гермионе в один момент стало одинаково жутко и радостно от своего поступка. Она с интересом и легкой дрожью в полусогнутых ногах наблюдала за тем, как её новоиспеченная марионетка в виде мужчины хватается за ноги Чарльза, чуть вертит ботинки, чтобы те сели как следует, а затем утаскивает бездыханное тело за небольшую ширму в самом углу палаты. Эта ширма была настолько белой, что девушке сперва и вовсе не удалось различить её присутствие среди коек. Так. Глядеть в бездушно уставленные на неё глаза охранника было невозможно. Смотреть ниже (ему в ноги) до того плохо, что желудок сворачивается беспомощным комочком и предупреждает, что если этот вид простоит перед глазами ещё немного, то к горлу точно подступят рвотные массы. Картиной, способной вывернуть наизнанку, был без преувеличения изуродованный Чарльз, и хоть сейчас он скрылся за ширмой, память дорисовывала спрятанное тело куда лучше глаз в намного более фантастической манере. Гермиона вздрогнула от внезапно раздавшегося шума. — Спрячься за шторой, — отлепившись от кровати, она тихо, почти беззвучно прошептала в сторону охранника. Шея хрустнула и заныла, когда девушка резко повернула голову в сторону исходящего шума. Этот звук походил на биение чего-то мягкого в стекло, чего-то раздражённого и очень настырного. Гермиона даже не удивилась, завидев в окне силуэт сойки, отчаянно стучащей своим весом в середину прозрачной преграды. Наверняка эмоции Грейнджер в тот момент были настолько сумасбродны и не изучены от непривычности произошедшего, что девушка раскрыла ставни сразу же, совсем не раздумывая о том, как теперь должна относиться к Джолине. Птичка со стоящими дыбом перьями бухнулась о пол рядом с девичьими босыми ступнями, а затем обратилась в полную человеческую форму. — Постой. Фух… — затарахтела Бассет совсем не птичьим пением. Гермиона подметила, что ведьме было не обязательно перевоплощаться полностью, ведь одних её полных безбашенности глаз хватило бы с лихвой, чтобы узнать в них старую знакомую. — Мне очень-очень-очень жаль за то, что произошло при нашей крайней встрече. Я никогда не хотела сделать тебе больно, или подставлять, или предавать, или давать повод считать меня плохим человеком, просто в тех обстоятельствах я совсем забылась, не могла проконтролировать… На последних словах Грейнджер лишь успела очухаться от внезапности выплеснутых в момент предложений. Она чуть кашлянула, пытаясь воспроизвести сказанное: — Ты… — Знаю! — Джолина всплеснула руками, пряча лицо в ладонях и обходя свежезастеленную койку боком. — Знаю, я оправдываюсь. Мерлин, ненавижу, когда оправдываются… — она внезапно стала непривычно серьезной. — Просто хотела сказать: пожалуйста, прими мои глубочайшие извинения, и пусть я поплачусь за свой поступок на смертном одре. Гермиона сглотнула очень терпкий ком, что будто материализовался в горле посредством одной из двух причин. Первой — она не могла спустить глаз с той злосчастной ширмы, от которой, как ей тогда казалось, тотчас начнёт веять гнилью. И второй — перед лицом извинялся человек, который мог разделить с ней безвыходность ситуации. — Да, я тебя прощаю, — ответила Гермиона на вдохе, всё ещё мотаясь между причинами паршивого ощущения в районе солнечного сплетения. Она, должно быть, была рождена с карим цветом глаз специально, ведь это окрас тайн, которые по ней сейчас считывают без особых стараний. — Чёрт меня побери, только не говори, что я что-то пропустила! — Бассет тряхнула острые плечи девушки, и впилась сильнее, когда осознала, что этим действием буквально сбила Гермиону с ног. — Сидела за окном всю неделю, глаз не смыкала, а самого интересного так и не увидела… — Ты всю неделю сидела на карнизе? — Птицей, конечно же, — Джолина задумчиво протянула очевидную вещь, усаживая Гермиону на никем не занятую койку перед собой. — Денёк здесь, денёк там. По правде говоря, за Малфоем наблюдать не так интересно. Его почти не видно, да и с попаданием в министерство возникали проблемы… Вы двое запали мне в душу. Это намного лучше, чем шататься без дела. Я как будто смотрю фильм в реальной жизни. Всегда мечтала стать актрисой… — Бассет заметила, как девушка под напором её слов то и дело косится на дверь в палату позади себя, на настенные часы, а затем обратно. — Не бойся, колдомедики в такой поздний час не заходят. Первый визит в семь утра, следующий — в одиннадцать. К тебе такой милый мужчина заходит, что я и сама не прочь здесь полежать пару недель… Гермиона ощущала, как медленно, одну за другой, нервные клетки казнят себе подобных прямо над мозжечком. Она почувствовала, как её самоуверенность сужается до размеров атома, будоража кожу неприятным холодком. Джолина говорила что-то ещё, но девушка, как бы не противилась, не была способна собрать улавливаемые звуки в слова, как будто от страха быть пойманной это умение покинуло её тело. В тот самый момент, когда Гермиона уже почти растеряла надежду поймать смысл предложений и просто уставилась на живую мимику Бассет, над её ухом прозвучало: — Что с тобой? С губ синего оттенка словно слетела невидимая заглушка. — Мне нужна твоя помощь, — прямо, настырно и со вкусом растерянной надежды. Грейнджер бы рухнула на матрас с ослабших ног, если бы и так не сидела, поэтому она лишь вжалась пальцами в одеяло с запахом свежести и больничных снадобий, указывая одними зрачками на ширму за спиной Джолины в одном очень глубоком и долгом вздохе. Бассет не была бы собой, если бы упустила из внимания столь незначительный жест блеснувших под жёлтым светом зрачков, поэтому сразу же зашагала в сторону белой тканевой перегородки. Каждый шаг, каждый удар толстого каблука о пол раздавался похоронным маршем в голове Гермионы. Расстояние от койки до ширмы было не далеким, но прошла будто вечность перед тем, как Джолина прикрыла ладонью искривлённые губы. — Боже правый, — воскликнула она шипящим шепотом, а светло-зелёные глаза округлились до размеров орбиты Земли, не меньше. — Ты его грохнула? — Это была самооборона, — Гермиона закусила губу, стараясь подняться, но попытка была настолько тщетной, что не только хилые мышцы, но и сама девушка засомневались в намерении встать, и оттого рухнула обратно на одеяло. Под нависающей пеленой мрака над глазами от упадка гемоглобина Грейнджер удалось разглядеть, как Джолина аккуратно шагнула за ширму, а затем отогнула краешек желтоватой шторы. Стало очевидно, что и марионетка Гермионы без внимания не осталась. — А это ещё кто? — Не бойся, — девушка замялась по окончании. — Он под Империо. — Ты и Империо наложила?! — всё тот же полный изумления шёпот вырвался из-за ширмы и был дополнен вскинутыми в один момент бровями на появившемся перед ней лице Бассет. Гермиона так же изогнула брови, предпринимая очередную попытку подняться на ноги. — Это тоже была… самооборона. — Нехилая такая самооборона я тебе скажу! Каблуки застучали быстрее, когда Джолина подбежала к девушке, чтобы поддержать ту за то и дело порывающееся припасть к стене плечо. Гермиона опёрлась ладонью о стену, сдавленно простонав отнюдь не от удовольствия. Широкая, как будто мужская больничная рубашка светло-горчичного цвета неприятно щекотала ноющие колени. Слава Мерлину в этой палате не было зеркала, иначе Грейнджер наверняка бы испугалась своего внешнего вида. Это было похоже на то, чему она позволяла с собой случиться в школе, но умноженное в десяток раз. Как будто судьба решила над ней поиздеваться, показать, к чему стремилась девушка, когда свернула не туда по пути к нормальной жизни. Представить себя со стороны было сложно, но возможно — зрелище не из приятных. Чего только стоит почти белый оттенок кожи, который Гермиона отчаянно скидывает на «развившиеся во время сна» зачатки дальтонизма. — Всё очень плохо? — вяло прикрыв глаза, она бубнит себе под нос. Грейнджер ещё не успела решить для себя, относился ли этот вопрос к её внешнему виду или же к ситуации в целом. — Что ж, — Джолина рухнула на растрепанную простынь, элегантно закинув ногу на ногу. Её голос, не утерявший былой живости, вселял уверенность. — У меня есть две новости: одна хорошая, одна плохая. С какой начать? — Начни с хорошей. — Суд над Малфоем назначен на восемь утра, и ты на него успеваешь. Кто бы мог подумать? А новость ведь действительно хорошая! Гермиона почти что улыбнулась, но затем вспомнила о зависшем в воздухе продолжении. — А плохая? — девушка молилась услышать от Бассет что угодно: пусть скажет, что она похожа на ходячего мертвеца, или что у неё совсем нет времени привести волосы в порядок. Пусть выдумает несусветный бред, но не скажет о трупе Руа в паре метрах от них двоих! — Ты убила главного следователя по вашему делу! В ответ на колкую правду в сопровождении осуждающего взгляда, Гермиона расправила плечи до хруста позвоночника. Она даже сделала пару шагов в сторону, ощутив резкий прилив энергии к мозгу, который в конечном итоге оказался одномоментным выбросом адреналина в кровь из-за простой реакции на осуждение: бей или беги. — Он хотел задушить меня! — зашипела девушка сквозь зубы, стараясь не сорваться на крик во весь голос. Эта озвученная мысль почему-то поразила её не меньше, чем озадаченную Джолину на койке. — Зачем ему это? — Потому что рассказал мне всё: про Дафну, про Рона, — Гермиона шагала из стороны в сторону, запутывалась в шагах, косилась в бок, но не переставала лепетать губами в свойственной лишь себе манере. — Он буквально в лицо мне выдал весь компромат на себя, потому что с самого начала собирался от меня избавиться. Ей совсем не хотелось ощущать себя преступником на допросе, но если этого требует ситуация, выбора почти не остаётся. Тем более в этой палате за ней следит определенно добрый полицейский… — И как ты это сделала? — ведьма изогнула голову, чтобы видеть перед собой не только силуэт застывшей Грейнджер, но и кусочек ширмы. Возможно, ей, как Гермионе, казалось, что оттуда вот-вот появится Чарльз целым и невредимым — будто в страшном сне, где мертвецы живы. Эта фантазия была беспочвенной, почти детской, к тому же ночь за окном способствовала разыгравшемуся воображению… — Восьмое Непростительное, — ответ Гермионы врезался в уши. — Что, прости? — Восьмое непростительное, — повторила Грейнджер как нечто само собой разумеющееся. — Моя кровь была заколдована, он был проклят. Я вцепилась в его руку, и он умер на моих глазах. Ты знаешь, как это происходит. Ясно ощутилось, как Гермиона перескочила некий барьер, который прежде преодолеть себе не позволяла. В один момент ей показалось, что ещё чуть-чуть, и она тут же расскажет Джолине о каждой мельчайшей подробности произошедшего в этом месяце — о кошмарах, таблетках, желтых тюльпанах… И расскажет она не то, чтобы без сожаления, а напротив — с большим душевным подъемом, как будто снимая с ног тянущие вниз цепи. Это чувство во многом похоже на опьянение, но по сути своей скорее всего является сигналом потрепанного организма ослабить пыл, просьбой присесть. Поэтому, унимая стучащее под самое горло сердце, Гермиона аккуратно расположилась на краю койки совсем рядом с Бассет. — У меня даже слов нет, чтобы описать… — настала очередь Джолины разводить руками. Редко выдавалась возможность видеть её настолько растерянной. — Вы с ума сошли?! На кой чёрт Малфой наложил заклятье? — Чтобы защитить меня, — протянула Гермиона, заправляя непослушные волосы за уши. Она совсем не заметила, как это чужое действие вошло в привычку. Она приняла его как подарок на Рождество, небольшой презент в знак симпатии. Как будто он не шептал ей в зубы комплименты, дополняя их своим чужим действием. Как будто никогда не рассказывал Грейнджер о том, что будет в конце. — Как в воду глядел… — прошептала Джолина в воздух, чем вызвала у обоих странное чувство дежавю. Вздох Гермионы был не просто попыткой доставить кислород в мозг для ускорения мыслительного процесса. Он был криком о помощи — тихим и глубоким, в раскрытое настежь окно над головой. Сквозняк сползал с подоконника, щекотал пятки, неустанно разгуливая вдоль палаты в такт тиканью часов. Захлёбываясь в осознании почти идеального сходства температур её собственного тела и прохладного воздуха, Гермиона упустила нить разговора. Это был трупный холод. И исходил он, к счастью, пока не от неё. Девушка отстранённо укуталась в тонкое одеяло. Челюсть норовила сломаться каждый раз, когда Грейнджер сжимала зубы, беспрестанно глядя на часы под самым потолком. Без пяти секунд полночь, и, если быть точной, полночь уже настала. — И что нам теперь делать? — собственный голос намного приятней тиканья стрелок. — Ну, — Джолина двинулась впервые за долгую минуту. — Вариантов немного… — Их вообще нет! — вспылила Гермиона шепотом, а затем поёжилась, извиняясь за неконтролируемые эмоции лишь мысленно. — Я искренне советую признаться во всем… — Признаться? — Гермиона вновь вскочила на ноги, покидая одеяльное укрытие, как бы сильно не хотелось укрыться в нем с головой. — А дальше что? Драко сперва отсидит всю жизнь в Азкабане или же его сразу казнят за использование запрещённого много веков назад заклинания? — дыхание девушки напрочь сперло от представленного во всех красках предположения. На гипотетической казни она сидела в первом ряду, от чего и скривила лицо. — Ни за что. Нет, признаваться — не выход. Я подписалась на это не какой-то там нестандартной неделей существования. Я подписалась на это жизнью, а значит, сделаю всё идеально. Бассет вяло усмехнулась, глядя на девушку снизу. — Твой перфекционизм был очень мил в учебе, но никак не здесь… Гермиона вновь схватилась ладонью за стену, перенося на руку весь свой вес, который стал куда меньше за последнее время. Этот факт, а также вид обрамлённых желтым светом скул заставил следующее звучать весьма устрашающе. — Джолина, — девушка сдавленно кашлянула в кулак, не спуская с ведьмы сосредоточенного взгляда. — Я буквально только что убила человека, поэтому мне необходимо хоть что-то предпринять до утра, — Гермиона затихла, утаивая суть. — Потому что утром я должна быть там. Я должна быть с ним. Грейнджер захлопнула дверь перед лицом сомнений. Оказалась она здесь в одиночестве или нет — не важно, всё равно решила идти вперёд. Хотелось потребовать гарантий, попросить к столу бумаги с условиями авантюры, но секретарь, движимый лишь наилучшими побуждениями, уволился совсем не кстати. Поэтому, когда Гермиона уже почти дошла до точки невозврата в своих рассуждениях, уверенность в которых была равна толщине её тощих, дрожащих ног, Джолина наконец заговорила: — Кто-нибудь ещё знает, что Чарльз здесь был? Грейнджер хмыкнула. Этот вопрос должен был числиться в первых рядах, но его ненароком проглядели… — Не знаю, — она помотала головой. — Наверняка знают, ему вряд ли удалось бы находиться в палате в такое время без ведома колдомедиков. Но следующее звучало, как нечто вырванное из контекста, как затерявшийся среди стен вопрос, который решился выскочить именно сейчас. От этого Джолина ещё больше стала походить на себя, ведь сказать следующее сейчас могла только она: — Ты любишь спектакли? — Этот вопрос немного неуместен в нашей ситуации, — Гермиона нахмурила брови. — Уместен, Грейнджер, — Джолина вскочила с места, откидывая блестящие волосы назад. Она затараторила так, будто придумала нечто гениальное по пути к злосчастной ширме. — Тебе придётся сыграть сцену. Видишь ли, у Восьмого Непростительного есть одно великолепное свойство: когда человек умирает, все симптомы воздействия заклятья со временем стираются с тела. В Хогвартсе вам этого точно не рассказывали. Жертва становится чистой как белый лист — идеальная почва для мелкой лжи о сердечном приступе, — ведьма аккуратно отодвинула перегородку на полметра, открывая взгляду Гермионы тело. Девушка выглядела готовой вновь ошпаришься от ужасного вида трупа, но из-за прикрытых наполовину глаз она заметила лишь побелевшую кожу Чарльза, а на ней — ни миллиметра былых ожогов или язв. Удостоверившись, что Грейнджер всё поняла, Бассет кивнула в сторону заколдованного охранника. — Тем более, у нас имеется очень сговорчивый свидетель. Что скажешь? — А если они решат заглянуть в мою голову? — Умоляю, — отмахнулась Джолина. — К больным в твоём состоянии запрещено применять сыворотку правды, а легилименция и вовсе вне всякого допущения. Тем более у них нет никаких мотивов подозревать тебя. Сама подумай — на теле Чарльза нет следов, способных выдать произошедшее. Ведьма уперлась руками в бока, победно вскинув голову с характерной ухмылкой, очевидно ожидая какой-нибудь награды или чего-то ещё… Пара кивков Гермионы, которые были сейчас единственным уверенным (и не похожим на попытку упасть) действием, порадовали Бассет пуще золотой медали. Хотя золото она любила не особо, ведь красть его — одна морока, а по сути — ничего особого. То ли дело украшения… — Да, — Грейнджер выглядела запутанной в мыслях, когда ступила на шаг вперёд к центру комнаты. Способность стерпеть боль ноющих связок в лодыжках оказалась маленькой победой над собой. — Да, так и сделаем. — Послушай, может это и не моё дело вовсе… — Джолина теребила между кончиков пальцев белоснежный воротник, явно решившись на нечто очень непростое для себя. Её голос стал значительно мягче, а взгляд почувствовался от чего-то влажным. Она сделала несколько уверенных шагов к застывшей Гермионе и аккуратно положила руку на её плечо. — Пока ты была в отключке, к тебе тот рыжий парень приходил. Его имя вновь раздалось особым сортом Непростительного в голове Грейнджер. — Рон? — с ярко выраженной дрожью в голосе произнесла она, пока её собственные глаза не могли ничем отличиться от пустых, затертых временем стекляшек, сквозь которые неуверенно, не подчиняясь ей, просачивались картины той ночи, в которой он, оказывается, собой не был. — Да, Уизли, — Джолина часто моргала, пытаясь беззвучно подобрать слова. — Ты вряд ли слышала, но он извинялся. Каждый день он приходил ровно на час, потому что дольше не пускали, держал твою руку и извинялся за то, что сделал. Ты знаешь, о чём я… — Бассет запнулась о неясный всхлип. — Он… Мне показалось, что я пару раз даже видела, что он плачет над тобой. Не навзрыд, ты не подумай, просто промачивал слезами одеяло рядом с тобой. Гермиона молчала. Ей было страшно от того, что она ничего не почувствовала — ни внутри, ни снаружи. Следы Рона исчезли через несколько дней, но девушка никогда не забудет тех мест, которые оказались поражёнными. Пожелтевшие гематомы, царапины, отметины на теле она пересчитывала взглядом ежедневно, даже когда их стало совсем не видно. Грейнджер никогда не забудет о том, на каком отрезке, нанометре кожи находились эти исполненные болью и неволей следы. Она помнит раздвинутые ноги, помнит, как брыкалась, а потом сдалась, ведь стало слишком больно даже сопротивляться. Но время — оно не лечит. Оно способно заштопать раны медицинскими лесками, прикрыть толстым слоем повязок в виде других более приятных чувств и разговоров. Но, как оно всегда и бывает, повязка, отделяющая от колючих воспоминаний, способна слететь под воздействием одного слова, одного звука или вида, что возвращает назад — в тот день, в те руки. И чувства становятся совсем неразборчивыми от новой подробности: он был не собой. Он был в своём теле, но не в своём уме. Это как судить пьяного в стельку человека о содеянном — он безрассуден как ребёнок, не в состоянии отвечать за свои поступки. Наверняка Бассет поняла, что Гермиона не собирается отвечать — выражение лица Грейнджер ни капли не изменилось, что уж там говорить о слезах, которые даже не подумали затопить глаза. Ей было безразлично, сухо как в пустыне без оазисов. Гермиона разучилась что-либо чувствовать при упоминании Рона, но она его уже простила. Она хотела бы быть прощённой на его месте. Джолина зашагала к мужчине у шторы, и Гермиона отметила, что вскинутое ведьмой изящное древко по виду ей идеально подходило. — Верни палочку Чарльза туда, где она была изначально, — Бассет шепнула девушке за своей спиной. Понаблюдав за тем, как Гермиона отрыла древко среди одеял, а затем с опаской подошла к трупу, Джолина позволила себе вновь посмотреть в бородатое лицо мужчины над собой. Она сказала следующее, элегантно облизнув губы. — Я изменю его воспоминания. Всё останется почти так же: мистер Руа не смог выдержать гнета ошибок, его почти съела совесть, поэтому он, как честный и добропорядочный министерский работник, решил рассказать всё мисс Грейнджер в знак извинения, а также попросил тебя заступиться за Драко Малфоя в суде. Но внезапно старость одолела его слишком рано. Он, будем так считать, переволновался через край… Ты увидела, что ему стало плохо, поэтому тут же устремилась за помощью, пока верный подручный мистера Руа помогал ему удерживаться на грани жизни и смерти, — палочка Джолины нарисовала в воздухе соответствующую руну, а после этого, когда на кончике древка потухла сияющая искра, Джолина, не медля, обернулась птицей. Охранник сорвался с места совсем как бешеный зверь. — Мистер Руа! — завопил он, подбегая к телу. Одной рукой мужчина подцепил труп за плечо, а пальцами свободной ладони растянул галстук на охладевшей шее Чарльза. — Слушайте мой голос! Девушка! — он обернулся к Гермионе. — Ну что же вы стоите? Позовите кого-нибудь! О дрожи в ногах она и не вспомнила. Все симптомы слабости забыли о своём существовании, шептались на подкорке мозга о том, когда же им лучше выступить в грандиозном номере на бис. Пятки неприятно кололо при беге сквозь длинный коридор, слепящий своей чистотой. — Помогите! — крикнула Гермиона, вписываясь рукой в стену, чтобы не упасть от головокружения. — Кто-нибудь! Запах снадобий не исцелял. Он делал только хуже, обволакивая ноздри при многочисленных вдохах. Грейнджер едва не споткнулась на развилке коридоров, когда ускорилась, завидев в дали лицо женщины преклонных лет. — Там человеку плохо! — прохрипела она удивлённому силуэту перед собой, закашлялась, а затем добавила на вдохе. — В моей палате. Хоть свет и бил в глаза с ненормальной силой, девушке не удалось разглядеть лица незнакомки. О её принадлежности к Мунго многое рассказал желтый халат, который спустя пару секунд рассекал воздух позади Гермионы. Женщина скрылась за поворотом, не проронив ни слова, видно считая, что её сосредоточившегося в момент лица было предостаточно. Может Гермионе лишь показалось, что незнакомка чуть видно кивнула ей перед тем, как испариться. В выдавшейся паузе девушка нашла время оглядеться, восстанавливая дыхание около небольшой желтоватой стойки. Грейнджер старалась максимально сосредоточиться на бьющей в жилах крови, чтобы не осталось сил думать о неидеальности плана, родившегося в спешке. Она отлично сыграла свою роль. Своё сердце Гермиона никогда не назвала бы коварным, но и обозвать его чистейшим на свете язык тоже не повернулся. Так на какой она теперь стороне? Захотелось больно ударить себя за то, что вслушивалась в слова Чарльза. Он заставил пропустить мысль о том, от чего Гермиона так долго отворачивалась. Руа заставил посмотреть на себя в зеркало, что девушке никогда не было приятно в последнее время. Но сейчас… Ей понравилось, что она увидела под своим лицом. Зеркала не понадобилось, чтобы под лживой маской разглядеть удовлетворение. Она готова была заискриться от этого обмана, потому что смогла ответить, смогла сравняться с силой удара. Всё как на шахматной доске, где по определению белые нападают первыми, атакуя чёрных. Гермиона играет чёрными. И играет она грязно, ведь таковыми оказались правила. Девушка обернулась, заслышав за спиной звук распахнувшейся двери. Убрав волосы с лица, она заметила в дверном проеме того, чей облик уже почти забыла. — Гарри, это ты? — промямлила Грейнджер, переступая с ноги на ногу в его сторону, ведь парень выглядел для неё как сон наяву. Но это не было очередным кошмаром. Более того, это не оказалось даже сном, когда Гермиона обняла застывшее в дверном проёме тело Поттера, на что он ответил тем же с более сильным порывом прижать девушку к себе так, чтобы захрустела спина. — Я очень скучал, — сказал он над ухом, сжимая ткань больничной рубашки Грейнджер. — Ты даже не представляешь как. Гермиона представляла. Ей не нужно было вспоминать о нём, чтобы знать, что скучала она не меньше. В те минуты, когда она вспоминала о Гарри, внутри чувствовалась горькая скорбь, хотя девушка никогда не придавала этому большого значения, да и мысли о друге она откидывала в дальний угол, пока он не оказался перед ней. Грейнджер позволила себе забыть о небольшой лжи, оставленной без присмотра в её палате, где сейчас, вероятно, колдомедики ломают головы над ситуацией, сложившейся с Чарльзом. Это всё стало неважным, будто её закинули в вакуум, где дозволено чувствовать лишь вкус объятий лучшего друга. Пусть она сейчас не видела его лица, но могла представить, что оно мало отличается от её собственного — с горькой улыбкой под влажным носом. Гермиона раскрыла глаза, зарываясь подбородком в по-родному тёплое плечо Поттера, а затем пожалела о том, что подняла веки. Буквально перед ней, в дальнем углу уютной комнатушки стоял Рон, и он не спускал с неё изумленного взгляда. Без слов он дал девушке понять, что они оба были совершенно не готовы встретиться этой ночью. Приходить к ней, пока Грейнджер была без сознания — это одно, но встретиться вживую — совсем другое. Его лицо отражало приправленный страхом стыд в обрамлении заживающих ран, оставленных Малфоем. — Гермиона? — прозвучало без доли уверенности, когда Гарри отстранился от девушки. Рон сделал несколько коротких шагов в её сторону, чем подкрепил мысль о том, что сейчас он хочет лишь бежать прочь из этого место. — Я… я не прошу ничего более. Просто позволь мне обнять тебя в последний раз и извиниться… Тело Гермионы пронзил разряд тока, когда он едва коснулся тыльной стороны её ладони. Память затмила вид комнаты. Можно стереть боль из воспоминаний, но выкинуть из сердца — совсем другая история. Тем более сейчас, когда он стоит совсем как ночной кошмар наяву, стягивая своим видом повязки с заштопанных ран. Но девушка больше не могла позволять щебечущим в голове порывам сделать шаг назад, брать над ней верх. Сдавленно кашлянув, она обняла его в ответ, как бы сильно это действие не противоречило кричащему инстинкту самосохранения. — Я всё знаю, Рон, — облепив его спину руками, она почувствовала холод собственных слов, хоть они и были правдой. — И я тебя прощаю. Это объятие стало самым коротким из всех, что они на себе чувствовали. Рон отстранился от девушки буквально сразу же, очевидно, почувствовав, как запах его кожи стал неприятен Гермионе. Он выглядел упавшим духом, почти разломанным на части, когда она с удивлением посмотрела на него. — Не думал, что когда-нибудь это скажу, но когда Гарри рассказал мне обо всём, я понял Малфоя, — Уизли заметно замялся. Теперь, в присутствии Грейнджер, маленькая комнатка давила на него куда больше. — Я бы, если бы им был… фу, что я несу… тоже бы так с собой поступил, — Рон закусил губу, отступая в сторону. — Да куда там! Я бы избил себя не менее пяти раз, и в каждый раз — до самой смерти, а потом бы воскрес, чтобы ты сама меня убила… Гермиона, если хочешь ударить, я готов… Девушка пересеклась взглядом с озадаченным Гарри. — Рон… — пробубнила она в смятении, выставляя перед собой ладони, будто медик, который обращается к буйному пациенту. — Я знаю, ты хочешь меня ударить за то, что я сделал! — повторил парень более твёрдо. — Рон, ты перегибаешь, — Гермиона отступила на один большой и уверенный шаг назад, ведь подсознательно не перестала видеть в нём угрозы. Гарри придержал её за плечо, чтобы девушка разобралась с запутавшимися в движениях ногах. Этот страх был из тех, которые не спрашивают, пробираясь под кожу. Он не был выбором — скорее, элементарным рефлексом, основанным на былом опыте. Увидев это, Рон испугался себя не меньше. Глубоко вздохнув, он прошёлся вокруг дивана, а затем сел на самый краешек, подбирая к себе подушку. — Ты меня прощаешь? — его брови изогнулись при этом вопросе, который даже в тишине был едва различим. — Я тебя прощаю, — повторила Гермиона, ведь под рукой Гарри она внезапно почувствовала себя сильнее. Эту сладость прощения ей было необходимо разбавить терпкой горечью следующих слов. — Но не думай, что всё будет как раньше. — Не бойся, — Рон вяло опустил голову, а затем прошептал почти беззвучно. — Я… это понимаю. Несколько расставленных вдоль комнаты керосиновых ламп придали холодному диалогу немного тепла, будто завязывая вокруг сердца мягкий, тёплый шарф, хоть и немного колючий. Гермиона сглотнула слюну в попытке избавиться от горечи под языком, но вкус стал только ярче. Она вяло поджала губы, присаживаясь на противоположный от Рона край дивана. Гарри не оставлял ни единого её действия без своего пристального внимания. Возможно, она действительно выглядела паршиво. Возможно, он боялся, что в присутствии Уизли девушка поведёт себя странным образом. Но Гермиона лишь вжалась в мягкую подушку под собой, обдавая тяжёлым дыханием протертую ткань подлокотника. Из-под мельтешащих перед глазами кудрявых прядей она заметила и оценила по достоинству уют гостевой комнатушки, в которой Гарри и Рон, как она подсчитала, провели по меньшей мере неделю, ожидая, пока Гермиона очнётся. — Что ты помнишь? — спросила девушка отнюдь не у пустоты. Она повернула голову к Рону, и он сразу понял суть вопроса, раскрыв губы. — Это будет долго… — вставил Поттер, садясь между ними. — У него возникают проблемы с выстраиванием линий повествования после того инцидента. До сих пор не отошёл от сотрясения. — Гарри! — Уизли ткнул друга в плечо. — Что? Гермиона не из тех, кто станет смеяться. Тем более она заслуживает знать всё о том вечере. Заслуживает — слабо сказано. Грейнджер — одна и единственная, кто в праве узнать о каждой секунде, предшествующей тому инциденту. — Если уж такой разговорчивый, то начни сам, — проворчал Рон, прижимая к себе подушку. Сейчас он был бы совсем не прочь, если бы этот маленький предмет декора был способен скрыть его с головой. Гарри хмыкнул, нервно потирая свою ногу, а затем заговорил, повернувшись к Гермионе: — Это началось после занятия Флитвика, на котором ты себя плохо почувствовала. Помнишь? Кровь из носа, тебя отсадили к Драко из-за того, что кое-кто был слишком упрямым и не слушал собственную девушку! — Поттер буркнул последнее в сторону Рона, чем заставил рыжеволосого откинуть подушку в сторону. — Понял я, Гарри, понял! — закричал он шепотом от злобы на самого себя. — Я же предложил вам дать мне пощёчину, это вы отказались! Гермиона ссутулилась от боли в висках, но перебивать не стала. Отвечать насилием на насилие она никогда не собиралась, но решила воздержаться от нотаций на эту тему. На ум сразу пришёл Чарльз, но девушка откинула эту мысль в сторону, как и Рон — подушку, ведь смерть Руа была необходима этому миру. Девушка решила тешить себя мыслью, что помогла многим, удалив из игры самую агрессивную фигуру. Тем более это была самооборона, борьба за жизнь. С ней бы согласились многие, не так ли? — Вам тогда назначили наказание на вечер, — спокойно продолжил Гарри. — После занятия Дафна подошла к Рону с кучей вопросов и в конце-концов предложила бутылку элитного спиртного. На всё это Рон согласился, но мне сказал, что, цитирую: был одурманен её голосом вейлы. — Голосом вейлы? — Грейнджер нахмурила лоб. — Не цепляйся к словам, Гарри, — затарахтел Рон в своё оправдание, пряча взгляд от света ламп. Его отброшенная на стену тень была похожа на одну из тех картинок, которую показывают во время теста у психиатров. — Я просто не знал, как ещё описать… Вы ведь оба знаете, что я никогда не стал бы брать ничего у слизеринки, а уж тем более у Гринграсс! Она охмурила меня, околдовала! Гермиона посчитала необходимым вставить слово. Это придало ей спокойствия, заставило ситуацию немного напомнить один из вечеров в Хогвартсе, когда их диалоги скатывались до абсурдных препираний. — Рон, слова «охмурила» и «околдовала» имеют совершенно разные значения… — Но ты взял бутылку, — Гарри её почти не услышал, ведь сам он был обеспокоен лишь взбунтовавшимся видом Уизли. — Я был не в себе, — отмахнутся Рон. Поттер быстро вздохнул, вновь поворачиваясь к Гермионе. Сейчас он выполнял роль связующего двух сторон. — Он взял бутылку, и у него хватило фантазии открыть её перед самой встречей с тобой, даже не посоветовавшись с лучшим другом. А потом… — Гарри замялся, поправляя очки. Он, очевидно, боялся продолжать, поэтому решил скомкать рассказ в окончании. — Ты знаешь, что было дальше. — А потом я как будто выключился. Всё как в тумане до того момента, как кулак Малфоя прилетел в лицо… — Рон зашагал из стороны в сторону, резко встав с места. Он подошёл к небольшому шкафу, пытаясь обратить своё внимание на засыхающий в вазе цветок, который был ему совсем не интересен. Что угодно было комфортней взгляду, чем вновь увидеть Гермиону, ведь каждый раз, когда он на неё смотрел, он продолжал чувствовать сжирающую изнутри вину. Гермиона заставила его посмотреть на себя, когда буквально прожгла дыру в спине рыжеволосого. — Погоди, — протянул он, глядя на исписанное сутью девичье лицо. — Ты знала? Знала о Дафне? — Да, узнала совсем недавно, но это многое изменило для меня, — Грейнджер сказала это в отрыве от эмоций, будто кого-то допрашивала. Она утеряла способность удивляться этой ночью. Удивление требовало много сил, которыми девушка отказывалась делиться. Сейчас ей было предельно важно восполнить пустоты понимания произошедшего. — Вы рассказали им об отеле дяди? — Да, конечно, — встрепенутся Гарри поодаль от неё. — А как иначе, Гермиона? Малфой похитил тебя. Нам казалось, что ты специально отведёшь его в место, о котором мы знаем, чтобы была возможность тебя найти, — он прищурился за очками. — Откуда ты об этом знаешь? Нам сказали, что когда авроры прибыли туда, там никого не было… — Они солгали, — в голове Гермионы успел выстроиться подробный план рассказа своей версии истории без ущерба известным парням фактам. — Я… Её напор признал поражение, когда в дверном проеме появилась та, к появлению которой Грейнджер, возможно, никогда не будет готова. Горло обожгло так, словно она проглотила куст терновника заместо ужина. — Джинни, — Гарри подорвался с места, заметив намерения рыжеволосой развернуться в дверном проеме. — Джинни! О чем мы с тобой договаривались? — Святые угодники… — вздохнула рыжеволосая, окидывая брата надменным взглядом. Она вынудила себя пройти в середину комнаты, невзирая на дрожь коленок. — Уж лучше под землю провалиться, чем… Очередное «я тебя прощаю» было заготовлено подобно пуле внутри Грейнджер. Гермиона наотрез запретила себе вспоминать последние сказанные в её сторону слова Уизли, ведь лицо бывшей подруги, совсем как лицо Рона недавно, выражало глубочайшее сожаление на грани с безумием. — Господи, я столько наговорила, — Джинни тускнела на глазах, опуская голову. — Гермиона, я… я запуталась, а когда распуталась, стало слишком поздно. Я всю ночь не спала, хотела прибежать извиниться утром, но тебя уже не было в Хогвартсе. У тебя имеется полное право ненавидеть меня за сказанное, потому что, поверь, я ненавижу себя за это не меньше… — Всё хорошо, Джинни, — Гермиона сдавленно кашлянула. — Тебя я тоже прощаю, — а после помедлила, ведь осознала, что в эту ночь прощения ей и самой не помешало бы загладить репутацию. — Но и вы меня простите. Я действительно отдалилась от вас, мне никогда не следовало… — Ну и в чем была проблема поговорить так до «Эпохи Малфоя»? — пауза между словами не осталось упущена рыжеволосой. С Гермионы сняли швы без анестезии. Эти слова вернули её к жизни, как пламя, тронувшее своими языками сердце. Его запретное имя уже произнесли по меньшей мере несколько раз за сегодня, но почему-то именно в исполнении голоса Джинни оно заставило воспоминания нахлынуть беспощадной лавиной. — Господи… — заговорила Уизли, не позволяя перевести дух. — Гарри! Рон! Принесите же ей что-нибудь высококалорийное! Гермиона еле дышит. Парни встретились взглядами, а через мгновение их спины заблестели в ярком свете коридора безо всяких вопросов. — Я не ела нормально несколько дней, — Гермиона поднялась на ноги, отходя к подоконнику, ведь шипящий из-под оконной рамы сквозняк манил свежестью сочащегося воздуха. — Не думаю, что врач одобрит… — Самое время обсудить, — прозвучало за спиной весьма наигранно. Обернувшись, Грейнджер увидела у самой двери знакомого ей колдомедика в желтом халате. — Август, что-то вы припозднились… Парень лет двадцати пяти похлопал по скрипящей медицинской каталке рядом с собой. — Мисс Грейнджер, прошу, вернитесь в свою палату, вы нарушаете распорядок, — он говорил ровно. — В вашем состоянии противопоказано даже находиться в вертикальном положении. Сбежавшую в ночи больную застали врасплох, что полностью противоречило задаткам спокойствия внутри Гермионы. — Нет! — воскликнула она неоправданно громко, упираясь поясницей в выпирающий подоконник. — Пожалуйста, в моей палате человек с сердечным приступом, — а затем прикусила язык от бессилия. Как будто это кого-то остановит… — Не бойтесь, Гермиона, мы уже доставили мистера Руа в отделение неотложной помощи, и теперь в мои главные обязанности входит забота о вас. Вам положено провести в кровати ещё по меньшей мере неделю. Прошу, садитесь, — парень вновь похлопал по каталке. Гермиона даже не успела представить, насколько отчаявшейся будет выглядеть, если поддастся просьбе и позволит себе сесть туда. — Неделю? — она удивилась без йоты наигранности. — Нет, это слишком долго… Я себя отлично чувствую. Где моя одежда? — Мисс Грейнджер, вы вынуждаете меня усадить вас на каталку силой. Попытка оказалась тщетной. Можно было и не стараться… Когда колдомедик уже преодолел большую часть комнаты шагом, Гермиона сжала пальцами плечи от безвыходности. — Я должна быть на суде утром, пожалуйста, Август, — она решилась сказать правду. Это было её последней надеждой на спасение. — Так ведь вас зовут? Вы должны меня понять, прошу. Да, мое состояние далеко от идеального, но не останется смысла выздоравливать, если утром пропущу суд над Драко, — сердце странно кольнуло при упоминании его имени, но девушка скрыла это, прикрыв глаза. — Он мне очень важен… этот суд. Я дипломат с рождения, но почему-то в последнее время с уговорами дела обстоят из рук вон плохо… — Поймите, это ведь не моя прихоть, — парень в жёлтом халате потянулся к забившейся к окну девушке, но вздрогнул, когда Джинни положила руку на его плечо. — Август! — она заговорила с живостью в голосе. — Вам ли не знать о нарушении правил? Вы главный инициатор пропаганды маггловских методов лечения в Мунго! Если бы не вы, я не представляю, что стало бы с Гермионой. Вы же можете нам помочь… Один выход завтра утром, она больше ничего не просит. А потом вернётся в палату как миленькая и выпьет все зелья, которые вы ей подсунете. Так ведь? Гермиона резво закивала с ярко выраженной амплитудой. Она упьётся зельями, если это позволит находиться завтра вне лечебницы. Появилось что-то внутри, что-то, что нельзя потрогать. Это была надежда. Девушка показала её Августу сквозь призму собственных глаз, и его скептически настроенное лицо переменилось. — Один выход, — сдался он, возвращаясь к оставленной в дверном проеме каталке. — Завтра утром. До министерства и обратно. И мисс Грейнджер обязана выпить это до дна прямо сейчас. В руке парня заблестела небольшая синеватая склянка, которую он достал из большого кармана. Так вот, что трещало… Можно поспорить, у него в халате собственный склад бутыльков с разнообразными зельями. — Что это? — Джинни шагнула в сторону, позволяя Гермионе взять небольшой флакон. — Животворящий элексир, — пробежавшись взглядом по названию, ответила Грейнджер, а затем проглотила содержимое парой больших глотков. Ощущая остатки сладкого вкуса на кончике языка, она отдала пустую бутылочку колдомедику, а затем заговорила ему в спину будто на прощание. — Спасибо. Это очень важно для меня. Уизли расплылась в колкой ухмылке, закрывая скрипучую дверь. Не отпуская самодовольного и от чего-то слишком привычного ей выражения лица, рыжеволосая прошлась вдоль комнаты. — Вот оно что — суд важен, да? — усмехнулась она, читая каждую прознающую в неясном свете эмоцию лица Гермионы. В тот самый момент Грейнджер осознала, что ничего не останется утаённым. — Джинни, — шепнула она, ведь знала, что этим лишь оттягивает неизбежное. Гриффиндорка остановилась прямо перед ней. Это стало точкой невозврата, концом искусной лжи. — Ты его любишь! Гермиона сорвалась с тонкой грани безумия, когда черта между сознанием и реальным миром уже стёрта, когда дышишь одной только банальной мыслью вновь позволить себе почувствовать неконтролируемую улыбку на лице, когда хочется просто жить, и ничего больше не нужно, кроме знакомого дыхания над головой, когда за каждый вздох и взгляд, за каждое мгновение рядом ты готов отдать всё и навсегда перешагнуть эту грань между «желанием» и «явью». — Я не… не знаю, так ли это, — но это была не ложь. Гермиона заправила волосы за уши, закусив губу. Был бы кто-то, способный расставить всё по своим местам, способный сказать, что она должна чувствовать. — «Люблю» звучит слишком просто. Я не могу одним словом описать то, что чувствую к нему. Он заставляет меня хотеть жить, представляешь, Джинни? Когда я рядом с ним, то чувствую себя живой. У меня будто до этого лишь одно легкое функционировало. Клянусь, я знаю, что он последний человек, с которым я должна была это почувствовать… — от искренних слов нельзя было отвернуться. — Но он ещё и человек, без которого я больше не смогу.