Недетские игры

      Едва ощутимая прохлада проходит по телу, начинаясь где-то от туловища, доходя до шеи. Дрожь, не то от свежего воздуха, не то от адреналина заставляет заглянуть в бездну, в кромешную темноту. Конечно, не в буквальном смысле – солнце пусть и заходит, оно весьма хорошо освещает всё вокруг.       Вдруг сзади его подзывают, и впервые за долгое время он поворачивается, чтобы увидеть его. Некий оплот надежды, в который он поверил.       — Томас! — взгляды встретились. Серые глаза выражают усталое беспокойство, иные – отрешённость, как если бы здесь его и не было. Тяжелое дыхание вырывается из уст парня, видимо, он очень торопился, чтобы добраться до сюда. Здесь он прежде не был, но уже отсюда почувствовал особенный контраст – красивый закат, отражающийся в пустых, даже мёртвых глазах пока что живого человека.       — Скучно это всё, — вырвалось столь приевшеесе описание не столько ситуации, как очередного бренного дня. Неспешно парень пошёл в сторону того, кому он доверился, хватая закрытый чехол с гитарой, – даже не открыл, ибо сегодня слишком тихо внутри. Безмолвно, ноет, пусто. — Утомительно.       Торд поджал губы, облегчённо вздохнул. Он этого не покажет, но внутри рад, что исход такой прекрасный. Как и во все другие разы, впрочем. Как и в самый первый, когда их судьбы, кажется, переплелись на короткий, но счастливый срок.       — Ты меня с ума сведёшь! — тёплые объятия и прохладный вечер. Мир полон контрастов.       Постепенно луна сменила солнце, а крыша осталась позади, и они сидят в кафе. Тёмные улицы освещены фонарями, чёткий запах корицы от выпечки и кофе щекочет нос, а внутри проносится ураган эмоций, глушимые сотней мыслей. Разговоры ни о чём, пусть и раздражают, стали чем-то обыденным, что оба ждут услышать поддержку и очередную случайную жалобу. Так они и живут.       — Я так завидую некоторым людям, — начал Томас, помешивая свой кофе. Взгляд устремился в сторону окна. Эстетично. Если бы Торд это сфотографировал, то наверняка бы эту пикчу опубликовали где-нибудь в депрессивном паблике, а может подали с какой-нибудь заумной цитатой. — они так беспечны, стремятся к своим целям, поддаются своим желаниям и эмоциям, почему не могу я? Может, был бы я глуп, то ощутил вкус жизни?       Торд не ответил, только потупил взгляд, мимолётно взглянул на парочку снаружи. Они счастливы, кажется. Завидно от всей той радости и искренней любви в глазах.       Кому-то достаётся лучшее, а кто-то довольствуется лишь актерской игрой. Ведь... эти отношения, их отношения так абсурдны и смешны, что по ним можно было бы написать комедию. Отношения, построенные на лжи и взаимном уничтожении, столь прекрасны, будто увядающая роза – даже будучи почерневшей, всё такая же притягательная.       Эта ночь закончилась так банально: страсть и похоть, множество засосов и громкие стоны. Даже после всего нависает чувство огорчения.       — Эй, Том, — подозвал Ларссон. Нет ответа. Он неохотно, ощущая слабую боль и усталость, повернулся, чтобы встретить умиротворённое лицо. Спит. — ох, снова. Тогда... спокойной ночи.       Недовольный стон исходит с уст, и норвежец с трудом приподнимается на локтях и опускает ослабшие ноги на пол. По правде, он не знает, что хочет донести до Томаса, но знает, что это нечто важное. Но мир смеётся над ним, и каждый день похож на предыдущий: душ, учёба, очередная встреча, секс и так по кругу. Во всём этом будто нет места для искреннего разговора.       — Мда, и взаправду утомительно. — клуб дыма испарился во мраке ночи. Грудная клетка слегка сжалась – слишком большая затяжка. Забавно, как какой-то один большой химический набор способен так расслабить тело и отвлечься от надоедливых мыслей. При том, всё это дерьмо сажает на цепь.       Бесцельно прожигать жизнь похоже на пытку. Нет стимула, нет причины продолжать двигаться, незачем просыпаться. Сколько не ищи, Торд не мог найти этот повод, а Том... кажется, словно перепробовать все способы прекратить страдания и является его недостижимой целью, только парень задаётся одним вопросом: что будет в конце? Будет новая цель или же...

***

      — Эй! Подожди! — окликнул Риджуэлл, по чьему телу волнами проходит дрожь. Несмотря на бездонные глазницы, наблюдатель приметил, что что-то изменилось, будто... — Почему?.. Я не помню всего этого и...       В голове пронеслась картина в красных тонах и ужасающе пугающей тишине. В безмолвии, сжимая горло в последней попытке продлить жизнь, он последний раз окинул взглядом Томаса прежде, чем его взгляд стал стеклянным, а кровь больше не сочилась по подбородку. Очередной труп, так что Томас только насторожился, игнорируя то, что пронеслось в глубине зрачков; то, чего не был в состоянии понять и боялся.       — ...Значит, мы были связаны ранее. — сухо, точно без всяких эмоций костатировал Риджуэлл. Наконец, у него появились догадки насчёт всего, но единственный человек, за которого он мог ухватиться, погиб.       — Да-да, были. Но это и не важно, ведь он даже не помнит тебя. Да и ты его даже не вспомнил. Хотя... знаешь, частенько перед смертью вся жизнь проносится перед глазами, думаешь, этот случай исключение? — подстёгивал голос парня, на что он даже не реагировал. С момента прозвучавшей правды тот не дал повода даже подумать о скорби или сожаления. Пустота. — Каково это потерять человека, которого ты любил? Можешь не отвечать, я не пишу детектив, в котором бы излил подобную ситуацию. Но, знаешь, довольно комично... он умер с мыслью о тебе, а ты с отвращением посмотрел на него. Мда, как жестоки стандарты современных отношений.       Если бы я оказался на твоём месте, то вспомнил бы ли я тебя и прошлое? Те рассказы – правда? Тогда...

Британец нажал на курок.

Бам

      Тело с глухим звуком ударилось, пятно крови окрасило в багровый рубашку и зал погрузился в единый вой из боли и отчаяния. Нет, они скорбят не по нему, а потому, что боятся той же участи.       — М, как занятно, — во всеобщем хаосе даже не слышны динамики, но того и не требовалось – зрелище куда интереснее, и прерывать его нет смысла. В конце концов, как он и хотел, разнообразие.       Риджуэлл опустил пистолет, и с гнетущим волнением ожидал, что же скажет их мучитель. По идее, он не может рассчитывать на милосердие или защиту от гневной толпы, как если бы началось народное восстание против бездумного правителя. И когда уже его схватили за воротник и замахнулись, всё затихло, и прозвучало аплодисменты.       — На моей памяти первый случай, в котором испытуемый поступает так жестоко! — начал голос, после чего раздался недолгий хохот. Явно представление стало поводом для того, чтобы задуматься о честности поступка. — Ах, жестоко и по правилам... Коннор, помнишь же, что насилие запрещено? Это последнее предупреждение, далее – смерть. Да, можете кричать, что он убил одного из ваших, но... разве я говорил, что нужно обязательно целиться в себя? Буду честен, я слегка поменял правила русской рулетки, просто некоторые детали предпочитаю оставить в тайне, но всё же намёк я вам дал: валына ходит по кругу, пока не выстрелит. Ни слова и намёка о самоубийстве. — Да ты... сука! — Том отчётливо услышал хруст костяшек кулака. Он бы и не против получить удар, ибо на уровне морали понимает, что поступок его достоин презрения. Но, как и следует ожидать, всё идёт иначе, чем хотелось бы. — Он убийца! Какая тебе выгода от этого?! Или, быть может, вы сотрудничаете и покрываете друг друга, а?! Отвечай!       Тишина длилась недолго:       — ...Надо будет вести правило на громкость, а то ещё разбудете моих соседей, а иметь дело с полицией мне не больно хочется. Мда, и, правда, какая мне выгода с этого? Всего лишь цель моих исследований и причина, по которой вы до сих пор здесь. Не представляю, как естественный отбор обошёл вас стороной с таким-то интелектом. — монолог был прерван зевком, по ощущениям, не наигранным, а самым настоящим.       Значит, ты всё таки устаёшь и нуждаешься во сне не меньше, если не больше нас. Оставишь нас без присмотра?       — Итак, вы видели который час? Ах, да, у часов же сели батарейки, значит, скажу сам: уже далеко за полночь, и я хочу спать. — будто по сигналу, все глаза устремились в объектив и загорелись неким огоньком надежды. — Продолжать игру нет смысла, ведь теперь все будут целиться в неприятелей, а особенно в беднягу Томаса, хотя это именно он сейчас убийством прервал последуюшие две смерти: его и чужую. Считайте, что вы пережили сие испытание. А теперь возвращайтесь в те комнаты, в которых вы переодевались, – не оставлять же мне вас без мягкой постельки. И да, вдвоем в одну комнату не заходить, даже если вы одного пола, а то некоторым не принципиально с кем.