Уголки твоих-моих воротников

«Бывают в жизни положения, выпутаться из которых можно только с помощью изрядной доли безрассудства». Франсуа де Ларошфуко

— Я уже говорила, что тебе очень идёт цвет этого платья? Гермиона сжала пальцами край стола, наваливаясь на деревянный фасад почти всем своим весом. Он тихо затрещал, и, будь она чуть тяжелее, точно бы отломила край отполированной плиты. Свет ламп, до боли жалящий веки, раздражал рецепторы, о существовании которых девушка до этого и не подозревала. Ей в голову словно впустили рой назойливых, противных мух. Одну из них удалось прихлопнуть, ведь она взглянула на Джинни, возвращаясь в реальность. — Да, когда я доставала его из чемодана в день приезда в Хогвартс, — глубоко вздохнув, Гермиона опёрлась спиной о стену, чувствуя, как душный воздух министерского коридора щекочет легкие. Ей следовало согласиться на вторую порцию Животворящего Эликсира, который предложил Август, выловив девушку на полпути в Министерство. Летучий порох в ладони и будоражащее предчувствие от скорой встречи не оставили Гермионе и шанса подумать рационально. Девушка вяло потёрла влажную шею. Её мало интересовал свой внешний вид, хотя плиссированная юбка платья пыльно-бежевого цвета отлично подходила по случаю — если сжимать её руками в попытке хоть как-то утолить нарастающий пыл, мятых складок не останется. А Гермиона сжимала ткань много. Сжимала живо, почти до мозолей. — А потом ты положила его на верхнюю полку шкафа со словами «оно мне точно не понадобится»… — хмыкнула Джинни в паре шагов от девушки, но её слова дошли до Гермионы пустыми колебаниями воздуха, ведь она никак не отреагировала. Уизли слегка смутилась, видя, как её попытки изменить настрой подруги не увенчались успехом. Она чуть закатала рукава блузки, окидывая взглядом полупустой коридор, в конце которого беспрерывно жужжали сотрудники отдела магического порядка. — Тут жарковато. Не хочешь снять кофту? Гермиона медленно помотала головой, справляясь с тяжестью мыслей. — У платья рукава короткие, — она облизнула пересохшие губы. — Будет не очень тактично с моей стороны появиться в зале с шрамами на руках. Упоминания о порезах больше не кололи. Они будто остались в прошлом, спрятались за непроглядной завесой, перевоплощаясь в сухие факты. Разговоры о шрамах стали простыми словами, ничем больше не были способны задеть, потому и звучали с такой легкостью и обыденностью, что очень удивило Джинни, которая до этого момента считала, что вновь высыпала соль на кровоточащую рану. — Прости, я совсем об этом забыла, — заслышав это, Гермиона ощутила, как рыжеволосая приблизилась, а затем аккуратно прошлась пальцами по её волосам, соединяя кудрявые пряди в полноценные локоны. Если бы её волосы стали причиной, по которой Драко досрочно освободят, то с него бы точно сняли все до единого обвинения, едва увидев Грейнджер в зале. Джинни позаботилась о том, чтобы Гермиона выглядела безупречно, наивно полагая, что внешность придаст бушующему внутри урагану эмоций малую долю шарма. Она словно припудренная тряпичная кукла, в которую воткнули иголки. Такая обязана быть в коллекции извращённых ценителей моральных пыток. — Волнуешься? — спросила Джинни, и лицо Гермионы поразила секундная усмешка. Её изрядно рассмешил вопрос, ведь он был настолько же неуместен, как и вопрос о возможности снегопада в январе. — Меня изрядно тошнит от головной боли, ноги отказываются стоять ровно, а сердце уходит в пятки от одной мысли о том, что сейчас будет, — проговорила девушка неожиданно ровно. — Но в целом я довольно собрана. — Присядь. — Нет-нет, у меня тогда точно кровь в мозг поступать перестанет, — Гермиона вновь уперлась ладонями в поверхность одинокого стола, пытаясь сконцентрироваться на дыхании. — Нам придётся сидеть там не менее часа, так что я хочу запастись кислородом впрок. Это, пожалуй, был единственный случай, когда она не способна побороть волнение. Ложь о смерти Чарльза неумолимо давит на плечи, а навязчивые мысли о плачевном исходе заседания обжигают кожу подобно острому перцу. Из калейдоскопа плохих ощущений Гермиона старается выжать максимум уверенности. Её речь звучит довольно твёрдо, а значит остатки присущего девушке напора расплескались не до конца. Их нужно сохранить, набраться сил, и выдать тузом из-под рукава в кульминационный момент. — Почему ты так волнуешься? — Джинни прильнула к столу, ощущая исходящее от Гермионы тепло. Оно было единственным, чем Грейнджер могла сейчас щедро делиться. — Это ведь последнее, с чем придётся расправиться, прежде чем всё снова встанет на свои места. — Именно поэтому я и волнуюсь, Джинни. Если там что-то пойдёт не так, если Суд Визенгамота уже определился со своей приоритетной стороной… а он определился, я уверена, и эта сторона — не наша, — стало очень тоскливо вспоминать о беззаботных, как она теперь считает, днях в Хогвартсе. Тогдашние проблемы кажутся детским лепетом. — Я не придумала плана на тот случай, если после моего чистосердечного признания его всё равно признают виновным… Гермиона понуро опустила напряжённые до этого момента плечи. В последние часы она стала слишком скептично относиться к собственному дару убеждения, который в отношении лжи и вовсе стремился к нулю. Ложь вредна людям, девушка всегда это знала. Обман скользит по поверхности истины, как масло, навсегда отделяя друг от друга две противоположные стороны. Но Грейнджер обладает успокаивающим преимуществом — она отдаёт себе отчёт в трудности поставленной задачи. Это дорогого стоит. — Я буду удивлена, если после твоего признания там весь зал не зарыдает! — улыбнулась Джинни, мягко ткнув девушку в плечо. Её спокойствию можно было позавидовать. — Подумай пару раз, Гермиона, тебя могут обвинить в затоплении зала суда слезами присяжных. Сухо, совсем отстранённо Гермиона уперлась взглядом в несущую стену коридора. Позитивный настрой Джинни напрочь диссонировал со сосредоточенностью девушки. Будь под рукой подушка, она бы без промедлений в неё закричала, не ограничиваясь стиснутыми до скрипа зубами. — Ты стала на него похожа, — раздавшийся у плеча голос Уизли прозвучал тихо. — Чем же? — Угрюмая и молчишь, — ответила Джинни без доли осуждения. Грейнджер вновь сдавленно ухмыльнулась. Сейчас даже малое движение уголков её губ вверх радовало рыжеволосую. Это её маленькая победа, возвращающая Гермиону к радостям жизни. Самым маленьким, одномоментным, но всё же радостям, если она позволила себе улыбнуться, вспоминая о Драко. — Я не угрюмая, — промычала девушка, натягивая рукава объемной кофты до середины ладоней. Это придавало ощущение уюта в кишащем незнакомцами месте. — Я просто перебираю в голове варианты развития событий. — Ты не даёшь себе и секунды расслабиться! — Займусь этим потом… — Гермиона повернулась в сторону столпотворения людей в конце коридора и задумчиво добавила последнее. — Когда мы выйдем отсюда после объявления о невиновности Драко. Толпа не была галдящей. Они, напротив, стояли напыщенно спокойно, не снимая с лиц масок серьёзности, без которых многим из них не удалось бы занять столь высоких должностей. Девушка не стала вглядываться в незнакомых ей людей, вырядившихся в строгие одеяния. Такие сдувают с себя пылинки, любят ходить по головам. — Ты верно мыслишь, — Джинни взяла ладони Гермионы в свои, стараясь через этот физический контакт передать чуточку света — настоящего, не искусственного, а того, что больше похож на солнечный. — Просто расскажи им так, как рассказывала нам ночью, и, я тебя уверяю, судья не останется неравнодушным, если даже Рон смог тебя понять в этом решении. — У Рона немного другая ситуация, — вырывать руки девушка не стала, хоть кровь и отлила от пальцев, придавая ногтевым пластинам сиреневый оттенок. — Гермиона! — Грейнджер вскинула голову следом за Джинни, заслышав выученный годами голос. Одетая в непривычно светлый для себя костюм Минерва Макгонагалл стремительно приближалась к ним, преодолевая расстояние широкими шагами. Стук каблуков прекратился спустя пару секунд, когда встревоженная видом женщина остановилась перед девушками, обращая свой взгляд на лицо Гермионы. — Вы и Драко даже не представляете, как заставили меня волноваться, — проговорила она шепотом на вдохе, словно их могли услышать. Рука Минервы легла на плечо Гермионы, пока зрачки женщины буквально облепляли своим взором тело ученицы с ног до головы, ища видимые повреждения. — Профессор Макгонагалл? — справившись с раскрытыми от внезапности губами, пробубнила Грейнджер. Мерлин, что же будет с ней в зале суда, если даже сейчас она едва связывает слова. — Я могу представить, что вам пришлось испытать. — Это правда? — почти без звука затараторила женщина в спешке. — Что мистер Малфой… — Минерва, — за её плечом, которое казалось квадратным от вложенного в пиджак подплечника, нарисовалось недовольное мужское лицо. — Я настоятельно просил вас не подходить к мисс Грейнджер до конца заседания. Этот мужчина был из тех, кто по виду занимает один из высших рангов. Он также один из тех, кто совсем недавно беседовал с коллегами в конце коридора. От скрупулезности его голоса стало противно, а морщины на лбу появились за счёт сведённых к переносице бровей. — Вы мало знаете о привязанности профессора к своим ученикам, Грегори. Тем более к самым старательным, честным и ответственным, — Минерва с большим нежеланием убрала руку с плеча Грейнджер, будто за это короткое время пыталась прощупать сквозь ткань наличие у девушки температуры. — Я вас прекрасно понимаю, но свидетели не могут за пятнадцать минут до начала заседания беседовать с пострадавшими, — мужчина поджал губы. — Это моветон. Гермиону немало успокаивал тот факт, что он не позволял себе на неё смотреть. Меньшее, чего ей сейчас хотелось — ощутить на себе осуждающий взгляд раньше времени. Она была готова отбиваться в суде, но никак не в одном из коридоров Министерства. Поправив подол платья, девушка подняла подбородок чуть выше, продолжая безмолвно наблюдать за диалогом: — Когда на кону стоят судьбы моих учеников, судебный этикет меня мало беспокоит, — в голосе Минервы прозвучало ярко выраженное раздражение. Мужчина лишь поёжился. Скрыть недовольство вышло у него ужасно, и это навело на мысль, что утаивать эмоций он и не планировал. Брови вновь дёрнулись, когда он развернулся, шикнув напоследок: — Прошу вас, пройдёмте. Минерва чутко наклонилась к Гермионе, так, что едва не коснулась волос девушки. — Надеюсь, вы знаете, что делать, мисс Грейнджер, — прошептала она напоследок, прежде чем направиться следом за неприятным мужчиной, который обязан будет провести ей лекцию о соблюдении своих судебных обязанностей. Джинни не проронила ни слова. Она, очевидно, знала о том, что происходило в Хогвартсе во время отсутствия там Грейнджер и Малфоя, но до сих пор не высказала ни единого сухого, пусть совсем и неважного факта. Уизли была не из тех, кто хранит тайны — это стало главной причиной, почему на этом фронте событий Гермиона не стала воевать. Слишком велик риск узнать о чём-то, что станет очередной причиной ночной бессонницы, и, если рассчитывать наперёд, девушка могла предположить, что уснуть удастся лишь через пару недель, когда каждый даже самый малый поступок будет оценён трезвым умом с каплей сонливости. Гермиона не спускала взгляда с парящих в пространстве перед лицом пылинок, резво поднимающихся от самых легких движений. Показалось, что они врежутся в стену, если она осмелится моргнуть. От бессмысленных раздумий её отвлёк появившийся в противоположном конце коридора Гарри, который становился всё ближе и ближе с каждой секундой. Они с Роном предупредили девушек перед тем, как отлучиться на, как выразился Поттер, «независимый осмотр периметра». — Кофе? — спросил Гарри в то время, как его лицо в близости девушек переняло унылость их эмоций. Кофе сейчас не к месту, но вот чай с ромашкой оказался бы очень кстати. Что уж там говорить об алкоголе… Гермиона поморщилась от осознания того, как трудно будет заходить в зал суда без промилле спиртного в крови. — Не думаю, Гарри, — протянула Джинни, отлипая от стола, который за короткое время успел стать её главной опорой. Она аккуратно сплела их с Гарри пальцы, заставляя себя поднять взгляд на Гермиону. Вид девушки почему-то заставлял чувствовать всех присутствующих рядом необъяснимое физическое неудобство. — Нам пора бы идти в зал суда. Всё то, что Гермиона держала внутри, стремилось беспечно вырваться наружу из тех мест, которые покрыты тонкой кожей. Там, на запястьях, на шее, на сомкнутых от нежелания принимать тусклый свет веках глаз поцелуи обычно чувствовались доводящим до дрожи покалыванием миллионов иголочек, но сейчас, когда в них забились самые страшные чувства, казалось, что наружу прорастёт не менее десятка острых колючек. — Можно мы ещё немного здесь постоим? — пробубнила Грейнджер, когда в её ладони были готовы забиться занозы от силы, с которой она сжимала край стола кончиками пальцев. — Тут дышится легче. — Полностью согласен… — прозвучал на стороне голос Рона, но девушка никак не отреагировала. Если бы в здании прогремел взрыв, обрушился потолок или пол, она бы осталась стоять так же, заметив произошедшее лишь через некоторое время. — Пара минут не сыграют роли, — Джинни оставила попытку воздействовать на Гермиону через тактильные контакты, ограничившись самым лучезарным голосом из своего репертуара. Но Гарри, ещё не растерявший дозволенных попыток завести связный диалог, почувствовался очень близко. Девушка ясно ощутила, как его легкая ладонь (совсем не такая, как у Малфоя, отметила она) легла ей на плечо. Это место под её шеей сегодня посещали все, видно пытались оставить на ней свой след. — Всё будет хорошо, Гермиона, — сказал он. Его слова были одними из немногих, которые Гермиона позволила себе услышать, запомнить и взять на вооружение.

***

Мельтешащая перед глазами полутьма сменилась ярким светом. Огонь многочисленных свечей обжёг расширенные зрачки, заставляя сощуриться, ощущая легкую боль во лбу от резкой смены освещения. Пропав, эта боль раздалась покалыванием в шее, но Драко почти не обратил внимания на происходящее внутри него, ведь взгляд наконец сфокусировался. Вместо расплывчатых ярких пятен парень смог разглядеть вереницу лиц напротив. Все они завороженно смотрели на него, и он понял — это присяжные. Среди десятков незнакомых тел в самом верху он различил Поттера и двоих Уизли, одного из которых не мог назвать в отрыве от слов «поганый урод». Они присяжными не были. Этот суд хоть и идиотский, но позволить однокурсникам обвиняемого входить в состав не мог. Идя за широкими спинами пары охранников к середине зала суда, Драко не хотел смотреть дальше. Он боялся чисто и не скрыто, приходил в ужас от осознания, что если продолжит вглядываться в толпу, то найдёт среди этих лиц одно особенное. То, что обрамлено русыми кудрями, под которыми прячутся её глаза, без сомнений уставившиеся на него сейчас. Но ещё больше Драко боялся смотреть и не увидеть, растратить время на оправдания, пытаясь выловить взгляд Грейнджер, который в итоге на себе не почувствует. Он был готов увидеть её любой: кричащей от злости, вопящей от ярости в его сторону, тихой, смерившейся с поражением, осуждающей за принятое им решение… любой. Главное, чтобы дышала с ним в одном пространстве. Это способно даже из самой страшной пытки в виде вынесения жестокого приговора сотворить иллюзию спокойствия. И он нашёл её. Да, нашёл, когда не смог больше сопротивляться и поднял глаза. Первым и единственным, что увидел парень, была Гермиона Грейнджер, стоящая в близости от судейского стола с аккуратно сложёнными на подоле платья ладонями. Драко несколько раз пожалел о том, что не остановился на руках, а поднялся выше, где его ждала она с сомкнутыми в тонкую нить губами и взглядом, присущим долгожданной встрече. Она, будто знала, как это обыденное действие пробирает парня до костей, смотрела и видела, как он останавливается перед креслом, предоставляемым подсудимому, как охрана уходит в дальнюю сторону зала, как он синхронно садится на своё место вместе с присяжными, когда судья бьёт молотком специальной подставке и объявляет о начале заседания. — Сегодня мы рассматриваем дело Драко Люциуса Малфоя, — толстый мужчина в мантии сливового цвета упивался властностью собственного голоса. Удивительно, как он ещё не проломил под собой стул. — Вы обвиняетесь в применении физического насилия по отношению к Дафне Харриэт Гринграсс и Рональду Билиусу Уизли, а также в умышленном похищении и удержании Гермионы Джин Грейнджер. Мистер Малфой, вы признаёте данные обвинения? Спинка кресла задевала свежие раны парня, спрятанные под тканью накрахмаленной рубашки, чем заставляла его ежесекундно вспоминать о наличии на теле жалящих порезов. Но он не подавал виду. Драко мог признаться, что раздающаяся волнами вдоль позвоночника физическая боль была ему полезна и даже приятна — за ней, как и натянутой на лицо маской скуки, легко укрыться. — Признаю, — сухо ответил он. «Ваша честь» засело в горле. Какая же там честь? Тут максимум «ваше позерство, ваше бездарное презрение». Парень скривил губы, скрывая этим действием порыв высказаться. Держи голову выше — говорил он Грейнджер в совсем ином контексте, а теперь и сам пользовался советом. Вспомнив слова отца, Малфой чуть приподнял точёный подбородок, выискивая в глазах сотрудников Визенгамота остатки человечности. — Когда будешь там, не опускай голову, Драко, — говорил отец в спешке перед судом о делах пожирателей смерти. — Опустить голову — признать поражение. Они все этого ждут. Они ждут, когда мы добровольно сдадимся. С того дня Драко больше не видел отца. Более того, он не пускал его образ в собственную голову. Люциус не опустил головы под навалившейся тяжестью озвученного приговора, не опустил, когда видел застеленные слезами глаза Нарциссы. Это был красивый уход человека, чью былую славу и честь сравняли с землёй. — Нам очень повезло, — муторно продолжил судья, окидывая взглядом неподвижную макушку Гермионы. — Мисс Грейнджер сидит сейчас среди нас, не взирая на состояние собственного здоровья. Раздавшиеся в момент тихие хлопки нескольких десятков рук, которые Драко не осмелился назвать бы аплодисментами, наэлектризовали атмосферу в зале. Присяжные ведь совсем как пустышки, ведомые идиоты, которые в жизни не слышали о критическом мышлении. Скажи им что-то хорошее — похлопают, плохое — задавят гнусным, неразличимым шепотом, а в конце заседания, когда станут неотъемлемой частью вынесения приговора, скажут то, за что им заплатили. Сложив ладони в тугой замок, судья не замолкал и продолжил сразу же, как в зале воцарилась тишина, сопровождаемая тихим, оглушительным по его мнению, дыханием Драко. — К всеобщему сожалению, мисс Гринграсс не смогла присутствовать на сегодняшнем заседании в связи с семейными обстоятельствами. К всеобщему сожалению… Как же. — Но у нас имеется её личное письмо, адресованное суду. В нём пострадавшая предоставляет свою версию произошедших событий. Более того, у нас имеются также записи бывшего следователя по этому делу, ныне моего покойного коллеги, Чарльза Руа. От услышанного он потерял не просто дар речи. Малфой потерял способность мыслить, чем прировнял себя к обескураженному идиоту, единственному среди толпы, кого способны были удивить слова судьи. Никто не заметил его недоумения. Излюбленная маска безразличия на малфоевском лице сыграла главную роль, не позволив двинуться ни мускулу. Парень дал себе слабину лишь в том, чтобы вновь посмотреть на Гермиону. Эта тщетная наносекунда, мимолётное мгновение вида её лица, исписанного понятной только ему правдой, заменила тысячи слов. Борясь с желанием подорваться к Грейнджер и засыпать её тонной вопросов о том, как это произошло, и насколько далеко зашли руки Чарльза, прежде чем она позволила себе воспользоваться этой привилегией, Драко больше не придавал значения писклявому, противному до омерзения голосу судьи. Судьба над ним посмеялась, раз этот выряженный тип не родился немым. Удивление быстро сошло на нет, оставляя пригретое место нарастающей злости. — …мисс Гринграсс описывает, как вы налетели на неё, не обратили внимания на просьбы очевидцев сбавить пыл… Вслушиваясь в слова, толпа выглядела так, будто собиралась разорвать и заглотить обвиняемого живьём. Они ещё не знали, не подозревали, что Драко хотел того же. Он был готов осудить себя по всем статьям, вынести приговор и собственноручно привести его в исполнение. Лишь так можно было избавиться от способности мыслить, от плодов злости и страха, кишащих внутри. Голова наотрез отказывалась размышлять рационально. Что обязан был совершить тот урод, чтобы самая дипломатичная девушка в магическом мире осмелилась его убить? — …он понимал, что делал, когда душил меня… Драко вновь смотрит на неё, но она не отвечает тем же. Не хочет, не может ответить, сжимая зубами щеки изнутри. Гермиона, в отличии от него, вслушивается в чтение письма Дафны. Смешно — как будто его сейчас должны волновать эти звуки. — Мистер Малфой, что вы можете сказать в своё оправдание? — взгляд судьи застыл на парне. Направленные на него глаза казались сощуренными, наполовину прикрытыми объемными щеками, отчего нелепая шапка на голове наблюдателя смотрелась неуместно. Драко мысленно усмехнулся, осознавая тщетность возможных попыток оправдаться. Игра в гляделки не продлилась слишком долго. Парня привлекла возможность выиграть в словесной перепалке. — Она оскорбила мою семью, — ответил он совсем без интереса с ярко выраженной в голосе скукой. Довольно забавно оглядываться назад и, пользуясь преимуществом разума, не обращать внимания на происходящее. Внимание было тем, чего от него ждали. Они ожидали увидеть страх, увидеть, как он, захлёбываясь дыханием, кричит о невиновности, создавая шоу. — В сторону вашей семьи звучит много оскорбительных слов, — тощий мужчина, сидящий в близости от судейского стола, подал голос. Получив лёгкий кивок от своего старшего коллеги, он продолжил. — Почему именно высказывание мисс Гринграсс сподвигло вас на этот поступок? Драко не двинулся. Так никто никогда не узнает, что причиной всему всегда была Грейнджер. Никто и подумать не осмелится, что причиной разгоревшегося внутри пламени тем днём стала та, которую эти две змеи так яро обсуждали. — В начале года я считал её одной из немногих, кто не опустился до уровня сплетен и оскорблений, — заговорил Малфой поверхностно, не придавая своим словам особой ценности. Его раздражало, как несколько присяжных развесили уши, стараясь уловить каждое слово. Дай им волю — они бы подползли ближе, упиваясь любой придуманной неточностью. Драко проглотил это внимание, сипло продолжая. — Это было ошибкой. Эта… девушка стала первой, кто не стеснялся в выражениях по любому поводу. — Но почему именно насилие? — спросил всё тот же худощавый мужчина, который в общении показался парню чуть мене неприятным, чем действующий судья. Того уже почти распирало от желания высказаться. А Драко — он ничего больше не чувствовал. Ни страха, ни злости — ничего из спектра дозволенных эмоций. Он снова в том дне, снова в гостиной треплется с бесполезными бумажками в ожидании одного единственного — письма от Нарциссы. Наверное, потому он ничего и не чувствовал, что мысленно вернулся туда. Парень ощутил былую пустоту, тогдашнее «ничего», сильно контрастирующее с имеющимся теперь «чем-то». — Боль внутри, над которой она насмехалась… — задумчиво проговорил Драко, прервав томительную тишину. — Я хотел, чтобы Гринграсс почувствовала её малую часть. Хмыкнув, судья поёжился на кресле: — Но это не оправдывает физическое насилие. — Это было не оправданием, — ответил парень без промедлений. Отражающийся от стен свет многочисленных ламп отдался бликами в зрачках. — Это было причиной. Зал вновь погрузился в тишину. Для присяжных это было временем сделать выводы, для судьи — надменно вскинуть брови, а для Малфоя — форой, чтобы вернуться на тропу скуки и откинуться на спинку кресла. Боль от затронутых ран его никак задела. Она всё ещё была приятной отдушиной, спасением от скрытых чувств и поводом отвлечься от взгляда Гермионы, который он на себе ощущал, пусть и не видел. Должно быть, Грейнджер потрясена услышанным рассказом. Пусть пользуется моментом, Малфой бы все равно никогда не сказал ей о Гринграсс, ведь не стал бы врать, как соврал суду. Знать о том, кто на самом деле стал причиной перепалки, Гермионе не обязательно, как бы настырно она сейчас не прожигала его взглядом, в котором явно читалось: что ты творишь? То, что ты бы не одобрила, — мысленно ответил парень. — Поговорим о Роне Уизли, — судья разорвал натянутую нить молчания. — Что сподвигло вас на этот поступок? Трепетно сотворенная Малфоем фора была убита в ту же секунду. Продолжать делать вид, что ничего не происходит, оказалось непосильной задачей. Они затронули её, спросив о Уизли. Затронули почти физически, вскрыли старую рану, прошлись по ней спиртом, чтобы не так болела, ведь говорили профессионалы. Пошли они к чёрту, как пошёл план соблюдения надменности Драко. Сидеть под прицелом десятков взглядов молча, когда в тебе подожгли фитиль гнева — вне всяких возможностей. — Вы намеренно игнорируете тот факт, что за десять часов до происшествия Рон Уизли изнасиловал Гермиону Грейнджер? — прошипел парень сквозь губы, и горло будто обожгло кислотой. Толпа присяжных, сидящих прежде в тишине, провалилась в различимый шёпот. Выражения, которые услышал Драко, он не принимал ближе дозволенного и некоторые мог даже вписать в своё дело. Более точного описания себя ему не найти. «Лживый мерзавец» — а как иначе? Любым другим на это место не попасть. Удивлённое лицо судьи могло бы даже показаться забавным, если бы не контекст. — Прошу тишины в зале! — мужчина вновь ударил молоточком, чем заставил присяжных замолчать. Малфой навострил слух. Он не собирался делать этого сегодня, однако дело приняло интересный оборот. — Это серьезное обвинение, мистер Малфой. Какие вы можете предоставить доказательства? — Доказательства? — Драко мотнул головой, колыхая душный воздух. — Было недостаточно моих показаний Чарльзу Руа несколькими неделями ранее? — Не думаю, что понимаю, о каких показаниях идёт речь. Зал наполнился всеобщим недоумением. Ни для кого не осталось секретом, что симпатии до сих пор на стороне судьи, а когда так случается, никому нет дела до правды. Тут как в спектакле: кто играет лучше, тому верят. Будь слова судьи хорошо отрепетированным блефом, Драко бы заметил. Заметил бы каждый, смотря настолько пристально, как смотрел парень, считывая каждое микродвижение мужчины в нескольких метрах над собой. А там — ничего, кроме скрытого замешательства. Руа умер не зря. Позволять таким козлам ходить среди других — преступление ничуть не меньше. — Простите, что перебиваю, ваша честь, — заслышав голос Минервы, Драко чуть повернул голову, чтобы женщина находилась в поле зрения. Профессор Макгонагалл привстала, обращая внимания суда на себя. — Я присутствовала при даче показаний мистера Малфоя в Хогвартсе. Я очень удивлена, что мистер Руа не передал вам протокол. Судья медленно вскинул брови. Неплохо было бы узнать его имя, чтобы ненароком не произнести… — Уверяю, суд удивлён не меньше вашего, — проговорил он торопливо, расправляя рукава своей мантии. — Мы наведём справки на перерыве, а сейчас предлагаю нам всем вернуться к обсуждению дела, — он сделал небольшую паузу, обращая своё внимание на девушку под своим пьедесталом. Она будто специально не поднимала головы, позволяя судье разглядывать лишь свою макушку. — Мисс Грейнджер, вы подтверждаете слова мистера Малфоя? В ту ночь Рон Уизли действительно применил к вам сексуальное насилие? Это стало моментом, когда Малфой впервые за сегодня испытал волнение, ведь Грейнджер молчала. Почти не дыша, она уставилась вовсе не на него — она смотрела сквозь, разглядывала спинку кресла, которая обжигала раненую спину. Она молчала, а он видел, как её пальцы украдкой сжимали ткань юбки, пока она металась в сомнениях: взглянуть на Уизли перед ответом или сделать это после, когда он, возможно, выбежит из зала или начнёт оправдываться. Грейнджер молчала, когда присяжные вновь стали шептаться, молчала, зная, что её слова могут стать очередным приговором. — Да, — осмелилась сказать она. Девушка откинула волосы с лица, быстро продолжив. — Но он не отвечал за свои действия. — Что вы имеете в виду? — очевидно замялся судья, сминая губы в присущей себе манере. Украдкой выдохнув от согласия девушки, Драко пытался распознать смысл её слов, которые настигли его внезапно. Он проследил, как Гермиона поднялась на ноги, оправила сидящую на плечах темную вязаную кофту, которую часто надевала в Хогвартсе. Этот предмет одежды выглядел на ней бременем давнего прошлого, ведь под изменившемся девичьим лицом смотрелся до ужаса чужим. — За пару часов до происшествия Дафна Гринграсс подсунула ему бутылку с зельем, которое Рон выпил по незнанию, — заговорила девушка медленно, стараясь контролировать свой голос, который от этого звучал немного глухо. — Мне неизвестно, какое зелье находилось в бутылке, но оно было выбрано не случайно. Перед тем, как у Чарльза Руа случился сердечный приступ, он, раскаиваясь, рассказал мне о том, что самолично помог Дафне в этом деле. — Кто-нибудь может подтвердить ваши слова? — встрепенулся судья, прерывая звуки оханья зала. — Да, — Гермиона чуть вскинула подбородок, указав этим жестом в сторону мужчины в самом верху зала. — В моей палате находился его подчиненный. Он всё слышал. Драко не успел одуматься. Она сказала «раскаивался»? Установивший в Министерстве свой антигуманный порядок человек не мог раскраиваться. Можно предположить, что он и слова такого не знал! Грейнджер блефует. Парень понял это, когда в десятый раз за сегодня посмотрел на неё, такую светлую и чистую для остальных, а она отвела взгляд. Каждый из них сейчас следует непонятному друг другу плану, ведутся на собственные убеждения, которые способны привести к хорошему исходу лишь по случаю невероятного совпадения. Но Драко спокоен. Если сердце не вбивается в рёбра, подчинившись, значит он не теряет контроль. — Мистер Брук, вы подтверждаете слова потерпевшей? — продолжает судья. — Да, ваша честь, — широкоплечий мужчина поднимается на ноги, и снизу кажется, что он оказывается почти под потолком. За счёт его немаленького роста, заметить очевидца можно из любого конца зала. Громкий, глубокий голос соответствует внешнему виду. — Мне самому до сих пор сложно поверить в то, что Чарльз Руа смог так поступить. — Но я хочу отметить, что никакие обвинения в сторону Рона Уизли накладывать не стану, — возникшую паузу Гермиона решила использовать по-своему. Лишь после этих слов она позволила себе расслабить плечи и опуститься на своё место, преданно ждущее, когда же девушка вновь вопьётся лопатками в спинку кресла. Она стала похожа на свечу, вылитую из белейшего воска, на чистейший хрусталь без чувств, эмоций, голоса, даже того внутреннего «я», что никогда не замолкает. Драко решил, что, окинув взглядом сидящего в другом конце зала онемевшего Уизли, он сделает Грейнджер одолжение. Рыжий выглядел ничуть не лучше, он — загнанная в угол мышь под увесистой долей осуждающих взглядов в спину. — С этим мы разберёмся позже, мисс Грейнджер, — судья не выпускал из рук молоточка, словно тот был приклеен к ладони. — Мистер Малфой, продолжайте. Это было странно. Реальность — не допрос, который Драко устраивал себе ночами напролёт вместо сна, когда пытался объяснить, почему спас её тогда. Ответ всегда был одним, не менялся под грудой убеждений о том, что так поступил бы каждый, найдя полуживую девушку на полу богом забытой комнаты в кровавой простыни. Он хотел искупления. Хотел доказать себе, что может быть человечным, что может позволить чувствам одерживать верх. — Когда я нашёл её там, в пустой комнате для прислуги, после случившегося… — в один момент мысли парня раздались словами, исходящими посредством совсем не присущего ему голоса, излагающего правду. — Ни один человек не может сделать ничего, что заслуживало бы такой моей реакции, но то, что сделал он… — замялся Драко, вглядываясь яркую картинку прошлого перед глазами. — То, что сделал Рон Уизли тем вечером… От мисс Грейнджер я узнал достаточно, чтобы избить его следующим утром на глазах у всей школы. — Вам захотелось правосудия? — спросил судья, чем выдернул парня из воспоминаний. — Я усомнюсь в адекватности каждого, кому в той ситуации не захотелось бы правосудия, — прошипел тот. И в тот момент, когда не последовало ответа, в отсутствии жалкого кивка, который обозначил бы немое согласие, Драко понял тщетность попыток. Он осознал, что дал им то, чего все так ждали — оправдания, которые непременно используют против него. Скажут, что не сожалеет о содеянном, согласятся, что опасен для общества, что ничем не отличается от своего отца. Мысли об этом накатили настолько быстро и беспечно, что не оставили ни малейшего шанса бороться, отключили голову, слух, и парень даже не испытал чувства предвкушения, когда судья спросил Грейнджер о побеге. Давно знакомая, забытая стараниями пустота вернулась внутрь. Стало противно пытаться вслушаться в слова Герм… пострадавшей, так они её теперь называют. Таковой она навсегда и останется, когда ему вынесут уже подготовленный приговор, наплевав на слова каждого в судейском зале. За исключением министерских, конечно же. — …все совершают ошибки, о которых потом жалеют… А он ведь он по-прежнему дома, когда она стоит впереди, затирая залу что-то о прощении. Слова стали не важны. Единственное, что имеет смысл — её голос. Впервые он настолько спокоен за долгое время. Та неделя вдали от Малфоя несомненно пошла ей на пользу. — …Драко сбился с пути… Верно. Нельзя починить то, что разбито, забрать произнесённые слова назад, найти надежду в безнадежной ситуации, вытащить его из-под развалин, в которые парень сам себя загнал. И он не жалеет. Нарисовавшиеся на глазах Гермионы почти незаметные слёзы не смогут остановить эту цепную реакцию. Когда она сказала, что живёт им, было больнее всего от осознания: малфоевская игра в искупление перед собой вышла из-под контроля. — «Принять и простить» было моим шансом стать человеком, который ему поможет. Был бы он сильней, произнёс бы вслух самое честное, самое искренне прости И навсегда покинул бы её.

***

— Существуют формальности, Гермиона, — попытки Джинни достучаться до подруги вновь оказались тщетными. — Они не могут просто взять и отпустить его. Это противоречит судейскому кодексу. Плевать на всё. Плевать на кодекс, на судью, на присяжных, на этот мир, если всё скатывается в неизбежность. Гермиона зарылась пальцами в волосы, едва не выдернув пряди с корнем. — Я понимаю, но это же абсурд! — воскликнула она непривычно громко для себя, чем привлекла взгляды многих всё в том же коридоре, где они ожидали продолжения заседания. Она продолжила чуть тише, но не сбавляя напора. — Весь этот суд — притянутая за уши история, и будь на месте Драко кто-нибудь с менее сомнительным прошлым, на это дело закрыли бы глаза! — Он угрожал тебе, забрал против воли, — Гарри вновь одарил её плечо теплом своей ладони, и девушка сдержала себя, чтобы не дернуться в попытке вырваться из-под этой легкой хватки парня. Ничего больше не помогало прийти в себя. — Это срок. Им кое-как удалось сбежать от толпы журналистов, заполонивших этаж. Девушка напрочь забыла о том, что существует завтра, в котором она обязана будет наткнуться на десятки статей о себе, обрамлённых многочисленными фотографиями с собственным прикрытым руками лицом. Неужели никто не замечает, как всё рушится? Слабости не осталось. Она чувствует всё до последней эмоции, сравнимой с безумством от безысходности, когда пропускает мимо ушей многочисленные слова Гарри и Джинни, продолжая сжимать волосы у корней. Времени на слёзы не осталось. Пятнадцати минут оказалось слишком мало даже для того, чтобы попросту отдышаться, убавить пыл кипящей крови, которая забурлила пуще прежнего, когда она вновь оказалась в зале суда. Предназначенное девушке место всё то же — под судейским пьедесталом, но она хотела бы сидеть дальше, лучше всего — за дверью, чтобы не слышать приговора. Больше всего её раздражало спокойствие Драко. За прошедший час заседания она мысленно обозвала его эгоистом ровно восемь раз, пусть и неоправданно, делая выводы лишь по его полному смирения лицу. Да, он бесспорно эгоист, если смирился. — Старшина присяжных, вы вынесли вердикт? — судейский голос обжёг слух. Каждым своим ударом сердце отбивало похоронный марш, когда девушка подняла уткнутое в колени лицо. — Да, ваша честь, — ответил единственный мужчина, стоящий среди занявших свои места присяжных, в лицах которых Гермиона устала искать надежду. — Что вы решили по делу Драко Люциуса Малфоя, обвиняемому в насильственных действиях по отношению к Дафне Харриэт Гринграсс и Рону Билиусу Уизли? — Мы признаём подсудимого невиновным, — озвучил мужчина без заминок, чем позволил теплу проникнуть в охладевшие пальцы девушки, которые она незаметно сжала в тугие кулаки под кофтой. Но дыхание не проступило. Всё тот же эгоист, всё тот же Малфой сидит на своём месте, не изменив простоте на собственном лице. Мерлин, ей всё же следовало бы его ненавидеть… — А что касается пункта о похищении? — голос судьи не переменился. Он всё такой же сухой и чёрствый. Гермиона отдала бы жизнь за ответ присяжного с предлогом «не», и пусть Малфой только посмеет не сделать того же. Она станет спасителем, который готов починить то, что разбито, который не обратит внимания на сказанные слова и найдёт надежду в безнадежной ситуации. — Мы признаём подсудимого виновным. Смерть сейчас была бы милосердием. Но для того, чтобы умереть, нужно быть как минимум живым внутри, а девушка лишилась этой привилегии. Пересохшее напрочь горло иссохло опять, когда она вновь и вновь повторяла в голове слова главы присяжных и не находила в них заветного «не». — Каков приговор, ваша честь? — Это дело принимает весьма трагический оборот, но я должен выполнить свою работу… — судья нахмурил брови, вяло потирая переносицу, пытаясь скрыть нарисовавшиеся на лбу морщины. Вид зала неумолимо темнел при взгляде на Малфоя. Пусть хоть попытается… Разве он не видит, как она иссякает на глазах? — Постойте, — голос Драко разлился обезболивающим в крови. Закусив губы, парень резко встал с места. — Использовать Гермиону Грейнджер в качестве помощницы при побеге было не моим главным мотивом. — Вы дали ложные показания? — Нет, — помедлив, Драко сделал пару шагов вперёд, всё не опуская головы. — Я не договорил. Судья чуть прищурился, следя за тем, чтобы парень не позволил себе сдвинуться с места. Стоящие у выхода охранники дернулись, но мужчина остановил их поднятой рукой. — И каким же был ваш главенствующий мотив при осуществлении похищения? Гермиона задыхалась от бездействия. Малфой, как никто другой, знает о том, насколько она боится темноты, насколько боится встречать там своих демонов, их голоса, которые твердят, что всё будет плохо. Это его ответственность за её жизнь, которую он принял добровольно. Он прекрасно понимает, что, забрав себя, сведёт её в могилу, на два метра под землю. Не меньше. Драко скажет правду, несмотря на обвинения. Он скажет правду, которая всех поразит. — Так, чёрт возьми, случается, что люди меняются. Что находят то, ради чего стоит жить дальше. То, за что стоит бороться, что отключает голову, что среди поганого мира имеет смысл, — парень прикрыл ослеплённые ярким светом глаза, чтобы не так жгло. Сглотнув сипящий в горле ком, он впервые за сегодня позволил себе опустить подбородок. — Я нашёл это. Я нашёл её. Эта улыбка. Эта чёртова улыбка, ради которой не стыдно умереть. — О ком вы говорите, мистер Малфой? — О Гермионе Грейнджер, — под прикрытыми глазами появилась едва заметная измученная усмешка. — Я люблю её, если до кого-то ещё не дошло. Той ночью меня одолел страх навсегда её потерять. В этот момент Гермиона возненавидела его самой чистой и неподдельной ненавистью. Всё оттого, что не сказал раньше. Он эгоист в десятый раз, если решил признаться чуть ли не у её могилы. — Я смотрю на вас и вижу умышленное неповиновение, юношеское безрассудство, — звучал судейский голос над головой, а ей было плевать. Единственное, что занимало голову — желание дать Драко пощечину за всё, что заставил испытать. — Чувство любви такому, как вы, никогда не испытать. Прошу не врать суду, мистер Малфой, и принять приговор… Мисс Грейнджер? Она подхватилась с места под недоумевающими взглядами зала. — Мисс Грейнджер, что вы делаете? Пустые вопросы, пустые люди не смогли изменить её решения. Борясь с дрожью в ногах, Гермиона преодолевала жалкие метры под звук оглушительного биения собственного сердца. Ошибка, ошибка, ошибка. Кричало оно, но, оказалось, слишком тихо. Никакое заклинание больше не обманет. Она поняла, что любит. Любит не только за то, кто он, но и за то, что его присутствие делает её настоящей. — Вам нельзя… — закричал судья сверху, но знал бы он бесполезность своих слов… Гермиона собиралась совершить идеальное безумство. Если это их последняя встреча, если суд вынесет ему приговор, если все брошенные усилия тщетны, пылают в костре несправедливости жестоких судеб… Если это конец, то он обязан быть красивым. Гермиона оказалась прямо перед ним слишком быстро. Драко не успел спросить, что она творит. Одно движение её губ решило его судьбу. Грейнджер его поцеловала, и он не был бы собой, если бы не ответил на это аккуратное прикосновение рта трепетным движением губ под раздавшийся в зале суда гул многочисленных голосов.