Глубина твоих винных глаз

      Гоголь, естественно, это нудное вступление слушать не стал, ибо придерживался правила, гласившего, что засорять голову всякой ерундой не нужно. Вполне обыкновеное и нужное правило для современного человека, особенно в период большого потока информации. Николай молча сел рядом с соседом по комнате и достал небольшой скетбук, даже блокнотик.       Вытащив из рукава простой карандаш с ластиком на конце, парень начал активно что-то рисовать и, увлекшись творческим процессом, утонув во вдохновении, не замечал других подростков.       Из сна Достоевского выдернул голос ведущей.       — Среди нас, насколько я знаю, есть человек, который часто тут бывает. Хотелось бы пригласить на сцену. Фёдор. Прошу, не стесняйся. — говорит ведущая, и зал на пару секунд замолкает.       У шатена никогда не было проблем с общительностью, скорее, проблема была скорее в желании общаться. Сунув руки в карманы, юноша встаёт со стула, и, под множеством взглядов направляется на сцену. Однако в душе надеется, что его так же торжественно не посадят за инструмент, как бывало каждый год.       Николай оторвался от своего блокнота и в замешательстве посмотрел на сцену, куда направляется Фёдор.       «Удивительно, Дос-кун такой необщительный, а в лагерь, получается, каждое лето приезжает?»— начал раздумывать Гоголь, но когда он заметил, сколько глаз устремлено на Фёдора, в душе будто что-то начало скрестись. Не просто скрестись, что-то полосовало парня изнутри острым лезвием, когда на Достоевского обратили столько внимания.       Николай всеми силами пытался держать себя в руках и не выкинуть какой-нибудь аморальной штуки. Юноша снова уткнулся в свой скетчбук, усердно рисуя, чтобы отвлечься и не слушать, не видеть всего происходящего.       — Не хочешь сказать нам что — нибудь, Феденька? Я думаю, многие впервые приехали сюда.       Со стороны может показаться, что Фёдору абсолютно наплевать на то, что происходит, но это и было его главной целью — чтобы все думали, насколько он, черт возьми, спокоен. Приходиться взять микрофон в руку, но лишь для того, чтобы сказать, что ему совершенно не подобрать слов и эмоции надо переживать самостоятельно. Федя буквально выдавливает из себя слова, потому что ненавидит расспросы. Но старшая вожатая быстро берет у него микрофон обратно.       —На этой смене вы обязательно сможете проявить себя. На неделе у нас будет конкурс талантов. Фёдор, ты же будешь участвовать?       И в этот момент шатен готов был поклясться, что его щеки на короткий миг, но вспыхнули.       К величайшему сожалению, Николай именно в этот момент отвлекся на некий посторонний шум в зале, ему не довелось увидеть даже намёка на смущение Фёдора. Однако, Гоголь крайне заинтересовался предстоящим конкурсом, и на секунду в его голове промелькнула мысль об участии. Разносторонне развитый блондин даже успел продумать своё возможное выступление всего за пару секунд повисшей тишины. В зале началось перешептывание по поводу конкурса талантов, особенно оживленно совещались девочки. Гоголь вздохнул и, внимательно следя за Фёдором, стал нетерпеливо ждать его возвращения на место.       — Я... Наверное?.. — отмахивается тот от ведущей, которая явно не собирается на этом оставлять свою «жертву» впокое.       — Ну чтож, раз наш Феденька участвует, то этот конкурс будет тяжким.       Выбив согласие из сдавшего позиции Достоевского, вожатая сдалась в ответ, разрешив ему вернуться на место, чем тот оказался ей несказанно благодарен. Игнорируя на этот раз скорее заинтересованные, чем ненавистные взгляды по максимуму, шатен поскорее вернулся к однокласснику, плюхаясь на стул рядом с ним и с огромным трудом подавив желание выпасть из образа, закрыв лицо ладонями. Щеки снова вспыхнули, но на сей раз Фёдор был искренне рад, что в зале полумрак и это врятли заметно.       Гоголь же в это время безумно радовался тому факту, что сидит рядом с Фёдором, потому что все время, все те несколько секунд, что Достоевский сидел снова рядом, Николай не сводил с него бешеных глаз и улыбался улыбкой настоящего маньяка, заметив пылающие щеки друга.       — Поразительно, подкаты тебя не смущают, а от обычного разговора с вожатой ты заливаешься краской по уши.— сказал Коля, все также не отводя взгляда.       — Подкаты это что–то отдаленно приближенное к телесной близости, это не должно смущать, ведь это естественно.       Фёдор обернулся к нему, прикусив нижнюю губу. Бесполезно было ругаться, возмущаться, или сопротивляться против своих красных щёк. Рука шатена легла на коленку Коли, без стыда скользнув по ней чуть ли не до основания.       — Тебя может смутить такой простой жест внимания?       Николай уже привык к таким действиям со стороны влюблённых страшеклассниц и некоторых парней, прямо рвущихся, чтобы переспать с эффектным блондином, поэтому подобное мало смущало уже опытного в плотских утехах Гоголя. Но сдержаться, чтобы не пошутить над этой ситуацией было не в силах юноши.       — Хей, Дос-кун, я тебе за поглаживание не отдамся~ — игриво произнёс Николай, бросив ещё в шутку пару тихих стонов, а потом расхохотался.       — Будь на моём месте кто-нибудь другой, точно бы стал красным, как спелый помидор, ха-ха.       — За такие глупости может отдаться только самая настоящая. Ладно.       Достоевский убрал руку, как ни в чем ни бывало пожав плечами.       — Всё эти физические ласки. Для меня в них нет чего — то заоблочного. Видимо, правду говорят — умру, переспав с какой — нибудь книгой. Я совершенно не понимаю гонения за тем, что бы кто — то кому — то вставил.       Юноша говорил абсолютно спокойно, и постепенно краснота спала с его щёк, возвращая привычное взору холодное выражение лица.       — Не обязательно гнаться, но для здоровья, да и просто для удовольствия можно иногда и принять ласки. Это поднимает настроение на какое-то время и стимулирует. Неужели ты никогда не испытывал возбуждения?       После этой тирады Гоголь резко замолкнул, а потом положил ладонь между ног Достоевского немного поглаживая плоть через ткань, через полминуты убрав руку, чтобы ненароком не получить удара, мало ли, как Фёдор отнессется к такому вызывающему и переходящему все границы поступку.       — Я...       Фёдор быстро умолк, не в состоянии скинуть чужую руку. Он буквально оцепенел от неожиданности, ощущая лишь беглый удар сердца и в какой — то момент прилив крови к паху. Не хватало, что бы Николай стащил с него маску, которую уже и без того старательно потянули вниз, пытаясь её владельца растормошить.       — Блять, Коля. — сорвалось с его губ прежде, чем шатен встал, извиняясь, и быстро скрывшись за дверью зала. Только холодный воздух, ударивший по щекам, смог хоть немного, но отрезвить его, приводя в чувство.       Гоголь только что увидел его настоящим. На этот раз Достоевский не стал сдерживаться, забравшись пальцами в волосы, а затем закрывая лицо руками.       Николаю понравилось немое оцепенение Фёдора, вся ситуация будоражила его сознание, которое уже во всю представляло откровенные сцены с разгоряченными телами в темноте. Гоголь хоть и испытывал боль, скрывал чувства, понимал состояние того или много человека, поведение Достоевского, его чувства ему было не под силу понять. Парень бесшумно выбежал за другом, подкрался со спины и крепко обнял Фёдора.       — Я хочу понять тебя…— выдохнул горячий воздух Коля на шею темноволосого.       — Не отстраяняйся…       Гоголь развернул парня лицом к себе, и, держа его за плечи, пристально, но с добротой посмотрел в аметистовые глаза.       — Я тоже хочу понять себя. Если разберёшься, прошу, объясни и мне тоже.       Его голос более не звучит так отстраненно, как обычно. Он переполнен напряжением, и от того срывается, ломается, слова даются ему с огромным трудом.       — Ты не прав. Я испытывал возбуждение, много, много раз. Но это имело насколько отвратные последствия, что я просто хочу забыть их, забыть свою природу, и никогда больше не чувствовать.       Николай взял Достоевского за подбородок и прятянул ближе к себе, заставляя заглянуть в свои глубокие разноцветные глаза.       — Ничего не говори. Просто молчи.— разглагольствовать сейчас было бессмысленно, и Гоголь это прекрасно понимал.       Николай крепко, но не причиняя боли хрупкому телу, сжал руку Фёдора и повёл его в корпус, не проронив ни слова по дороге.       Пропустив его в их совместную комнату, парень посадил темноволосого рядом с собой, прижимая к себе. В другой ситуации он бы не посмел так сделать: их близость переходила все границы личного пространства, но Гоголю было не до этого. Он метался меж двух огней: успокоить Фёдора, поговорить с нем, или же взять его прямо здесь?